макс старается не винить никого в случившемся. просто… так бывает.

    или им просто не повезло. а судьба предпочитает не делать поблажек и в обход всем правилам продолжает бить лежачего, словно они недостаточно настрадались и толика дополнительного горя не сделает ситуацию более критической, чем она уже есть.

    макс молчит больше обычного, с тех пор, как [старший брат] пробуждает в себе героя.

    в своих ежедневных ночных кошмарах она на репите прокручивает момент, когда огромная хтонь, не принадлежащая этому бренному миру, практически убивает близкого ей человека, а собственный крик до сих пор отдается в ушах, хотя мэйфилд старательно заглушает его песнями. плейлист идет без остановки, а наушники не сползают с головы, даже когда она укладывается спать.

    словно лишив себя спасительной музыки, она вновь вернется в события того злополучного дня.

    макс никого не винит, когда они вновь оказываются одни.

    не то чтобы она делала высокие ставки на новый брак матери, да и деспотичный характер новоиспеченного отчима намекал на дальнейшие сюрпризы, но даже для домашнего тирана это было [слишком]. стоит отдать должное, ему хватило смелости сказать все в лицо, а не просто уйти за сигаретами в ночи и не вернуться, как в свое время сделал родной отец. макс хочется верить, что он до сих пор в поисках любимых lucky strike.
    но чего-то подобного стоило ожидать. хотя говорят, что горе сближает людей.

    в их случае тонущих не спасают, а добивают сверху веслом, чтобы больше не всплывали. но макс обидно за маму и это грызет едва ли не также болезненно, как и произошедшее с билли. но если флешбеки минувших дней охотятся за ней только в сновидениях, в реальности же приходится мириться с тем, что женщина, столь похожая на нее от цвета волос до музыкальных вкусов, борется с одиночеством и насущными проблемами через алкоголь.

    макс не осуждает вслух. только вздыхает тяжело-тяжело и выбрасывает пустые банки от пива в мусорку перед тем, как лечь спать и накрывает пледом маму, что засыпает на диване под шоу бенни хилла.

    расставания ведут к изменениям и заметно оскудевшему семейному бюджету. они покидают один из спальных районов хоукинса и переезжают к черту на куличиках. в трейлерный парк, полный разномастных обитателей с тяжелыми судьбами. почти, как у них. пока что это максимум, на который они могут рассчитывать. работы матери явно не хватит на аренду настоящего дома, а хандра все еще не отпустила женщину, несмотря на ее попытки [вернуть все в былой ритм].

    их нехитрые пожитки помещаются в небольшой фургон, принадлежащий коллеге матери, который по доброте душевной согласился помочь им с переездом. лишних средств на услуги доставщиков у них нет, от того коробки собирают сами, равно, как и загружают их в автомобиль, насквозь пропахший консервами.

    их не ждет веселая табличка [продано] около нового дома. никаких воздушных шариков, новой краски на двери и заборе. в их маленьком жилище проблемы с электричеством и иногда барахлит водопровод и понимание, что теперь многое придется делать самим и надеяться можно только [на себя], приходит острее, когда они с матерью впрягаются в разгрузку своих вещей, подгоняемые тем самым коллегой, что вызвался помочь, но у которого резко появились важные дела.

    они не ждут помощи. совсем.

    но когда макс пыхтит от усердия, пытаясь вытащить коробку с кухонной техникой, рядом оказывается незнакомая фигура. в нос ударяет странная смесь запахов, характерно гремит цепь на темных джинсах, а пресловутый груз становится легче прямо в руках, потому что основной вес на себе берет тот самый незнакомец.

    он представляет эдди мансоном. соседом, живущим неподалеку со своим дядей. неформал, если судить про всклоченной длинной шевелюре, джинсовке, сплошь усеянной нашивками с названиями рок-групп и выглядывающим татуировкам. но при всем при этом, не лишенным вежливости и абсолютно искреннего радушия, раз сыграл в доброго самаритянина и помог ближнему. точнее ближним.

    в шесть рук они справляются с переездом в рекордно короткие сроки. и новоиспеченный знакомый исчезает, вежливо отказавшись от баночки газировки и снеков в качестве благодарности. он пространственно машет им рукой и едва ли не склоняется в шуточном реверансе, взяв заверение, что они смогут смело просить его о помощи, если вдруг и если что.

    маме нравится эдди и она улыбается впервые за долгое время.

