STED.D — было и было
два глаза смотрят во тьму, а на фоне
один я не в силах понять, что случилось
кто-то сказал счастье не за горами
я   в и ж у   з д е с ь   т о л ь к о   ё б а н ы й   м о р д о р

[indent] [indent] Остывший чай уже давно покрылся противной белёсой пленкой, ровно как и заботливо оставленный Луной на подносе ужин, к которому Сайлас так и не посмел притронуться. В огнях поблескивающего камина ему на секунду мерещится, будто в еде копашаться черви: мелкие, вечно сражающиеся за свою недолгую жизнь опарыши, которые и в каждой его загноившейся ране были бы готовы проделать сотню отверстий. Он смаргивает, но мерзкое ощущение никуда не пропадает. Сайлас почти физически ощущает, как где-то под грудной клеткой его поедают свои же демоны — самые опасные из выдуманных им существ — когда необходимо, то такие ручные, что аж становится тошно, но в одиночестве всё чаще раскачивающие его на волнах мнимого умиротворения.

[indent] [indent]Голод внутри него присутствовал, но только, увы, не физический. С долей ленности мужчина откладывает вилку, которой разворотил то, что ещё вечером называлось «неаполитанской пастой», и трет глаза. На его коленях очередной потрепанный временем фолиант, а на лице прокладывают путь тени от бессонной ночи. Он старается ухватиться за каждую строчку писания, ищет второстепенный смысл там, где его нет, впитывает информацию, буквально вбивая столпы закономерностей в чертоги своего больного разума. Сайлас понимает, что с ним это происходит вновь: попытка выгравировать из себя всесильное чудовище, совсем забыть о том, что в нём присутствуют человеческие черты. Присущий ему с детства флёр сумасшествия расцветает во всей красе, когда он, с нескрываемой злостью, ударяет кулаком по полу от бесполезной попытки разбудить тени за своей спиной, сделать себя их частью. То, что умели его предки, кажется ему недосягаемой сказкой, которую он час за часом вписывает в быль. Рычит на беспомощность, но двигает себя вперед, вопрошая к самому себе: «Разве я могу быть хуже?». Нет, конечно нет. В его жизненную парадигму не вписывается ни вторая сущность, готовая подпалить его комнату страха, но не даровать крылья, ни возможность сдаться на полпути. Пусть его одержимость мозолит кому-то глаза, но Сайласу она кажется прекрасным смыслом жизни. Иначе как бы он ещё до сих пор существовал?

[indent] [indent] Будь Джиюн в здравом уме, то методы его никогда бы не одобрила. Приемной матери не нравилось, когда Сайлас уходил в себя на долгие недели, запирая себя на последнем этаже своей башни одиночества. Тогда он проводил сутки в молчании, ведя диалоги брошенными пустыми взглядами, рваными движениями рук и плеч, которые оседали под тяжестью собранных под ними надгробий. А теперь он сотворил это подобие на её глазах, пусть и слепых по отношению к почти своему любимому ребенку. Настанет время, и он ей покажет — уверяет сам себя, закрывая на теневые замки свою тайную комнату, так удачно вписавшуюся среди тысячи книжных полок в её магазине. Последние несколько дней он прячется в ней всё чаще. Старается успокоить в ней свою память, а потом и сбежать от излишне обеспокоенных голубых глаз его печально прекрасной спутницы. Книги здесь с ним говорят только о том, чего ему хочется. Никакой напускной вежливости о погоде, повышении цен и мирских взаимоотношениях. Несомненно, это его ожидает спустя каких-то несколько часов — субботний книжный клуб открывает двери для всех его почитателей. Для него — мелочь. Пустое развлечение, чтобы разбавить годы своей жизни хоть каким-то смыслом. Для Джион — прихоть отпрыска, которую она воспринимает с снисходительной улыбкой. Чем бы дитя ни тешилось, но лишь бы не раздирало до крови незатягивающиеся веками раны.

[indent] [indent] Сайлас делает вид, что не замечает чужих взглядов. Они липнут на его заострённые измождённостью нескончаемой борьбы скулы, проходятся по выглаженной ткани черной рубашки, касаются его волос, будто лаская. Фейри готов поспорить, что слышит, как с чьих-то девичьих губ слетает тихий вздох, когда он произносит фразы на родном для себя русском языке. Взгляда правда на своих почитателей не поднимает, не давая девушкам повода представить, как мог бы шептать им эти слова куда-то на ухо, собирая пальцами жар с юных тел. И как им бы понравилось его настоящее имя.
[indent] [indent] Он сидит на краю стола, удерживая в руках «Преступление и наказание» Достоевского, и наконец заканчивает чтение шестой части произведения. Какая-то избалованная часть сущности фейри понимает, что эта небольшая толпа приходит сюда не ради букв, пропечатанных издателями на бумаге, а исключительно поглазеть на него. Одну такую девушку, лет двадцати, Сайлас видит в стенах «coalesce» еженедельно. Его забавляет, когда она обращается к нему по имени плохо скрывая нервозность, а затем тает после каждой его вежливой улыбки. Это внимание не раздражает, не жмет ему в груди недостатком кислорода. Сайлас просто не придает ему значения, отмахиваясь, как от приставшей к коже пыли. Недооценивать тех, кто слабее, было его ошибкой. Он произносит вслух строку из книги: «...та минута отчеканилась в нем навеки», предрекая себе будущее на этот вечер.

