Февраль уже успел позабыть, что после удачной подлости Ноября, истребившего часть его семьи, выросли целые поколения людей, видевших атрибуты зимы лишь в книжках — да и то лишь те, кто относился к знатным семьям. Остальным, кому повезло меньше, доставались лишь смутные рассказы, передаваемые в сказках от стариков. Месяц не сомневался, что многие истории были приукрашены в дурную сторону. Он и сам слышал подобное, когда изредка выбирался в города. Слышал, как Декабря называли истинным злодеем, засыпающим снегами деревни, чтобы те не успели собрать урожай; слышал громкие обвинения в адрес своего брата — дескать, это он виноват в голоде, недороде, а некоторые особо ушлые мужики умудрялись свалить на одного из времён года даже то, что князья выставляли слишком высокий оброк.
После таких слов Февраль еле сдерживал гнев, чтобы не потратить свою магию на то, чтобы засыпать такое поселение снежным покровом в назидание за длинные и червивые языки. Но растрачивать силу подобным образом, зная, сколько времени уйдёт на её восстановление, он не решался. Безумство, агрессия и вспыльчивость в этом деле не возымели бы должного эффекта, а сам месяц мог потерять часть себя.
Реакция княжны удивляла мужчину. Он с опаской вновь ощущал чувства, подвластные людям — те самые, что ощущал много лет назад. Она цепляла его чем-то: своей непосредственностью, своей реакцией на окружающий мир, и от этого что-то внутри начинало пробуждаться, лениво потягиваться и отзываться, словно эта девушка была частью его мира, хоть и не являлась ни месяцем, ни колдуньей, ни ворожеей, ни кем-либо ещё, связанным с магией. Таких одарённых людей месяцы чувствовали на интуитивном уровне.
Из воспоминаний, больше похожих на раздумья, Февраля выдернули слова Яры.
— Настоящее волшебство, в Ренске такого не увидишь! Увидеть бы ещё хоть одним глазком снег, всегда мечтала об этом.
В словах девушки слышался восторг, такой искренний, на который способны лишь дети, ещё не утратившие наивности, ещё не познавшие всю «прелесть» взрослой жизни. И хоть княжна вступала в возраст бракосочетания, о чём свидетельствовали косвенные детали, казалось, она всё ещё держалась за свою искренность и доброту — даже сейчас, стоя перед ним в самом опасном лесу, среди бывших магических лис, перед тем, кого называли воплощением зла, мрака и обмана.
Яра с таким восторгом рассматривала иней, что колдуну стало стыдно за свой поступок, когда он заставил иней исчезнуть, в глубине его старой и уставшей души, ему захотелось увидеть её реакцию на настоящий снег. Придёт она в ещё больший восторг или же испугается того, чего никогда не видела, не ощущала и даже, возможно, в полной мере не осознавала?
— Такого больше нигде не увидишь, — с надрывом тихо прошептал Февраль.
Он понимал, что его братья не вечны и рано или поздно растворятся в естестве этого мира, канут в небытие, чтобы их места заняли другие. Но потеря зимы создавала такую боль, для описания которой не хватит ни эмоций, ни слов.
Мужчина не понимал, зачем вообще поддерживал этот диалог, и уж тем более не понимал, зачем, громко вздохнув, призвал огромные снежные хлопья.
Снежинки, не похожие друг на друга, кружась в такт неслышимой музыке, с поразительной легкостью пикировали с небес на пожелтевшие, уже начавшие гнить листья.
Они были крупные — такие хлопья обычно призывал Декабрь, когда начиналась его очередь правления. Именно таким снегом укутывались чёрные, убранные поля, чтобы с приходом Марта они проснулись от сна и были готовы к доброму урожаю.
Но медленная вереница спускающихся с небес снежинок не приносила должной реакции — не приносила она и удовлетворения самому Февралю, который видел снег ежедневно, но не такой, не знамение начинавшейся зимы, пускай даже хоть и на одной маленькой лесной поляне.