    макс демонстративно закатывает глаза и снова натягивает на себя наушники.

    они едва ли видятся следующие недели после знакомства. они учатся в одной школе, но добираются туда разными способами и маршрутами. эдди в выпускном классе, макс еще учиться и учиться, но она [не выделяется] и избегает прописанных сессий со школьным психологом, словно в этих разговорах по душам и правда есть какой-то толк.

    мэйфилд продолжает глушить себя музыкой и бессонницей в равной степени, как родная мать затапливает тоску и усталость под терпким вкусом дешевого алкоголя. они почти не обсуждают случившееся, разговаривают по мере необходимости и делают вид, что [все нормально], хотя в их случае даже подобием нормальности совсем не пахнет.

    тот день ничем не отличался от предыдущих.

    четыре урока, очередная встреча с мозгоправом, которую макс осознанно игнорирует и возвращается домой. ночь сегодня была особенно тяжелой в попытках выспаться и не словить очередной психоделический трип своего подсознания на основе пережитых событий. ей до сих пор кажется, что она в холодном поту, кричит не своим голосом, но никто не видит и не замечает, как она разваливается по кусочкам.

    alone от heart, играющая в наушниках, не добавляла красок ее и без тому удручающему состоянию. ей, конечно, влетит потом, что она пропускает уже третью встречу, но именно здесь. в небольшом дворике у дома, в этой глупой детской беседке, оставшейся от прежних жильцов, макс чувствует себя куда комфортнее, чем в школьном кабинете, где ее заставляют вновь и вновь проходить по рельсам собственной памяти. удовольствие не из приятных, а тут хотя бы качели. которые совсем ей не по размеру, но когда это останавливало.

    из мрачных размышлений и рассматривания неоднородного песка под стоптанными конверсами ее выводят другая пара популярных кед, попадающая в зону ее видимости. обувь незнакомца больше по размеру, но тоже повидала немало хороших и плохих времен, судя по изношенности и размытым чернилам на холщовой ткани.

    прежде, чем ей удается поднять взгляд на обладателя такой же замызганной, как у нее обуви, чья-то рука по-хозяйски скидывает наушники с ее рыжей головы, что недовольство вот-вот грозится сорваться с языка, но она прищуривается и выдает совершенно другое.

    — а это ты… прости, не слышала, что кто-то подошел. ты что-то говорил? – макс спешно опускает взгляд, дергано собирая в рюкзак упавшие с колен вещи. дневник с мыслями и истрепанный синий пенал.

    кого-кого, а мансона она точно не ожидала увидеть здесь и сейчас.

    и уж точно не в момент, когда она разбита, задумчива, подавлена и просто хочет побыть в одиночестве, но именно эдди заглядывает ей в глаза так, что у нее язык не поворачивается огрызнуться. как это она делает в 89 случаях из 100.

    магия?

    или проникновенный взгляд чужих карих глаз, которому нет возможности отказать.

    а ведь он ей даже не симпатичен.

    наверное.

— Опасно.
— Да, опасно, и что?

Проблема правды была в том, за такой ответ можно было обрасти целым ворохом неудобных вопросов, поэтому намертво заученная и абсолютно безразличная фраза в качестве оправдания была одна и та же каждый раз: буду осторожнее, есть работа. На удивление, этого вполне хватало, если кто-то спрашивал Агнара, зачем он уходил в гараж на ночь.
Он же ставил вопрос по-другому: зачем ему нужно было каждый день возвращаться в город, если все самое полезное все равно было за?
Опасно? Да, но в церкви говорили, что нужно просто верить. Агнар верил — этого должно было быть достаточно, чтобы не выглядеть постоянно подозрительно крадущимся к железной дороге.
Со временем, правда, все привыкли. Все, кто был достаточно долго в городе. Для остальных он просто продолжал повторять одно и то же всякий раз, как кто-то из новеньких заглядывал в гараж по делам (какие у них могут быть здесь дела?), едва ли ожидая увидеть в нем другого человека, увлеченно копающегося явно не первый час (или день) в проржавевшем железе. Все это барахло Агнару лично не принадлежало, но едва ли кому-то еще могло понадобиться, потому что...

Это ведь хлам, зачем это здесь?