[indent] [indent] Читальный зал постепенно пустеет, снова дыша не чужими лёгкими, а избитым шелестом уставших за прожитый день книг. Несколько девушек толпятся у стойки администратора, записывая свои пожелания на будущие субботние вечера, но Сайлас их будто бы не замечает.
[indent] [indent] — Это должно стать для нас проблемой? — фейри не отмечает, как резонирует его голос, когда принимает входящий звонок. Он, добродушный чтец, предлагающий горячий шоколад каждому своему посетителю, и он, информатор в «veyloria» — два диаметрально противоположных лирических героя, которым находится место под одной крышей его не самого прочного небосвода. От него веет привкусом холода, изморозью ноябрьского вечера Нью-Йорка, предающейся через постепенно мрачнеющее лицо мужчины. Лучше бы он, как и всегда, сам взялся за это дело — подорванное доверие ему вторит, скрипя неприятным голосом на другом конце провода. — Так найди другой способ собрать эту чертову ману, не привлекая при этом третьих лиц, — пальцами свободной руки он вцепляется в полку, которая грозит вот-вот осыпаться на щепки под влиянием его сил, — Не вынуждай меня пересекать границу Ирландии. Разберись за час. Ты знаешь, что мое присутствие никого из вас не порадует.  От переполненного напряжения Сайлас выдыхает сквозь сомкнутые зубы, шипит, будто он не фейри, а какая-то анаконда, застрявшая меж стеллажей против своей воли. И только спустя несколько секунд он замечает чье-то присутствие. Его аура, громкая и взбушевавшаяся от негативных эмоций, не сразу улавливает это тонкое, почти прозрачное облако. Он поворачивается не сразу, вальяжно разворачивается лицом к девушке, которую даже не удивлен увидеть. — Так-так-так... кажется, у нас нашлась любительница подслушивать чужие разговоры, — Сайлас слегка наклоняет голову вбок, проходясь бесстыдным взглядом от головы до пят девчонки, ощущая себя непременным хозяином ситуации. — Ты ведь Шарлотта, верно? Сейчас нам придется с тобой решить, что сделать с тем, что ты услышала. О, ей несомненно понравится вариант, уготованный для неё Сайласом. Он может подарить ей единственный поцелуй, скрепляя узами сделки и стирая из памяти один маленький субботний вечер. Пусть помнит его губы, рассказывает своим подругам о том, какое наваждение коснулось её во сне, но правды не знает. Правда умирает там же, где и рождается — где-то среди любимых Шарлоттой книг.

иногда мне казалось, что я слышу мир снаружи — далёкий, приглушённый, будто через толщу воды. но ответить я не могла. у статуй нет голоса, нет дыхания, нет права позвать того, кого они ждут. я стала терпением, доведённым до безумия. ожиданием, которое забыло, чего ждёт. и единственной мыслью, которая не рассыпалась вместе со мной, было твоё имя — я повторяла его беззвучно, пока оно не стало тем, что удерживало меня от окончательной тишины. если бы не это, я бы, наверное, так и осталась камнем — красивым, пустым, навсегда ни для кого не живым.

𓁑 ♫

сознание возвращается не вспышкой — тяжёлым, вязким подъёмом из глубины, где не было ни времени, ни имени, ни собственного дыхания. сначала — звук. не внешний, а внутренний: редкий, глухой удар, словно камень шепчет сам себе, вспоминая, что когда-то внутри него стучало сердце. этот удар не выбивает ритм, он растягивает его, как тянущееся эхо старого грома. авелия не дышит — не может, не умеет, не понимает, зачем. она — форма. плотность. холод, доведённый до совершенства, словно выковка из астрального льда. но в этой неподвижности появляется трещина — не в камне, в осознании. слишком тесно. слишком тихо. слишком долго.

память просачивается не сразу — как водяная пыль через древние арки катакомб, оставляя на языке вкус металла, на коже — ощущение влажного известняка. чьё-то дыхание скользит рядом, но здесь не должно быть воздуха, не должно быть присутствия. имя, которое нельзя произносить, дрожит на кончике языка, потому что тогда придётся признать: прошло больше, чем она способна вынести. камень держит её, как панцирь, как могила, как единственный способ не рассыпаться, и вес его не просто тяжесть — это плоть времени, слоёная, глухая, непробиваемая.

внутри что-то сдвигается. не движение — намерение. достаточно, чтобы по поверхности пробежала едва слышная пыльная рябь, словно дыхание древнего организма. камень откликается сухим шорохом, будто ворчит, недовольный, что покой, созданный веками, разрушается одним только намерением. авелия не открывает глаз — у неё их нет, пока форма не вспомнит, что была живой. она тянется не телом — волей, той самой, что когда-то выжгла воздух синим пламенем, оставив после себя трещины света и холода. тянется вверх, к давлению, к чужому шуму, который прорывается сквозь толщу веков, как лёгкий ток, пробивающий спячку. и камень уступает. сначала — песчинкой, упавшей с плеча. потом — тонкой полосой, расколовшей грудь. холод выпускает её неохотно, словно боится, что без него она исчезнет.

под пальцами оседает пыль, мелкая, серебристая, пахнущая старыми ветрами и запахом затхлости веков. авелия тянется сильнее, чувствуя, как нервные окончания отзываются на звук собственного пробуждения: шорохи, вибрации, сдвиги. она ощущает ману — плотную, густую, как вязкий поток через камень — и едва различимый запах того, что называлось временем, чужим и знакомым одновременно.