Не нужно было обладать особым слухом и обонянием, чтобы заметить, как княжна, потеряв изрядную долю адреналина (который, видимо, притуплял боль), была ранена. Такие твари, как ноябрьские лисы, были до жути прыткие существа; шансов, что их цель могла сбежать без трофеев в виде укусов и царапин, было крайне мало. Предположения подтвердились, когда княжна, морщась то ли от боли, то ли от отвращения, аккуратно стянула свой правый сапог. Хорошо, что Февраль стоял достаточно близко и видел всё это своими глазами: если бы он стоял чуть поодаль, то не смог бы заметить перемену эмоций на лице девушки, а та, чтобы побыстрее закончить встречу с самым опасным хищником данного леса, могла бы соврать.
На сброшенную с деревьев и оставшуюся после лис пожелтевшую листву начала капать кровь. Месяц скорее слышал и ощущал её, чем видел. Зрение у него было гораздо хуже, чем раньше, однако оно имело свои особые, необъяснимые свойства. Он словно видел всё хорошо, но недостаточно. Порой видел хуже, порой — лучше. От чего это зависело и когда появлялось — не знал даже он сам. Вот сейчас он рассматривает эмоции девушки, и, что удивительно, видит их, но предсказать её точный возраст не может. Сколько ей точное количество лет, было для него полной загадкой, которую он и не планировал отгадывать. А вот предметы в доме Декабря видел куда хуже. Возможно, всё дело было в освещении, а возможно, некое чувство само подсказывало ему о том, что происходило вокруг. А может, и вовсе магия восстанавливала глаза на тот период, когда он её не тратил. Вот сейчас вроде бы простые магические манипуляции, которые не должны были так сильно повлиять, — повлияли. Словно еле ощутимая пелена перед глазами передёрнулась и опустилась вновь. Отойди Яра ещё на полшага или шаг в сторону — и от неё остался бы размытый силуэт. Силы странно пошатнулись, и в ответ на это Февраль сгорбился чуть сильнее. Теперь его одолевали человеческие ощущения, такие как боль в спине и легкая слабость в ногах. В таком состоянии да еще и на чужой территории леса он определённо не донесёт девушку до снегов живой воды.
Пространство на поляне начало заполняться приторным металлическим запахом, смешиваясь со свежим духом перегноя от останков ноябрьских лис. Запах, а точнее вонь, стала невыносимой; на привычном лице Февраля, покрытом броней безразличия, проступило явное отвращение. Кровь продолжала капать на листву, и с каждой секундой, с каждым мгновением её становилось больше. Колдун окинул взглядом сброшенный сапог девушки. Из него еле заметной струйкой стекала кровь. В каком месте гончая его брата прокусила кожу, он не видел, но понимал, что лиса цапнула от души.
Прежде чем Февраль услышал голос Яры, полный тревоги и страха, он заметил, как её лицо неестественно побелело. Даже с его проблемами со зрением он разглядел, как эта белизна начала сменяться сероватым, землистым оттенком.
— Не знаю, но, кажется, всё серьёзно. Зубы у лисицы очень острые. Попробую перевязать рану, может быть, поможет.
Голос девушки был решительным, но что-то в его нотках не понравилось зимнему месяцу. Она словно успокаивала его или себя, но весь её внешний вид, запах крови на поляне и покрасневшая листва под ногами кричали, что обычная перевязка тут не поможет. Да и что дальше будет делать княжна? Сядет на лошадь и поскачет дальше? Дальше — куда? До ближайшего препятствия, которое лишь усилит кровопотерю и в лучшем случае сделает ногу непригодной для скачки, а в худшем — приведёт к потере сознания. Потом — падение с лошади и, вероятно, смерть.
Девушка достала из кармана обыкновенный носовой платок. Под пристальным, даже можно сказать, изучающим взглядом Февраля она начала перевязывать свою рану. Ее действия были сравнимы с попыткой остановить ручей рыболовным сачком. Платок быстро сменил белый цвет на алый. Попытка перевязать рану закончилась ничем и даже на секунду не принесла ожидаемого результата, напротив, лишь навредила. Колдун видел, как Яра слегка вздрогнула, а после качнулась, тем самым ознаменовав приближение потери сознания.
Мгновения, которые разделяли понимание и попытку помочь княжне, пролетели так быстро и стремительно, что когда княжна рухнула в кровавую грязь из мелких веток и опавшей листвы, месяц вздрогнул. Шум, издаваемый её падением, был таким громким в этой стороне леса, что птицы, дремавшие на ветках деревьев, шумно взлетели все разом.
