Странно конечно, но смерть, что я любил причинять когда-то, даёт мне информацию в определённых случаях, не приносит в конкретном никакого удовольствие. Словно признак дурного вкуса, пусть стала по законам вечности абсолютной неизбежностью. Особенно по причинам, что для нас подобных кажутся столь нелепыми. Не любовь вызывает вопросы, нет конечно. Она порой, как ни странно - то, что становится настоящим кошмаром для людей, позволяя мне разыгрывать всё на своём поле. Её я как раз-таки, способен понять. Испытать возможно даже, в каком-то своём, извращённом стиле, дозволенном моим создателем.
Скорее вопросы вызывает слабость, которой поддаются Бесконечные, во всех этих нанизанных правилах, обрекли на которые себя самостоятельно. Которыми гордились на протяжении тысячелетий.
Особенно  он. Наш Создатель. Наш король. Наш отец. Тот, кто пришёл из вечности, чтобы установить свои порядки.
Сон.

Потерянный и вернувшийся лорд. Наш правитель, что вновь от всего отказался и оставил нас. Потому что...сын, да-да. Я это тоже понимаю. Особенно теперь, в новой своей версии, способный, как оказалось, заботиться о младенце, привязанный к нему по-своему. Сказал когда Константин и Робину, что хочу детей, это не было конечно правдой в широком смысле  - наши деяния наши отпрыски, те страхи, что оставляем мы, наше продолжение. Не люди. Такие, как я и Люсьен не размножаются, по очевидным причинам. И на свет мы появляемся лишь благодаря воле разума Морфея.
Скорее, это было нечто эфемерное, в тему ситуации. Немного понимающее, в поисках ребёнка и беспокойства о нём, немного осознанное. Бесконечный и впрямь расстарался в том, чтобы маньяк номер один превратился в преданного слугу и довольно безопасного спутника для его дорогой Константин. Лишил меня всех стремлений к чёрной жестокости, что овладеть должна была миром, ради моего удовольствия.
Я их помнил. В той мере, насколько это было необходимо, память моя превратилась в мозаику, разобранную на отдельные паззлы, но общая картина должна была остаться со мной. Морфей совершал работу над ошибками, после своего возвращения, а мне предстояло выступить беловиком Коринфянина, после исписанного черновика, где всё было заляпано кровью. Я - ночной кошар, проникающий в души и сердца людей, заставляющий их радоваться пробуждению, сколь бы серо оно не было. И всё же, я - тот, кого создатель изменил, возвращая к жизни. Привил ему новые...взгляды.

Скорее, я просто был удивлён выбранному решению Сна. Он ведь мог просто не убивать кого-то собственной крови. Видя запустение, вернулся к которому после собственного отсутствия, он...Он мог бы не заводить и ребёнка когда-то, зная об условиях, привержен к которым был всегда так сильно. Никогда не замечал, ещё будучи первым Коринфянином, таких уж сильных семейных стремлений в моём создателе.
И он, гораздо больше прочих своих братьев и сестёр, вроде Страсти или Безумия, был одержим порядком. Уверенный, что лишь только стоит одной карточке упасть из-за порыва ветра, как рухнет весь выстроенный дом. Вечный одержимый контроль.
Но он всё равно сотворил это с собой - отдал себя на растерзание жадным старухам. И вроде бы, придумал даже для себя, что уладил все дела, приведя их в порядок. Позволил ребёнку, зачатому во сне, править нашим дворцом, неумело, хоть и страстно. Оставил всех, кто был предан ему и абсолютно не подчинён воле Дэниела Холла, его замене. Младенцу, подарили которому власть над грёзами. Ничего личного к полукровке - никто из нас не принял появление его враждебно, а я и вовсе, вроде как, выступал некоторое время вместе с леди Джоан тем, кто заботился о нём, спасал от ужасных планов Локи.