воздух касается кожи раньше, чем она вспоминает, что такое кожа. он режет, как стекло, впивается, обжигает холодом и пылью. авелия делает вдох — судорожный, неумелый, первый за столетия — и звук получается чужим, хриплым, почти звериным, будто камень сам решает, каким будет её голос. лёгкие наполняются тяжёлой, вязкой маной, и от этого хочется отпрянуть, но некуда: пространство сжалось, время плотное, как осадок на дне колбы. камень осыпается быстрее, как если бы он наконец устал держать её форму, — и на пол падают кусочки пыли, шершавые, холодные, пахнущие древним воздухом и выцветшей памятью. плечи обнажаются первыми, ключицы, изгиб спины, и пыль ложится на кожу серым пеплом, не скрывая наготы, а подчёркивая её — как доказательство, что тело вернулось раньше, чем разум успел согласиться. каждая линия, каждый изгиб — сигнал пробуждения, шёпот о том, что она снова здесь, плотью и памятью, но не полностью собой.

она падает вперёд на колени, не удержав равновесия, потому что равновесие — навык живых, давно забытый. пыль взлетает облаком, ложится на волосы, на ресницы, на ладони, превращая её в существо между статуей и женщиной, между прошлым и настоящим, между сном и опасной ясностью. крылья отзываются фантомной болью, как если бы их вырвали и вернули одновременно, и каждый мышечный импульс отдаёт шрамом света и холода. авелия опирается ладонями о каменный пол, чувствуя под пальцами трещины, старше любых имён, старше лет, старше легенд, и впервые понимает, что дрожит, не от страха, а от того, что тело наконец вспоминает себя.

— л-л-лиас... — имя ломает тишину раньше, чем она успевает понять, что снова умеет говорить. дыхание неровное, с трещинами, с разрывами, но живое. авелия понимает, что пробуждение — не момент, а процесс, тягучий, почти жестокий. она поднимает голову медленно, будто воздух стал вязким, как сорвавшееся заклинание стазиса, и каждая секунда требует отдельного разрешения на существование. свет врезается в глаза клином — слишком яркий, слишком чистый, лишённый той древней патины, к которой она привыкла; свет нового века, нетерпеливый, лишённый благоговения. веки дрожат, пытаясь вспомнить, как фильтровать боль, как не закрываться полностью, как снова научиться видеть. мир пахнет иначе: быстрее, холоднее, насыщеннее болью и чем-то металлическим, будто сама эпоха истёрла себя в порошок и растворила в воздухе. этот вкус оседает на языке тонкой горечью, напоминающей кровь, но более сухой, почти алхимической.

она проводит ладонью по груди, медленно, с недоверием, будто касается чужого тела, найденного среди руин. кожа под пальцами живая — слишком тёплая, слишком уязвимая, лишённая каменной безупречности. по рёбрам, выше, к горлу, где пульс бьётся неровно, как сбившийся метроном. авелия считает удары, неосознанно, упрямо, словно это единственное доказательство, что проклятие действительно ослабло, что форма не лжёт, что сердце не осталось там, внутри камня, как забытый артефакт. каждый толчок отдаётся болью, но боль — это движение, а движение означает жизнь, даже если она ещё не готова её принять.

— скажи, что ты настоящий, — шепчет она тише, почти беззвучно, будто боится спугнуть само присутствие, не отрывая взгляда от пространства перед собой, где грудная клетка уже узнаёт знакомую ману раньше, чем зрение успевает собрать очертания. боль под рёбрами реагирует первой — резким, почти радостным спазмом, как если бы тело узнало свою опору. — я не переживу, если снова придётся ждать.

слова повисают в воздухе, тяжёлые, как пыль, и оседают медленно, возвращая тишине форму, границы, глубину. камень у её ног всё ещё хранит отпечаток тела, гладкую вмятину, повторяющую изгибы спины и крыльев, — пустую оболочку, сброшенную, как старая кожа, как доказательство того, что время можно пережить, но нельзя пройти без следа. от неё тянет холодом, почти родным, почти успокаивающим, но авелия не оборачивается. она смотрит только вперёд, туда, где память и реальность наконец накладываются друг на друга, как две несовместимые карты, и линии начинают совпадать с болезненной точностью.

Три этажа вверх, по тонкой, сложенной из резного мрамора лестнице; три и ещё полтора декоративных пролёта с выходом на аккуратные балкончики, каждый на одну и ту же сторону, чтоб на рассветах наблюдать за струящимися водопадами под башней. Йольские следы стучат по этому великолепию с ленивым пренебрежением, цокают подкованными каблучками, оповещая всех вокруг о прибытии важной персоны; Йоульнир ещё не умеет различать тонкости чужих аур, поэтому о недовольстве, которое возникает в ответ на его появление, скорее догадывается.

Так и было задумано.
А то чё они?

Весь его облик резонирует с окружающим пространством: по последней моде в гладких, струящихся шелках (а Йолю так полюбился алый цвет), подвязанных популярной в этом столетии тонкой белой кожей, с неизменной счастливой улыбкой, которую совсем не портят слегка опалесцирующие в магическом свете клыки. За мелькнувшие несколько лет образ диковатого мальчишки с безупречным послушанием очень послушно трансформировался по подобию брата, впитывая в себя местные премудрости и формируясь в нечто новое податливее раскалённой капли стекла. Йоль тут прижился быстрее, чем кто-либо ожидал, воткнулся в общество, как заноза под ноготь, и привлекал столько же внимания сначала как еле заметная помеха, без которой не обходится ни одна долгая жизнь, затем - как нечто, что причиняет постоянное неудобство и без дальнейшего лечения может неслабо отравить существование.

Маленькая диковинка из глуши, крохотный осколочек древних легенд, ненужный ребёнок, вынесенный в лес к волкам остроухим; вырос он среди них той ещё псиной - сначала ему показали, как нужно правильно относиться к тем, от кого не ощущается поток маны. Пустые паразиты, слепо следующие за старшими расами, беспрекословно подчиняющиеся зову и жесту; среди великанов не было слуг, и такие ступени иерархии были ему в новинку. Йоульнир смотрел, слушал, принимал, вглядывался в лица, гордо поднимающие взгляд и наоборот, прячущие глаза с панически дрожащими зрачками; пожал плечами и повторил всё с невероятной точностью.