Какая-то странная назойливая мысль об этом вечна зудела в голове, не прогоняемая ничем, но заглушаемая только собственными мыслями в моменты, когда за металлическими стенами стояла настолько темная и глухая ночь, что никому извне и в голову бы не пришло постучаться. Возможно, это было просто еще одним суеверием, но в конечном итоге Равенхауг до сих пор держался только на них — на этой безудержной, неимоверно фанатичной и выкроенной однозначно из страха, но такой искренней вере, что становилось не по себе от того, что Эгилссон действительно сам до сих пор держался за нее.
Это пугало и удивляло одновременно. Восхищало? Вряд ли. Зато позволяло продолжать жить.

Порой такая жизнь складывалась из странно забытых моментов какого-то прежнего интереса, который зажигался в Агнаре только когда он делал что-то для себя. Даже Кот, который обычно вечно мешался, запрыгивал на стол и обтирался всем выгибающимся пушистым туловищем о голову, оставляя после себя только шерсть клочками, которую приходилось буквально выплевывать, спокойно лежал на коленях, пока Эгилссон что-то задумчиво вычерчивал на весьма помятом листе пожелтевшей газетки, на которой невозможно было разобрать больше ни одной буквы.
Совсем простая, примитивная, можно сказать, схема. Наверное, очередная бестолковая игрушка, которая никогда в Равенхауге не заработает, как и многое другое. Было это проклятием или благословением — Агнар не знал, но точно знал, что это до поры до времени раздражало его, пока он не терял интерес и не переключался на что-то новое. Пугающее безразличие, со временем появляющееся ко всему вокруг, меньше всего заботило его в такие моменты.

***

Когда Агнар копался в поисках мелких деталей — обязательно находил что-то еще. А из-за собственной бессонницы этого "еще" под утро оказывалось полный рюкзак. Стоило отнести все это добро (барахло) домой и разобрать, потому что казалось — Агнар видел, что это точно где-то могло пригодиться. Впору уже было записывать свои наблюдения относительно того, что в Равенхауге требовало ремонта. Правда, едва ли в городе нашлось бы столько бумаги.
В остальном ночь прошла не слишком успешно — микросхемы придется перепаивать, только если не найдется новенькой машины, с которой можно будет снять готовую. Так дело пошло бы значительно быстрее.
Иногда Эгилссон уставал объяснять по второму кругу вслед за шерифом, что любой автомобиль — это просто груда металлолома, далеко на нем не уехать, только если в накат. А вот запчасти могли бы пригодиться. Но кто же слушал его с первого раза?

Когда пришел Маррку, вокруг сразу стало в разы... Шумнее. Тишина мира вдруг неожиданно сменилась легким шуршанием от выкрутившего на максимум регулятора громкости магнитолы. Разве что без музыки.

В ответ на вопрос о том, было ли что-то еще, Агнар неопределенно пожал плечами, не уверенный в том, а стоило ли вообще говорить, если это ничего бы не поменяло? По мелочи у него дома, по мелочи дома у других... Впору было выдавать инструменты под роспись. Но все равно этого было недостаточно.

— Можно что-нибудь придумать. — Агнар потер скулу, глянул на испачканную в рыжую крошку руку, снова утерся, но уже тыльной стороной запястья, пока Маррку разглядывал гараж. — Завтра пойду в город, могу занести.

Эгилссон, на мгновение отвлекшись, проследил взглядом за тем, как Кот, потянувшись, отчего-то резко выбежал на улицу через открытую дверь и скрылся за сараем, и сперва совершенно не придал значения чужому вопросу.

— Что? — он обернулся, пытаясь разглядеть предмет, который так заинтересовал Маррку. Пришлось подойти, чтобы понять. — А, это... — теперь они смотрели на банку вдвоем. — Знаешь, — Агнар чуть скривился, не зная, как сказать так, чтобы не прозвучать нелепо — хотя, в целом, здесь все было так, — она просто... Нашлась? В сарае. Эта белая, использовал ее для немного для штакетника. Есть еще красная. Недавно... Нашел.

Другого объяснения у него просто не было.

— Могу принести, если нужна. — Агнар медленно покосился на Маррку, держащего в руках банку, и спрятал руки в карманы куртки — пальцы резко замерзли. — Только ее не помешает хорошенько размешать, прежде чем красить.

Можно было и не спрашивать.

Эгилссон потратил не слишком много времени, чтобы найти в сарае еще совсем не использованную банку красной краски — и зачем он вообще о ней вспомнил? — которую он действительно нашел чисто случайно, хотя до этого и он, и другие наверняка обыскивали сарай вдоль и поперек.

— Она вряд ли кому-то еще понадобится, так что...