Духи времён года были внешне похожи на людей, порой среди их эмоций и чувств проскакивали человеческие, некоторые его братья даже верили, что испытывали любовь, высшую степень привязанности и уважения, но сам Февраль не испытывал подобные чувства. Однако когда Яра, потеряв сознание, рухнула подобно мешку с редькой, мужчина испытал нечто похожее на стыд. Неужели он не мог предвидеть такой исход заранее? С его-то опытом жизни? Почему не остановил глупую княжну от опрометчивого поступка — ведь не попытайся она перевязать рану, она бы не наклонилась и сознание не потеряла. Но с другой стороны, что-то эгоистичное и собственническое ликовало: он мог бы напоить её живой водой, тем самым исцелив её раны, и при этом не отводя её на свою территорию леса, не разрешая чужаку нарушать покой природы.
Медленным шагом, слегка сгорбившись, опираясь на трость, Февраль подошёл к княжне. Девушка лежала на холодной земле, не шевелясь; из её правой ноги текла кровь, много крови. Прежде чем напоить гостью волшебной водой, нужно было узнать, какое количество ей требуется, поэтому мужчина, всё ещё опираясь на трость, опустился на корточки и руками попытался очистить рану от вытекающей крови. Удивительно, что от таких повреждений она не кричала и не причитала на весь лес, и не только не жаловалась, но и поддерживала разговор, да даже иней и снег успела рассмотреть.
План был простым: нужно было переместиться на зимнюю территорию, набрать замёрзшей воды и напоить ею княжну. Но успеет ли он сделать всё достаточно быстро, чтобы новые лисы, создание которых он блокировал своей магией, не возродились и не напали снова? Если бы Ноябрь непосредственно присутствовал на этой поляне, то заблокировать его магию создания гончих лис было бы проблематично, но сейчас его не было.
Руки Февраля, до самых запястий, были испачканы липкой, горячей кровью княжны. Даже если путь туда и обратно отнимет считанные минуты — оставлять её в таком состоянии было бы бесчеловечно. И в этой мысли таилась горькая ирония: он и не был человеком. Не должен был чувствовать этого тягостного стыда, этого внутреннего принуждения. Он и не должен был ей помогать — ни в истреблении лис своего брата, ни, тем более, в исцелении ран, добытых её же собственной опрометчивостью. Но внутри, в самой глубине, где дремала не человеческая, а какая-то иная, древняя совесть, что-то упрямо сопротивлялось. Что-то отказывалось бросить эту девушку одну.
Не позволяя себе больше ни секунды сомнений, Февраль, собрав остатки сил, которые не растратил на снег и блокировку магии брата, подхватил безвольное тело княжны. Оно оказалось удивительно легким и хрупким в его руках.
Перемещение между пространствами, доступное всем его братьям, на этот раз далось тяжелее обычного — ведь он перемещался не один.
Не рассчитав силы, Февраль вместе с ношей в руках рухнул в сугроб живой воды. Белоснежный снег, переливавшийся на солнце, мгновенно превратился в красную кашу от крови Яры.
Мужчина зачерпнул горсть снега окровавленными ладонями, пытаясь растопить его. Через несколько минут в его руках оказалась мутная, грязно-алая жидкость. Если княжна планировала жить, ей предстояло испить этой живой, но далеко не чистой воды.
Запрокинув голову Яры, Февраль попытался влить влагу ей в рот, раздвигая губы ребром ладони, чтобы не расплескать. С первого раза не вышло. Со второго — тоже.
В уме мужчины зазвучали глухие проклятья, и он вспомнил, почему в начале встречи так хотел спровадить девицу прочь. Даже без сознания она приносила ему ворох проблем.
Когда вода наконец потекла куда следует, тело Яры дёрнулось, издав хриплый кашель. Февраль быстро перевернул её на бок, чтобы та не захлебнулась.
Мгновенное исцеление не гарантировало мгновенного пробуждения, а оставлять человека в снегу было… неэтично, что ли.
Колдун несколько раз попытался привести княжну в чувство, но тщетно. Тогда, стиснув зубы, он переместил её в свой дом.
Оставив на кровати в комнате Января, он сам отправился в свою — нужно было отмыть с рук чужую кровь и дать телу передышку, которую оно так отчаянно требовало.