Йоль - отличный ученик, и стоило ему насмотреться на брата, так и прочие местные фейри тоже опустились на ступеньку пониже.
Игры престолов?
А если папе скажу?

Йоль слышал краем уха сплетни за своей спиной, которые не останавливались, стоило обернуться или войти в полный шёпота зал - говорящие просто сменяли язык, переключаясь на смесь человеческих. Йоульнир был в первую очередь очарователен и лишь во вторую очередь хитрым: не реагировал на нелестные отзывы в адрес себя и брата, улыбался лишь шире и слаще, пряча хищный прищур за детским румянцем и вечно поднятым настроением. Йоль понимал всё - Йолю неспроста пели колыбельные на сотнях мелодий и наречий, неспроста плели и ткали полотна, в узлах которых содержалось больше информации, чем глупые ушастые племена вписывали в свои дурацкие книжки. Йоульнир только в сравнении с родителями может казаться недалёким вылуплёнышем, так-то он сообразительный мальчик.

Поэтому ещё два этажа вверх - туда, где затаилось празднество, кое пытались от братьев скрыть. То ли годовщина, то ли именины, то ли девичник, Йоль не вслушивался в тематику, как-то кристаллически поебать ему было; важнее то, что оба они явятся в назначенный час так, словно их пригласили и единовременно словно и не приглашали. Ещё этаж до Зала Вишен, где из стен прорастают вечно цветущие узловатые ветви, где собрались особо одарённые, которым хватило ума обсуждать дресс-код, но не хватило делать это потише.

Может, если бы их вежливо попросили, то братья-драконы согласились бы вписаться в картину природных пастельных тонов и приглушённых цветочных узоров, но сами напросились.

- Ты глянь, - Йоль толкает старшего локтём, указывая на миниатюрные фонтаны на столах; переливающиеся струйки розовых оттенков издалека фонили чем угодно, но не сладкой газировкой. - А нам такие на этаж ставить отказались. Спиздим?

второй бонусом

«Картспайр. Два дня. К. говорят об акавирских руинах. Жду.»

Его руки с трудом держат перо после суматошного побега из Рифтена вместе с престарелым архивариусом и последующей скачки ночи напролёт, избегая патрулей и шныряющих по кустам юстициаров. Короткие фразы, дата и размашистая подпись впитываются в бумагу медленно — у Дельфины отвратительного качества чернила, но будто можно было отыскать в такой дыре хоть что-то приличное. Зато у неё есть крепкий, точно смола, сургуч мертвенного пепельно-зелёного цвета, липнущий к бумаге. Что ж, вероятно, именно за это Клинок и любила эту дрянь, кляксой расплывшуюся по сгибам — вскрыть письмо незаметно не выйдет.

Он игнорирует прямой вопрос Клинков, не нужен ли ему свой гонец; эльф найдёт иного без труда, лишь заплатив втрое больше обычного и пообещав столько же при особо быстрой доставке. Паранойя передавалась меж ними в сощуренных глазах и выверенных фразах, словно стоило сохранять максимальную осторожность даже среди своих; она действовала на нервы разговорами о подозрениях и пронизывала воздух, словно едва уловимая вонь гниющей под полом дома крысы. Обычные запахи столь же успешно вызывали тошноту: рифтенская грязь сточных канав сопровождала Эсберна, пропитав его насквозь, а сам довакин источал не менее утонченный аромат, вымазанный вдобавок в чужой крови. В подвальном убежище ривервудской халупы тяжело находиться; эльф не дослушал пространные изречения старика, широким шагом вырвавшись на свежий воздух.

Вечерело. На краю неба играли в догонялки две луны, рассеченные горизонтом; два дня, писал он, излагая информацию короче, чем делал пометки в журнале, но сердце подсказывало иное. Ночь и день — на отдых, горячую воду, свежую пищу и расспросы членов Круга об окрестностях Картспайра, ещё одна ночь и один день должны уйти на путь и розыск неприметной расщелины где-то в незнакомых каньонах. Раэлю нечасто доводилось бывать на западе, в скалистых землях Предела; он знал лишь о непокорных Изгоях, бродячих хищных котах и вышедших на поверхность двемерских руинах. Соратники прояснили лишь то, что соваться к племенам отверженных в одиночку не стоит; все, кроме Эйлы, хранившей спокойное молчание. В её глазах эльф читал очевидные вопросы, но предложения помощи не ждал, намереваясь проделать путь в одиночку. Это было не то дело, в которое он желал их впутывать — и ему не ясно, заразился ли он скрытностью от Клинков либо вконец преисполнился «особенностью» своей миссии.

Здесь, в привычных стенах Йоррваскра, в общей зале, наполненной ярким утренним светом и вечными спорами, какой же всё-таки меч лучше, длинный или короткий, Раэль мог забыть о новом предназначении. Герой из нордских легенд эльфийского происхождения? Звучало как плохая шутка даже для самого данмера. Это играло ему на руку: слухи о появлении довакина пожаром охватили провинцию, однако от города к городу описание мифического героя расходилось. Эльф слушал забавные рассказы «свидетелей», коротая вечера на постоялых дворах, и усмехался в кружку: во многих, если не во всех, довакин неизменно был классическим бородатым нордом с топором, который, по словам свидетеля, разгонял каких-то разбойников ту'умом. По всей видимости, отличить пьяные боевые кличи от Крика население Скайрима ещё не было способно. Раэль привык быть всего лишь одним из Соратников; за несколько лет форменная броня почти срослась с ним, стирая отличия, что некогда при первом же знакомстве портили дело. Волчья морда "наследника Исграмора” на шлеме скрывала острые уши — прекрасная маска и удобный инструмент для выживания в суровом мире; эльф никогда не будет по-настоящему своим, но, изображая что-то привычное для местных жителей, избавился от бесконечных косых взглядов. В качестве приятного бонуса — крыша над головой, еда и питье, личный кузнец и постоянный приток контрактов.

