Дверь была тяжёлой. Металлической, с облупившейся краской — такими, по мнению обывателей, обычно закрывают склады, а не места, где рождается музыка. Но Леона знала — музыка, как правило, рождается именно в таких местах. Пыльных, заброшенных, никому больше не нужных.
Леона толкнула её плечом, переступила порог и замерла.
Здесь едва уловимо пахло потом, старой древесиной и чем-то сладковатым — то ли забытый кем-то энергетик, то ли духи. Кажется, помещением активно пользовались. В углу громоздились колонки, оплетённые проводами, как спутанными змеями. На стенах — плакаты, которых она не узнала. Чужие лица. Чужая музыка.
«Тебя ждут. Приходи, послушай, поиграй» — слова Гильермо всё ещё звенели в ушах. Он говорил это будничным тоном, как будто речь шла о покупке продуктов. Так, словно ей не откажут. Не смогут отказать. Почему-то это раздражало. Звучало как подачка.
Она засунула руки в карманы кожаной куртки и огляделась.
Солист, ради чьего парада тщеславия всё и затевалось, был уже здесь. Мужчина, которого она до сих пор видела только мельком, когда Гильермо «случайно» завёл её в тот бар. Тогда она не рассмотрела его. Сейчас поняла: смотреть было на что.
Высокий. Пожалуй, даже слишком высокий. Светлые волосы, то ли выгоревшие в разные оттенки, то ли так умело прокрашенные. Человек, который всегда жил у моря и никогда не видел тени. Так, по крайней мере, кажется. Лицо — будто сошло с обложки журнала или любовного романа, который Леона никогда бы не купила. Костюм сидел на нём как вторая кожа. Он выглядел так, словно вышел из чужого сна — неправильного, слишком яркого, где всё должно было быть красиво и пусто.
Он смотрел на неё. Улыбался. Легко. Словно знал её сто лет.
Леона не ответила на улыбку. Просто прошла мимо к инструменту, стоящему в углу.
Синтезатор. На вид дорогой, солидный, тяжёлый. Клавиши кажутся чуть продавленными и затёртыми частым пользованием. Она провела пальцами по ним — звук был чистым. Слишком хорошим для такой комнаты.
Села на шаткий стул, выдохнула и положила руки на клавиши.
Она не знала, что играть. В голове была каша: злость, гордость, деньги, квартира, машина, мать, Гильермо, этот красивый француз с идеальными руками. Она хотела уйти. Но её пальцы начали играть сами.
Старая мелодия. Та, что она слышала в детстве, когда сидела на полу в гостиной поместья, пока мать говорила по телефону о том, как она устала. Та, которую играл её учитель музыки — пожилой мужчина с добрыми глазами, которого отец Карлос уволил за год до развода. Мелодия была печальной. О чём-то потерянном. О доме, которого больше нет.
Она не заметила, как сыграла до конца. Когда последняя нота затихла, в комнате стало тихо. Только тикали где-то часы — старые, механические.
Леона убрала руки с клавиш и уставилась в одну точку.
Она злилась. На него. На Гильермо. На себя. На мать — чаще всего на мать.
Если бы не Изабель, если бы не её измены, жизнь Леоны сложилась бы иначе. Она бы не стояла сейчас в этой грязной репетиционной точке, разглядывая чужой синтезатор и чувствуя, как внутри кипит раздражение. Но разве она просила Гильермо обо всём этом? Квартира. Машина. Группа. Всё это появилось не по её воле. Он просто решил за неё. Как будто не было долгих лет молчания. Как будто деньги могли стереть прошлое.
Но внутри неё жил другой голос — тот, что говорил: «Бери. Ты имеешь право. Он должен тебе за все эти годы». И этот голос был громче первого.
Она сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Злость была удобной. Она помогала не думать о том, как странно всё это — сидеть здесь, с идеальным блондином, и понимать, что не откажется. Не из-за ложной гордости и тем более не из-за матери. И она не собиралась отказываться от того, что по праву — не её, а той девочки, которую выгнали из дома в одиннадцать лет.
«Почему тогда так паршиво на душе?» — спросила Леона себя.
Потому что она привыкала. К квартире. К машине. К этому чувству, что кто-то о ней заботится. Она знала, что это опасно. Что рано или поздно придётся отдать. Вернуть. Расплатиться. Так всегда было.
Леона подняла глаза, встретилась взглядом с солистом, и внутри неё всё сжалось от раздражения — на него, на ситуацию, на собственную слабость. Она не хотела быть здесь. И в то же время не хотела уходить.
Леона снова посмотрела на клавиши.
— ¿Qué pasa, gran estrella de escala insular? — сказала она, не поднимая взгляда. — Начинаем или как?