Агнар, зайдя обратно в гараж, резко остановился.

— Госпо... Мать твою, Маррку.

Привычно серое небо Равенхауга обещает одновременно всё (дождь, снег, всемирный потоп, десять казней египетских, второе пришествие) и ничего – как штиль, который некогда служил вестником верной гибели кораблям, не имеющим для жизни ничего, кроме паруса.

Но вопреки кажущейся немой угрюмости, оно не безмолвствует. Живёт, дышит, темнея с каждой секундой, будто напитывается пеплом вулкана, невидимого для глаз, вооружённых не более чем биноклем. Или вовсе поглощает прах? Ульфрун бы бровью не повела, окажись это правдой. Если город так стремится убить в нём живущих, может, в этом нет ничего личного. Просто голод. Первобытный, неутолимый, откровенный до предела.

Ульфрун задирает руки, потягиваясь. Хруст нескольких позвонков сопровождается собственным недовольным шипением сквозь зубы – полученный на днях вывих правого запястья прошёл не до конца. И любое неаккуратное движение продолжает напоминать о бренности сущего и тленности бытия. Хорошо, что она левша.

Из приоткрытых ставен на первом этаже, кроме неба, виден только церковный шпиль, к которому начинает появляться чувство, сродни симпатии.

Ульфрун усмехается и неодобрительно качает головой.
Так и в фанатизм соскочить недолго.

Безделье. Всё от безделья. Ей, привыкшей ни секунды не тратить попусту (ведь и на земле, и на суше всегда есть механизм, требующий внимания), возникшая пауза кажется невыносимой пыткой. Мысль о том, чтобы навести порядок, задвигается под кровать вместе с парой носков – и отсутствие лежащих на полу вещей автоматически приравнивается к безупречной чистоте. Заступать в патруль ещё рано, а шериф держится молчаливее и мрачнее обычного – так себе компания на утро. Но тут, может, она сама виновата – с этим своим энтузиазмом, прущим из всех щелей после появления рейдеров. Там, где здравый смысл подсказывал запереться дома и проверить все замки, Ульфрун видит возможность узнать, разведать, выяснить то, что поможет объяснить…

Натужный гул в трубопроводе заставляет вздрогнуть, спугивает волну дрожи, прокатывающуюся вниз вдоль позвоночника. Ульфрун терпеть не может безделья. Когда ничем не заняты руки, сама себя увлекает голова. В которой, как дрожжи в брюхатой бочке, начинают бродить мысли. А когда им становится слишком тесно – дом начинает резонировать подтачивающим душу сомнениям и трещать что-то нервное на дёрганном Морзе электропроводки. Думать о таких вещах не только вредно, но и чревато полной обесточкой и отстранением от службы.

Конечно, есть спирт шерифа – достойное средство от лихих мыслей. Но Ульфрун, однажды решив, что, стоит позариться на его запасы – и Олаф с Агнаром сами сдадут её если не тварям, то рейдерам как минимум, до сих пор придерживается позиции почтительного неупотребления. Не употреби – да не схлопочешь.

Зато мысль об Агнаре цепляет за собой другую – Ульфрун давно не заглядывала в гараж. Отвлечённая заданиями шефа и просто помощью городским, она почти забыла о втором своём любимом месте в Равенхауге. На то, чтобы потуже затянуть повязку на повреждённой руке и накинуть куртку, уходит не более пяти минут.

На улице Ульфрун глубоко вздыхает, с благодарностью подставляет грудь под распахнутой курткой морозному воздуху. Бодрящий сквозняк мгновенно пролетает по голове и если не уносит с собой лишние идеи, то, как минимум, их остужает. Она улыбается и не замечает, как руки дёргаются, словно тянут поводок несуществующего четвероногого спутника.

В гараже пусто – кроме ветра, выхолодившего помещение почти полностью, хозяев не оказалось. Ульф включает старый масляный радиатор прямо у верстака, который худо-бедно, но подогревает воздух в рабочей зоне. Повинуясь давнишнему внутреннему ритуалу, в первую очередь здоровается с кофемашиной:

- Привет, красавица, - проводит ладонью по ряду неглубоких царапин на боковой панели, кончиками пальцев – по кнопкам и бездействующим соплам. Нажимает на клавишу включения, не получая никакого результата. Как и всегда. Среди множества уникальных вещей в городе (где работает то, что работать не должно, а что должно – не работает ни за какие коврижки), кофемашину Ульф всё ещё находит самой уникальной. – Ничего, я подожду.