Соратники не стали ему семьёй, какой со временем становились для прочих новобранцев, однако было в их компании нечто иное и более важное — стая, следовавшая зову Хирсина. Раэль с лёгкостью принял его, ведь острые клыки и когти столь славно сочетались с троицей даэдра, чья компания была для данмера естественной и привычной. Каждый из Круга — отголосок Дикой охоты, и их жажда крови имеет потусторонний привкус, просочившийся с волчьим даром, а вою эхом отвечают сотни хищников из Охотничьих угодий принца; он кружит голову даже при ярком свете дня, к ночи преображаясь в бесконечный зов, стоит только лунному свету отразиться в зрачках. Довакин прибыл к нужному месту под восход ночных светил; чувствовал гарь от костров, видел их зарево за скалистым холмом и, сконцентрировавшись, улавливал биение множества сердец.

Раэль врывается в лагерь Изгоев с тыла. Он был обширнее, чем он рассчитывал изначально, раскинулся по оба берега и поднимался к пещере, но немая хищная улыбка подсказала бы любому — это не досадный промах, который заставит одинокого воина повернуть назад. Противник в обрывках шкур и кожи ловкий, уворачивается от палящего пламени и пребольно обжигает морозным вихрем в ответ. Их становится всё больше, когда тревога распространяется по Картспайру, привлекая к сражению новых воинов; меч эльфа с трудом покидает разрубленные рёбра, затрудняя движения. Данмер хрипло вскрикивает, закрывая глаза от летящей искрами ледяной крошки, и вынужденно отступает назад. Движения ледяного атронаха перед ним замедляются, запахи становятся ярче; в особенности, запах свежей крови. Он дразнит, выманивая на свет факелов и сияние оберегов зверя; Раэль протягивает руку к креплениям волчьей брони, заранее ослабляя их. Фаркас научил его этой особенности, которая раньше казалась данмеру недостатком их доспеха: для чего может пригодиться такая хлипкая конструкция, способная превратить твою крепкую защиту в груду металла и ремней в единый миг в самый разгар сражения?

Для Зверя. Ещё один шаг назад, и стук сердца затмевает собой все прочие звуки; оно всегда меняется первым, стремясь яростным биением разорвать грудную клетку изнутри. Изменение приносит приятную боль: с ней мышцы наливаются силой, шкура крепчает, а оскаленная пасть уже вслепую режет чью-то глотку. Со слов Эйлы, у них удивительная внутренняя гармония — зверь слушает указания эльфа, выполняя пожелания беспрекословно, и эльф так же слушает зверя. Один Раэль не справился бы с целым лагерем, даже трижды одарённый этой странной драконьей магией, не до конца покоренной им; сейчас их двое, и на обоих пристально глядит Великий Охотник, предвкушая славную добычу. Живых сердец вокруг так много, что чудовищный волк не сразу выбирает направление; Раэль видит его глазами, слышит крики ненависти и страха и рычит в ответ, посеяв панику в рядах противника. Они все — лишь мясо, вставшее на пути; стадо жирных оленей для волка и кучка отсталых отбросов для эльфа. Уже не важно, что в их руках: и магия, и лук с мечом не успевают нанести ему достаточных ран, которые не успеют затянуться за краткие мгновения, отделяющие его от новой жертвы. Вервольф мечется из одного края лагеря в другой, оставляя след из мертвых тел, и не обращает внимания ни на что, пока склоняется над новой жертвой; Изгои не носят тяжёлую броню, а их примитивное оружие не пробьёт волчью шкуру.

Полночь в своём расцвете подчёркивает тишину, и в её лунном свете, более ровном и верном, нежели пламя костров и факелов вокруг, оборотень спокойными движениями крепит наруч обратно, протягивая узкий ремешок в скобы. Шаги Клинков раздаются эхом; в ущелье не осталось ни души: даже ночные звери и птицы сбежали, распуганные кровавым пиршеством. Их встречает пейзаж, не вдохновляющий на подвиги — жадно раскиданные, изувеченные тела свисают с заборов, рядов острых кольев, поручней мостов и лестниц, а древесина перекрытий покрыта ровной кровавой дорогой. Кто-то из них поминает Девятерых, оставляя на долю спутника потрясённое молчание; к их чести, с расспросами все они единодушно решают обождать.

— Спасибо, — эльф принимает протянутый меч; старик, по всей видимости, обнаружил его на подходе к лагерю.

Этот дед кажется ему всё более толковой личностью, что отчасти исправляет первое впечатление сумасшедшего жителя канализации; но оба Клинка белее ледников, молчаливо возвышаясь над сидящим довакином под звонкий стук капель крови с деревянного моста. Действуют на нервы сплочённой командой; Раэль вопросительно смотрит снизу вверх, подтягивая последний ремень на запястье зубами.

  — Мы должны идти, — Дельфина нервничает; она всегда нервничает, а сейчас голос звучит без стальной уверенности в своей позиции. Испугана ли она на самом деле? — Нужно спешить, Раэль.

Не боится. Его и впрямь не нужно бояться. И дед также не подавал признаков опасений, оглядывался вокруг с деловитой уверенностью — вероятно, Эсберн знал об особенностях Соратников и принюхивался к внезапному довакину всю дорогу из Рифтена.

