Город изменился за то время, что Бьерн обходил его по широкой дуге; и, боже, они с ним были в чем-то похожи – сейчас это чувствовалось так явно и ярко, что признаваться в этом даже себе было как-то неловко. Одинаковые уродливые химеры, порождения странного пространства, что Закария так удобно и лаконично окрестил Лимбом. События сгущались, закручивались смертельным водоворотом, Равенхауг перемалывали невидимые жернова, быть может, не времени, но какой-то иной силы. Все вокруг звенело металлическим запахом крови, тяжелым, влажным запахом нового рождения: земля, рейдеры, и вот, наконец, сам город. Что-то приближалось, и это что-то разыгрывало чудесную музыку – все органы чувств тянулись к ней с жадностью: так хотелось уловить, воспринять, понять.
Может, Бьерн припозднился с первенством, но сейчас, несомненно, оказался на передовой. И как же это было волнительно!

Он приподнялся на локтях, всматриваясь в полумрак бывшего класса, переоборудованного под палату. Все еще не верилось. Все складывалось – по крайней мере, пока, – так ладно, так точно, что казалось сном или чьей-то шуткой, что еще выйдет боком. Может, то сработала скромная, почти шутливая просьба Мура, что он обронил мельком, обновляя контракт перед уходом, срезая подушечки пальцев: дайте мне удачи, дайте мне выиграть время и отведите мою дорогу стороной от тех живущих, что еще могут меня узнать. Может, хульдюфок были ни при чем, и Равенхаугу просто не было до него дела. Кто его разберет?
Но Мур не спал; в этом он был уверен. С момента, как он пересек порог медблока, Бьерн так и не сомкнул глаз – весь был как взведенная пружина, готовая в любой момент распрямиться. Пока было не время и не место, и потому приходилось сдерживаться, останавливать себя почти физически: пальцы впивались в шерстяное одеяло, и со стороны это так походило на попытки справиться с приступом боли, что у женщины, заведующей всем здесь – пришедшей на смену Свейну или черт его знает, кому еще, ведь люди в Равенхауге порой дохли, как мухи, – не возникало вопросов. В ее статистике Бьерн был почти нормальным, предсказуемым.
Бьерн же задавался вопросом, кого же так сильно Руна ему напоминает.

Исландская ночь тянулась долго, и у него было время подумать. О всяком. Было время препарировать собственные чувства с той же тщательностью, с которой он бы подготавливал влажный препарат крысы, будь у него для этого средства или – хотя бы – интерес.
То, что Бьерн смог в себе нащупать, ему не совсем нравилось. Он был взбудоражен, и это лихорадочное возбуждение было понятнее всего; оно толкало Бьерна вперед уже столько лет, что исчезни оно вдруг – исчезло бы что-то важное, вдыхавшее в жизнь смысл.
Сейчас все его нутро, как по зову манка, тянулось к вести о Гнезде. Стоило сомкнуть веки, и перед глазами мелькали образы троп, уводящих глубже в лес – образы скорее звериные, чем человеческие, мутные и обрывочные. Бьерн чувствовал себя собакой, готовой сорваться с поводка за обещанием добычи, но с каждой попыткой рывка в горло впивался строгач, останавливая и возвращая в реальность.
Потому что у них с Катьей был уговор.
И где-то здесь лежала проблема. Где-то здесь что-то болезненно нарывало и сочилось гноем. Договор, конечно же, был священен – хоть что-то должно было оставаться значимым – и он выполнит просьбу, потому что таковы правила, хотя дела до катьиных людей ему не было никакого. И до причин, по которым они все заперли себя в городе – тоже, уж точно не теперь. Черт, да даже сама Лундберг уходила на второй план.
Почему-то это пугало. Какой-то слабый, придушенный голос говорил, что так не должно быть. Что он уже оступался здесь ранее – с кем? когда? – и что это закончилось плохо. Примитивный страх вытягивал дрожью по позвоночнику, а Бьерн никак не мог вспомнить, что заставляет внутренности так сжиматься. И не хотел вспоминать, не хотел смотреть.
Была ли то – смешно представить – совесть?

Мур откинул одеяло и прислушался. Медблок спал; ничто не тревожило его покой. Но в тишине ему чудилось чужое ровное дыхание и живая, обжигающая пульсация какой-то непонятной силы. Осознание пришло так резко и было таким простым в своей сути, что Бьерн едва сдержался от смеха.
Конечно, они запирали двери. Конечно, над каждой дверью висела ебаная пастырская ладанка. Как глупо было об этом забыть!
Бьерн подобрал под себя ногу и задумался. Амулет портил его планы и ограничивал сильнее, чем простреленное бедро. Он слепо провел рукой по ране: медленно, но та уже начинала стягиваться. Хорошо. При должной аккуратности он замедлится не так сильно, не привлечет лишнего внимания. Успеет до заутрени, до того, как блядский колокол расколет звоном его черепушку напополам – только бы выбраться.
Даже если что-то пойдет не так – что он, не справится с какой-то женщиной? Город бы обозлился, лишись он единственного врача; но в Большой Игре, что разворачивалась здесь и сейчас, это было бы слишком незначительным сопутствующим ущербом. Что стоит жизнь одной церковной дуры перед Знанием? Даже только его обещанием.

За окном бледнели предрассветные сумерки. В голове что-то щелкнуло, будто встала на место недостающая деталь пазла: вот оно. Он может уйти через окно. И так же вернуться: амулет не станет препятствием, когда нарушится целостность границы.
Бьерн старался двигаться тихо и быстро: по-армейски быстро переоделся и, крадучись, пригибая голову и меряя дыхание под хромой такт шагов, пробрался к окну. Створка предательски скрипнула, когда он потянул ее на себя. Бьерн замер и воровато огляделся. Сердце предательски зачастило, но он все еще был один.
С улицы затекал сырой, холодный туман, тянущийся от залива. Бьерн втянул воздух полной грудью – и перемахнул через подоконник в одно движение. Под ногами еле слышно хрустнул налипший на траву иней.

Он расправил плечи и огляделся. Куда теперь? Мур прикрыл глаза, восстанавливая в памяти карту Равенхауга. Путь к амбару и курятнику лежал через теплицы, по крайней мере, так было лет пять назад. Все могло поменяться, но лучшего варианта у него не было. Потому Бьерн волочащейся походкой двинулся чуть в обход, к берегу: так было безопаснее, чем срезать через город.
Где-то слева вспорхнула птица, но он не обратил внимания.