to be hero x :: x
без реальных прототипов
«ну, может, еще встретимся. встретимся, когда пойдет дождь».
это было... когда?
воспоминание казалось настолько далеким, как будто случилось не в мире, а невесомо соткалось из образов сна. Оно сложилось не столько событием, сколько эмоцией. Исполнилось канущим ладом разлуки с собой, когда дыхание шорохом вывело душу на выдохе и бережливо сложило ее в поцелуй.
«Прощай». - поворотом в замке, что уже не откроется. Касание — тонущий ключ в глубине, который тает во мраке медленно-медленно, стираясь порханием складочек рта, что приникли к другим словно в слабости жажды и голода.
как звали его? Кем был тот, с кем он, измокший в дожде, укрывался с украденной горсткой мгновений свободы? Ненастье скрывало его через время, туманя лицо наплывавшей водой, и было никак не связать разобщенности линий, способных вдохнуть узнавание в померкший портрет.
«Красивый». – Была его мысль, что возникла в просвете ресничного взлета. Он отметил, как тот аккуратно естественен; как ласкающе тонок его описательный тон; и насколько ему, утомленному светом софитов, приятно воспринять немного тоскливую сдержанность, воплощавшей сам город в отключенных вывесках. Он значил спокойствие. Означал безопасность ничем не томимой людской простоты. И, может быть, Найс позавидовал: с длины расстояния пройденный ступеней, когда небеса ощущались значительно ближе земли, уравняв в своих мыслях его неприметность с укрытием, которой можно умерить давление толпы. Пусть даже немного, рывками, с возможностью выбора: чередуя ныряние во мрак с устремлением к отмеченной солнцем поверхности. Показаться и скрыться, исчезнув туда, где гонящий взгляд оборвется подобно откушенной нити.
Найс сказал ему: «Верь в себя», разлучая их лица.
дождь исчерчивал время, ударяя по слуху секундным дробями, и он отслонился, спасая спонтанную легкость от вязкости, поймав в середине движения воздетую руку.
ему бы хотелось прижаться еще. Напастись своенравием воли как воздухом, до того, как уйти заглублением в сценарный чертог, но реальность уже проступала так явно, что было никак не сдержать вседозволенность грез...
«в глубине души... я хочу, чтобы дождь длился вечно».
в его настоящем, напротив, все стало излишне отчетливым. Немного путано, ярко, запятнано словно разлитым с далеких галактик неоном, где только лишь белый был начисто вымаран ластиком, спасавшим его от ошибок отсутствием проб. Но этот белый – его. Для него средоточие света отчеканено в чувствах конечным высказыванием. Оттого его белый совсем не в пример белизне, над которой лишь только рассыпались брызги всполошенных красок. Икс омывается ими как город ночными огнями. Его белизна для творения, она как натянутый холст на подрамник, над которой кисть не повиснет с неловкостью страха, а пробудит пустоту фейерверками всполохов.
он не то, что зыблемый образ в лоснящем ненастье. Касания Икса – утверждение: любви или власти, и поцелуи с ним – перебросом души, что близки ощущению хождения по грани. C ним дыхание бьется, а пульс перехватывается. Он оживляет как ток, пробуждающий то, что отчаянно валится в гибельность мрачности; Икс вырывает из шепота прошлое и щелчком изгоняет нависшее завтра. Неясно то ли он истязает, то ли, напротив, приязненно милует... Его свет ослепляет: Икс скорее уподобленный призме, изгибающей материю мира как линию и разветвляющий в сложный простые цвета. Он вынимает из Найса годами замолчанное, щербя его маску с неспешным изыском, и извлекает на трапезу взгляда такое, что тот бы и сам не хотел отыскать у себя.
конечно, теперь для него все сложнее увенчанных каплями легких касаний, но с ним Найс хотя бы не тонет во внутренней мгле.
это история о том, как луна пытается казаться солнцем, а солнце – луной; про то, как то, что сияет – хочет выглядеть блеклым, а то, что блекло – стремится сиять изо всех сил.
заявка предполагается в пару, и я могу предложить использовать зарисовку из нее как отправной пункт отношений: что-то, что соединило их в прошлом будто случайно, однако оставило свой неизгладимый след на дальнейшей жизни обоих. Момент, когда Икс еще сам не был героем, а Найс, уже будучи айдолом, как раз готовился им стать. Они столкнулись, не зная друг друга, сведенные вместе дождем, от которого, не сговариваясь, отыскали одно и то же укрытие, вероятно, находя его так же от личных забот. Может, был разговор? Может, нет? Найс поцеловал его из протеста. Актом собственной воли, сделав то, чего захотелось пусть и спонтанно, но искренне. Он не знал, что тот незнакомец и сам однажды станет героем. Не может соединить воедино два образа, не узнает его, когда впервые встречает Икса, вот только в сознании Икса все отчетливо сложено. Возможно, он не раскрывает этого сразу, а наблюдает, присматривается; сличает то краткое, настоящее, с длительным вымыслом, и что-то увлекает его и тогда, и сейчас, сцепляя их судьбы сильнее, чем с кем-либо кроме...
каст и общий сюжет не планируются, я надеюсь оставить нам свободу пробовать разные варианты, в том числе в далеких от канона ау, перебирая их как соприкасающиеся, но не похожие друг на друга жизненные сценарии. Думаю, вместе мы найдем то, что нам больше всего откликается. Также понимаю, что мы живем в прогрессивное время, но я все еще ценю живой, пусть несовершенный, творческий голос, чем совершенное писательство с помощью ии, поэтому прошу вас обойтись без него для написания постов.