— Мы ждём, — равнодушно отказался эльф, готовясь пресечь очередное возмущённое недоумение; оно затухает, не слетев с чужих губ, и порыв влажного речного воздуха, рождённый раскрывшимся порталом, взлохмачивает данмера до нелепого вида.

— …ещё кто? Ты мог меня предупредить?

Клинок не любит неожиданностей, но разве драконорождённый должен советоваться с ней по каждому вопросу? Эльф молча собирает волосы со лба, стягивая излишне непослушные пряди в хвост; что-то негромко бубнит под нос сквозь зажатый губами обрывок ленты, и лишь закончив с причёской, удостаивает вниманием местами приятную сцену. Кто и зачем, служит ли очередной ушастый Талмору, докажите верность, покажите искренность и прочие фишки типичной Дельфины так и читаются по её лицу; данмер же лишь смотрит на мага с красноречивой усталостью, но без намека на извинения за своего соратника. На эту женщину его влияние не распространялось — слишком много дури в голове.

Зачем — и впрямь интересный вопрос; данмер всего лишь подумал, что магу это будет интересно, и спустя мгновение уже писал письмо в Коллегию. В книгах, свитках, рукописях и рунах на стенах он не разбирался, зачарованные вещи и драгоценности различал по цене, а из высшего искусства умел лишь поджечь и наорать; для Раэля подобное приглашение на закрытую вечеринку было вполне рассудительным поступком и ужасно удобным поводом. Не рассказывать же об этом Дельфине?

— Я ценю твой вклад, но мы уже обсуждали это. Почему ты не нашел кого-то, ну… Покрепче?

«Боэтия её за язык дёргает, не иначе,» — данмер устало прикрыл алые глаза, за всё это время даже не попытавшись слезть со своего камня; он был слишком сытым и уставшим, чтобы хоть как-то вставать на защиту человека, который слишком уверенно копал себе могилу.

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤСкользя словно тень, Адриан минует несколько пролётов неторопливо, намеренно останавливаясь, чтобы проверить телефон или переключить музыку в наушниках. К миру людей он уже привык и с радостью пользуется всеми благами, старательно отделяя всё, что к людскому не относится. Злится до сих пор. Это чувство в нём никогда не угасает: образовало чёрную дыру, куда улетают чувства и надежды. К слову, флирт Филу попадает в ту же воронку и уносится, подхваченный свистящей пустотой от очередной идеи. Ли снова тормозит и поворачивает голову к окну, откуда видны весенние пейзажи университетского двора. Студенты сплотились в мини-сообщества и теперь ходят только группами, кто постарше уже не рискует бродить в одиночестве, пиная воздух и рассеянно смотря в небо или же под ноги. Учёба началась давно, но некоторые по сей день бегают с безумными глазами, не в силах переключить рычаг со школьной скамьи на крепкий гранит высшего образования. Наблюдать за суетой людей бывает даже забавно, и Адриан обязательно бы позабавился, только накануне согласился сходить к какой-то колдунье, чтобы раз и навсегда расставить жирные точки над покрытыми пылью i.

[indent] Их с Блайтом история началась давно, ещё в девяностых, когда Адриан второй год как бодрствовал после многовекового сна. Радости это не вызывало, ностальгии или розовых ожиданий парень тоже не испытывал, зато поймал первородный ужас, впервые столкнувшись с Филу. Молодой мужчина словил явный гиперфикс на Ли, сначала вызвав недоумение, а потом — что-то схожее с отвращением. Сердце, затвердевшее от горя, билось слишком тихо и слабо, чтобы проникнуться историей — преследователя — случайного знакомого. Сам Адриан хотел бы вычеркнуть любовь из себя, но Блайт только и делал, что напоминал о прекрасном чувстве. Адриан аж с большим удовольствием сбежал тогда в Америку. Оказалось, что избавиться от Филу удалось ненадолго, поэтому повторно они встретились уже в Нью-Йорке. Ли захотелось опять впасть в коматоз и никогда не открывать глаза, но Фортуна решила, что перед вознаграждением брюнета стоит помучить ещё.
[indent]

[indent] Адриан минует ворота и сразу замечает на парковке машину. Филу как обычно тактичен — аж бесит — и болтлив.

[indent] — Я специально не торопился, — честно признаётся Адриан и пристёгивается. Он знает, что собеседник не обидится и даже найдёт в этом повод пошутить. Когда-то Ли думал: немногословность его должна вызвать отторжение, как организм отвергает инородный орган, но Фелипе был готов болтать за двоих. Его безумные теории казались потешными и странными, но всё же молодой студент не исключал вероятности отношений многоуважаемого господина болтуна и какого-нибудь своего потомка. Чем жили родители и братья после ухода Адриана, Ли не знал, поэтому родословная обрывается достаточно рано. Многочисленные попытки разубедить в своей причастности к былой любви Блайта не принесли плодов, оттого даже маленький шанс казался большим шагом вперёд. Брюнет не волновался, ведь точно знал: на момент событий, которые ему приписывает Филу, Ли спокойно спал, не видя снов и не ведая жизни вне пещеры. Его лицо — лицо человека, который уже наперёд знает результаты очень важного теста. Адриан даже представил, как изменится выражение собеседника, как только колдунья обнародует правду. Студент улыбнулся своим мыслям, облизав губы в нетерпении.