Тройное лёгкое похлопывание по корпусу как печати, скрепляющие сказанное. Ждать она умеет, хоть и не любит.

Ульф достаёт из кармана коробку от мятных Fine Drops, в которой громыхает горсть собранных за последние пару недель разнокалиберных болтов, шайб и гаек. Не факт, что каждой детали в наборе найдётся пара, но улов может стать неплохой прибавкой к уже начатой коллекции механика. Да и они, два инженера, волею судеб попавших в дыру, где любая пригодная в работе железка была дороже золота, знали: ничем нельзя пренебрегать. Никогда не знаешь, куда тебе потребуется запихать арматуру, до сих пор тоскливо пылящуюся в тёмном углу.

Приёмник она замечает примерно в тот же момент, как появляется Агнар. Улыбается на вальяжное «Ульфи», отвечает привычным: «привет, мужик», пока они обмениваются лёгким ударом кулаками. Ничего особенно. Просто ещё одна маленькая традиция, которая помогает хранить иллюзию контроля.

- Да, зашла перед вахтой, - отвечает на автомате, из вежливости.

Ведь пока Агнар возится с талисманом, внимание Ульфрун приковано к чуду (без преувеличения) техники. Без разрешения она ничего не трогает, зная, в том числе и по себе, насколько трепетно инженер может относиться к своей работе. К своим творениям.

- Знаешь, - получив добро на игру, она пододвигает к Агнару жестянку от Fine Drops, а сама разве что не потирает ладони от предвкушения, - принцип «хватай и беги» универсален для всех, так что зря ты так… на виду.

Попытки настроиться хоть на что-нибудь отвлекают сильнее поучительных моралей. Да и Ульф никогда не умела наставлять, уж точно не в Равенхауге. Многозначительный взгляд здесь достался Олафу, убедительные речи – пастырю, так что ей выпала доля болты да ручки крутить. Впрочем, никто не жалуется. Все на своих местах и даже при деле.

- М-м-н-н-н-да?

Слова о тварях отвлекают внимание на Агнара, но лишь на пару щелчков. Ульф скрещивает руки на груди, затем начинает в задумчивости грызть ноготь на левом большом пальце, поднеся его к губам. На короткое время голос мужчины становится шумом – таким же белым и незначительным, как тот, что исходит из динамика.

Снова забегали мысли и от назойливого шуршания начало зудеть между лопатками. Их тонкие хитиновые лапки защекотали язык и уши, отчего пару раз пришлось дёрнуть себя за мочку. Но ведь если у них появится способ отслеживать тварей, хотя бы их приближение – значит, любые вылазки могут стать безопаснее. Следовательно, дольше. Следовательно, приносить больше пользы – и вопрос не только в добытых ресурсах. Нет, напротив – именно в них. В самом ценном ресурсе из всех – в информации.

Воодушевление быстро погашается возникшим в голове контраргументом. Никому нельзя знать об этом. Никому.

- Да-а-а, - её присутствие, наконец, выходит из фазы чисто физического, возвращая к диалогу, - тоже верно.

Опершись о стол, она склоняется над приёмником. Приподнимается на носки, вес тела переносит на руки, раскачивается взад и вперёд, словно придавая ускорение мыслительному процессу. Её профессия была, по большей части, связана с механикой. Там всё было понятно: давление жидкости или газа, передача крутящего момента – элементарное преобразование одного вида энергии в другой. С электроникой дела обстояли хуже. Гораздо. Большая часть электротехнических терминов воспринималась как эльфийский язык, а природа происходящих процессов, порой, напоминала магию. Но ведь не пристало приличной девушке сдаваться без боя, даже если её помощь будет похожа на попытки трёхлетки собрать космический аппарат из фольги и макарон.

- Но ведь должно быть что-то ещё? – Склоняет голову вправо. – Что-то более, - налево, - мобильное?

Она не до конца понимает, почему спотыкается на последнем слове. Поэтому поворачивается к другу, смотрит прямо в глаза, практически с вызовом. А что, если у них на двоих одна извилина, и то, что недопонял мозг Ульфрун, обязательно раскусит мозг Агнара?

Должно быть что-то ещё. Витающее в воздухе, прямо как радиоволна, которую наверняка можно поймать, стоит лишь настроиться на нужную частоту.

Всегда есть что-то ещё.