все основные моменты обсудим уже в личном порядке.
vash' bozhestvenny post
он бы очень хотел его полюбить. Чувствовать эту любовь как решимость, что была бы способна зажечься в груди, ставая той силой, какую ему полагалось отыгрывать. Не сейчас, но когда-то. Когда соразмерные чувства казались всего лишь сценическим вымыслом, рисуясь его выражением так же, как телом писался порядок фигур. Любовь была для него приукрашенной. Звучала как пение. Она была ярче всей существующей в мире естественности, соткавшись из света молитвенных чаяний. Была поэтичной конструкцией, плодом коммерции. Ей был сложен идеал, недоступнее прочей земной совершенности, и Найс ощущал ее дальше библейского Рая.
любовь должна была быть освещающей, теплой. Душа от нее непременно размякла бы, томимая чувствами в солнечных днях, и лицо исполняла бы нежность спокойствия, возникла бы легкость наплытия дремы, и было бы сердце приятно взволнованно, а мысли приладил бы тихий порядок.
при виде Икса он испытывал что-то другое: то было тяжелым, надрывнее плача. От него все сжималось, ему было больно; он представал оголенным как будто в отсутствии кожи, и недостатки в нем обострялись так явно, что жалким казалось значение достоинств. Он был несущественным. Он весь состоял из изъянов. Укрыть их бессильными были любые покровы. И, не щадя его, Икс всегда непреклонно распутывал кокон, в котором, в уродстве своей незаконченности, таилась личинка, не смогшая стать мотыльком...
он оставлял его обнаженным. Больше, чем просто лишенным одежды, срываемом в страсти уродством облоя. Икс видел в нем слишком много. Ему открывалась та правда, какую Найс зарывал в малодушном низовье, и даже молчание его прикасалось как палец, цепляющим взвесь откровений чекой. Он вспоминал что-то очень далекое, старое... Не случай, но чувство, овившее время стыдливым обводом. Оно написало его человечность столь хрупко, таким уязвимым отсутствием голоса, что она проступила болезнью, которой, с трудом излечившись, он снова был болен.
ему бы хотелось любить... Быть не только любимым, но также влюбленным, проживая не трепет срывавшихся слез, а стойкий и сильный прилив вдохновения. Найс не знал о любви и примерял ей примеры знакомых им образов. Он искал в себе легкость, что была бы сродни опьянению, но рядом с Иксом постепенно утратил само понимание покоя. Даже от мыслей о нем он получал неизменный укол в подреберье. Найс был восхищенным, ничтожным. Икс постоянно сбивал его с толку, меняяcь в ответе на тот же вопрос. Он то привлекался, то был отстраненным. Икс молчаливо гнул брови в спокойное «что?», и Найс начинал ненавидеть предметы, к которым тот прикасался, не тронув его. Их отношения были игрой. Вряд ли большим. Между ними цвели поцелуи в отсутствии имен и мысли стирались под жаром ладоней. Найс поддавался рукам, низлагаясь на простыни, раскрытый под ним точно в снятой обертке, и дрожь предвкушения казалась симфонией, где ритмы подхватывал считанный такт.
наверное, он вел себя легкомысленно. Возможно, он сам задавал этот тон: что в близости не было нужной серьезности, маня ее чаще, чем звало влечение. Не прямо, но взглядом, но жестом, но нежностью голоса. В довольно прозрачных, но осторожных сигналах. Желая при этом совсем не интимности, а просто придать неотрывность глазам. Найс просто хотел любования собой, равняя их ранги, что были расставлены дальше, чем номером в рейтинге, и поместиться частичкой в чужом идеале.
он понимал, что Икс не любил его. И Найс не любил его тоже. Смотря на него, не дошедшего в спальню, он только испытывал странную грусть. Найс стоял за линией света, шагнувши из смеженной области кухни, и мысли его распрямлялись вдоль тела, что расчертило руками-ногами диван. Сказал себе: «снова». Не с ним, не в кровати. Уснувши в арктичном свечении экрана, за которым повиснул пропавший сигнал.
- Как чутко ты спишь.
шорох тотчас же сомкнул в его выражении все линии. Взгляд притаился в щелях. Подобно ему, изгибалась улыбка.
– Выпьешь чего-нибудь?
может, останется спать. Возможно, смолчит, или встретит отмашкой. Поднимется, встанет, решит пройти мимо, приготовит сам чай или кофе, или отыщет в шкафу сбереженную банку – не важно, тот обойдется без ложной заботы, что рвется из Найса бездумным инстинктом.
ведь Найс не любил его. Любовь была незнакомой во всех своих формах. Она казалась ему нежным вымыслом, возникшим чуть раньше, чем вывелось слово. Была просто выдумкой. Еще одним образом, которых даже под крышей уже оказалось так много, что мебель вокруг представлялась честнее. Но Найс выделялся даже средь них. Он – живущий всегда чьей-то жизнью, в чужих квартирах на чужих этажах, сменивший холодную строгость хозяина на нежную властность, что одновременно спасла и разрушила; Найс, не знавший, кем именно был и чья, в самом деле, тогда оборвалась история, и точно ли взглядом в тот день провожалось падение или это сознание пыталось ослабить реальность прыжка...
Найс, что стоял перед ним, до верха запахнутый в притворство, и считавший, что если бы он полюбил, то и Икс полюбил его тоже.