[indent]
[indent] Если отбросить нюансы, Филу — хороший. В нём сочетается тонкий ум, находчивость и энергичность, с Блайтом интересно вести разговоры, даже молчать по причине словесного поноса порой тоже познавательно. Он и Адриан — полные противоположности, но чудом держатся на орбите чужих планет. Юноша открыл окно и закурил, выпуская тонкую струю дыма в щель. Курение вошло в привычку в тех же девяностых и по сей день иногда спасало от многих неприятных ощущений: будь то волнение или нервозность, вызванная каким-либо событием. Иногда Ли курил за компанию, потому что это механизм социальной адаптации.

[indent] — Надеюсь, мы быстро закончим, мне нужно готовить проект, — в свои шестьсот плюс лет Адриан — студент. Неудовлетворённость из-за несоответствия возраста и статуса его не тревожила: быть среди молодёжи довольно интересно. Больше всего Ли нравится играть в баскетбол после занятий. В период своей настоящей юности кореец нёс на плечах ответственность за большие исторические события, ведь род его заключал договора только с высокими чинами. Когда-то это его и погубило. Адриан нахмурился, вспоминая первый визит китайского императора и встречу с первой и последней любовью. Сердце неприятно защемило, воспоминания — персональное проклятие, которое не покидало голову никогда.
[indent]

[indent] В колдовской промысел Адриан верил. В его времена ни один из политических деятелей не обходился без гадалок и ведуний. Юноша следует за Блайтом по коридору и озирается, с любопытством рассматривая стены. Он ожидал больше антуража, схожего со входной зоной, но здесь в глаза бросался разве что цвет. Пока Филу самозабвенно комментирует всё без умолку, Ли не находит ничего лишнего: пустые стены и одинаковые двери. Казалось, проектировщик намеренно хотел запутать гостей, когда выстраивал проекцию. Однако плутать им долго не пришлось, поэтому внимание Блайта быстро переключилось на мадам за круглым столом. Адриан кивает ей в знак приветствия и переступает порог, не дожидаясь словесного приглашения. Бегло окинув взглядом помещение, молодой человек с нескрываемым ехидством наблюдает за тем, как Фелипе осыпает комплиментами женщину. Её черты достойны картин, фотографий в дорогих рамах, маленьких часов со вложенным снимком. Само её присутствие — магия. Студент даже ненадолго теряет концентрацию, присаживаясь на край стула и чувствуя себя не очень уютно. Ему не привыкать реагировать на спутника, но она, эта мадам Чинская, несёт во взгляде печать опасности. Когда Адриан мимолётно пересекается с ней глазами, внутри холодеет.

[indent] Может быть, он просто боится услышать правду? Может, настолько проникся концепцией любви, что не готов от неё отказаться? Ли отводит взгляд и изучает скатерть, восстанавливая сердцебиение.

[indent] — Вот только не начинай, — бросает кореец. История длиною в сотню раз, пока они пытаются найти концы, уже осточертела. Несносный влюблённый не видит преград, не понимая, что сердце Адриана больше не способно никого любить, оно потеряло эту функцию, когда мальчишка потерял беременную девушку. Ли не очень нравится идея копаться в родовом белье, но настырное внимание Блайта порой раздражает.

[indent] Гадалка спокойно выслушивает мужчину, обещает помочь по мере сил. Её всепроникающий голос проходит насквозь, словно она уже начала сканировать. Вместо запротоколированного вывода она просит руку. Адриан скользит по скатерти, его запястье приятно царапает ткань. Тонкие пальчики мадам Чинской сдавливают безымянный, пока капля крови не появляется в месте укола. Студент даже не морщится, но вот взгляд беглый на него заставляет скривиться. Словно она что-то подозревает. Здесь впору понервничать, но брюнет заворожённо следит за каждым действием. Её движения как песня, в ловких взмахах кисти столько грации, что хочется любоваться. Женщина бормочет что-то над чашей, жжёт травы, зажигает свечи. В свете пляшущих огоньков лицо гадалки становится чужим, незнакомым. Она резко поднимает глаза, смотрит сначала на Филу — но куда-то вглубь него — а после переводит взгляд на Адриана.

[indent] — Пробудись! — она легонько толкает кровавыми пальцами в лоб, но Ли чувствует сильный толчок. Издав вздох наконец освободившегося от длительной асфиксии, Адриан хватается за шею. Лёгкие горят так, словно он глотнул огня, а глаза заволакивает серая пелена. Вместо стула оказывается пустота и свободное падение. Глухой звук, с которым его лоб приземлился на столешницу, Адриан уже не слышит.

[indent]
[indent] Да и не Адриан тут вовсе.

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ{ O } на такая маленькая и хрупкая, словно молоденькая ива. Кажется, стоит задержать взгляд, он тут же пробьётся через просвечивающий нежный бархат кожи и минует рёбра, скрывающие от всего мира горячее бешеное сердце. Понять, откуда в этом теле берётся сила, дано не каждому, зато агрессивный и дерзкий нрав, частенько оседающий на пухлых губах с кокетливой родинкой, бросается в глаза моментально, стоит задеть милую — как обманчиво это звучит — и невинную Лилит Моренте. Её голос подходит со всей справедливостью внешнему виду. Вопреки имени, во многом пророческому, природа подарила Лилит ангельскую внешность, о которой подавляющий процент красавиц мира может только мечтать. Длинные густые волосы падают с плеч за спину и подпрыгивают в такт шагам. Чёткий ряд частых ресниц позволяет включать детскую непосредственность быстрее, чем собеседник поймёт, что попал в ловушку. Редко кто способен устоять перед кукольным выразительным взглядом. При этом Моренте может даже не скрывать насмешку: очарованные дураки замечают только желаемое. Тонкие руки и худые ноги, преступно осиная талия, мягкие сочные бёдра и грудь, небольшая, зато красивой формы и с чёткой ареолой сосков — мексиканка вполне соответствует современным трендам красоты, навязанным сообществом тик-тока и прочих бесполезных социальных сетей. Девушка практически никогда не отращивает ногти, зато любит красить их в чёрный цвет, считая это достаточно милым проявлением бунтарства.

[indent]Что до одежды, то юная красавица никогда не ограничивает себя одним стилем. В общине её наряды не отличались разнообразием. Под палящим солнцем, нависшим над угодьями Констанцо — верховного жреца семьи, малышка Моренте бегала исключительно в футболочках и шортиках, позволяя лучам ласкать блёклую кожу. На голове — неизменно красовалась панамка, подаренная родителями, чтобы чадо не получило солнечный удар. В период, когда солнце особо агрессивно, на щёчках девчушки появлялись точки-веснушки. И по сей день, находясь не под укрытием Лилит мгновенно покрывается естественным украшением. Чем дальше от пика лета, тем слабее становится пигмент.

[indent]Период протеста и непринятия политики общины пришёлся на мешковину, в которой Моренте всё равно выглядит не хуже распиаренных красавиц с телеэкрана. Красота мексиканки «универсальная»: яркая, запоминающаяся и идеальная для любого стиля, что позволяет девчонке чувствовать себя превосходно как в вечернем платье — наверняка, украденном из небольшого придорожного магазина — так и в спецовке. Про таких часто говорят: подлецу всё к лицу.

[indent]
[indent]Когда Лилит познакомилась с Джеффом, её плечи укрывал простенький пиджак. Девушка готова поклясться, что даже тогда взгляд молодого человека на несколько секунд стал жадным, даже животным, словно инстинкты взяли верх над разумом и воспитанием. Но не одной внешностью они укрепили дружеские узы — они стали партнёрами по путешествию, без цели и конкретных идей. Они сошлись на волне того безрассудства, что присуще молодым людям на пороге взросления, когда гормоны путают все планы родителей, превращая отпрысков в неуправляемых и ежесекундно вожделеющих подростков. Лилит и Джефф внезапно стали теми подростками, но сожалений по этому поводу не испытывают по сей день.

[indent]— Призраки?

[indent]Она смеётся так громко, что кажется, ей вторят даже окна в салоне.

[indent]— Мой милый Джефф, если бы ты познакомился с моими родными, — говоря о родных, она подразумевает, естественно, всю общину, — то понял бы, что призраки это не самое страшное на свете.

[indent]
[indent]Моренте не признается, но куда страшнее потерять Джеффа и Ивана. Парни стали близки, и уже спустя пару недель девушка не представляет жизни без них. В остальном, тон мексиканской красавицы всё подвергает сомнению: нет ничего более существенного, чем Ашер и его провокации. Лили едва усмехается, пряча улыбку до последнего. Ей приятно внимание молодого мужчины и, скрываться не станет, попытки отвадить сальных недотёп также приносят удовольствие. Иногда Лилит намеренно медлит, проходя мимо того или иного «самца»; то вздохнёт томно, то к прилавку слишком сильно наклонится. Джефф в эти моменты неподражаемый и дико возбуждающий. Моренте нравится его дикая неприкрытая агрессия, направленная на чужаков. В отличие от тех, кто привык наблюдать исподтишка, пуская слюни и мечтая о знойной красавице, Джефф без утайки говорит о своих желаниях: оно ощущается на кончиках пальцев.

[indent]И сейчас она на несколько секунд закрывает глаза да удобнее устраивается на пассажирском сидении. Мурашки на внутренней стороне бёдер не укроются от Ашера, который прекрасно выучил каждую реакцию. Внутри снова горячо, отчего хочется глотнуть холодного воздуха. Лилит опускает окно ещё ниже, потому что того потока, что врывается в салон, уже недостаточно. Ладонь девушки ловко перехватывает запястье парня: брюнетке не нужно применять силу, чтобы Джефф понял и прекратил. Встретившиеся взгляды гарантируют продолжение, но чуть позже.

[indent]
[indent]— Я от тебя никуда не денусь, а вот порция кофе может не встретиться ещё долго. Иначе как с твоими чертями бороться?

[indent]Лилит вновь смеётся, но уже тише. Её голос напоминает звон колокольчиков и заполняет салон быстро. Заразительная и открытая, она дожидается, когда парень возьмётся за руль обеими руками и вытягивает длинные ноги, ставя на панель. Октябрь в этих местах достаточно тёплый, чтобы не загонять в многослойность, поэтому Моренте до сих пор рассекает в юбке, изредка прибегая к помощи капроновых колготок — тактильный контакт кожа к коже чувствуется ярко и проходит не скоро. Лилит обнимает себя за плечи и смотрит в окно на сменяющиеся невысокие постройки. Некоторые напоминают декорацию к фильмам ужасов, но в этом салоне трусливых нет.

[indent]Автомобиль преодолевает расстояние быстро, громко утробно рыча. Стоит прозвучать знакомому лязгу, брюнетка открывает глаза и смотрит перед собой, а потом на Ашера. Они приехали. Мексиканка улыбается легко, без дополнительных оттенков страсти и соблазнения, а после покидает салон, тут же потягиваясь, чтобы размять спину. На заправке от силы три машины, зато в небольшом магазинчике людей набилось побольше. Девушка не спешит входить и дожидается спутника. Ну и что, что её навыки позволяли оставаться безнаказанной и нетронутой на протяжении нескольких лет в мире мексиканского криминала. Лилит — тонкая натура, поэтому ни у кого не должно даже мысли возникнуть, чтобы её обидеть. Буквально повиснув на руке Ашера, тёмноволосая девушка толкает бедром дверь и под аккомпанемент колокольчика оказывается внутри.