И всё же, на троне всех сновидений и мечтаний теперь восседает юнец. Слабый человек, вобравший в себя осколки величественной силы. Нельзя не отметить его стараний - первым же шагом вернул приближённых оригинального Морфея, способных помочь ему на этом пути. Однако, мы все, спустя время, заметили очевидную проблему в происходящем, продумать которую не было времени у Вечного на грани войны в его царстве. Человеческий разум, пусть и созданный в мире грёз, не способен вместить в себя то, что было всегда. Буквально Вечным. Частично, может быть, с обрывками воспоминаний об основных вещах, вроде братьев и сестёр.
Но я, как старейший из кошмаров, создание Морфея, в которое он вложил больше всего сил, всегда видел дальше, чем мне предлагалось заданными функциями. Может быть, потому в первой версии сбежал и получил столько свободы, совладать с которой не мог даже мой Лорд. И может быть, во втором своём существовании, потому не удовлетворён был происходящем в полной мере.
Потому что ребёнок, не знающий боли и потерь, не встречающий врагов, не может представить, что значит настоящий ужас или страх. Ребёнок, которому всего ничего от рождения, не способен грезить по-настоящему. Только принимать, что у него всё есть. Особенно, когда это и правда так. Даже Лита нашла его в стенах нашего дома, чтобы явить свою безусловную, материнскую любовь, забрать которую неспособна была даже смерть. Так откуда же ему создать было мечтания, что сильнее самой смерти?

Так что, ужасы, что создаёт разум Дэниела, для меня довольно беззубы, а кошмары, кроме меня очевидно, выходят довольно жалкими. Он не помнит и не знает, каким был я, до того момента, как превратился в его защитника. Так что, как ни странно, я, величайшее творение Морфея, низведён до роли функции, что должен выполнять, стал кем-то вроде слуги, няни, и охранника. Вместо того, чтобы олицетворять всю мою суть. Конечно, я за Холла, в определённом смысле, подчиняюсь ему - это всё ещё так, с преданностью, что перешла к нему вместе с силой Вечного и моей личной привязанностью - уверен, при создании, отправляя за ним, Сон специально сделал это. Чтобы наладить быт царства в будущем, где его замена будет находиться рядом с его сильнейшим воином. Которому ни за что бы лучше не оборачиваться против своего хозяина. Морфей справлялся с трудом. У Дэниела не было бы шансов. Если бы я был всё так же дик, жесток и своеволен.
И я не отступник, не враг и не тот, кто позволит нашему дому вновь превратиться в прах. Просто...Думаю, что все вещи, рано или поздно, должны приходить в порядок. Видимо, это у меня осталось от создателя.

Мы проводили время в исследованиях с Люсьен. Пришли в конце концов, к одному и тому же выводу - если существует сила с начала времён, пусть она частично и поселилась в ком-то, то...где всё остальное? Смерть - моветон для бессмертных очевидный.  И это означало в наших поисках лишь одно. Библиотекарь....заместитель главы нашего царства была поглощена исследованием мира Сновидений, в то время, как я вновь вынужден был превратиться в охотника в посредственном мире. К которому так прикипел за два своих воплощения.

Однажды все наши труды дали свои плоды. Я открыл дверь нужного бара, поправив свои тёмные очки, зашёл туда, с самой наглой, но приветливой улыбкой. "Виски, один лёд". Ничего в общем-то необыденного для того, кто стоял за стойкой. И даже не дёрнулся, разглядывая моё лицо. Плюс тёмного стекла, скрывающего глаза - не только то, что человечество не способно за ними взглянуть в лицо своим худшим кошмарам. Но и в том, что я могу разглядывать кого угодно. Как угодно. Эта оболочка со знакомым лицом моего творца конечно, не заметила ничего - я не обычный глупый страх, что выпрыгивает из шкафа. Я - венец всех кошмаров, самое идеальное творение Морфея, по его собственному признанию. Умею вести себя правильно.
Так что, оригинальный Сон ничего не заметил и не почувствовал в моём появлении. Всего лишь очередной клиент, что предпочитает не ехать домой слишком рано, большую часть времени проводя в любимом заведении. Одна из историй, которыми полнится мир.
Я знал, что не могу вывалить на этого "смертного" всю истинную правду о нём. Во-первых, он погиб и такой объём информации о чём-то древнем, буквально способен был бы разрушить его мозг и психику. Во-вторых, с чего бы ему верить в это? Незнакомец в баре говорит, что он правит целым миром, о котором ничего не помнит. Боюсь, это сработало бы по очевидным причинам плохо.
Не мог даже сунуть ему под нос все эти артефакты, за которыми он гонялся как-то столько времени. Он, его телесная оболочка и плен иллюзий не были готовы к этому. До поры до времени. Мастер грёз создал сильнейшую грёзу в своей жизни - для себя самого.

Так что, мне пришлось к делу подходить аккуратно, маленькими  стежками вновь клепать реальности в том виде, в котором она должна была существовать. Я даже не мог воздействовать на Морфея через сны, которые он теперь вынужден был смотреть - конечно, моей силы хватало, чтобы обитать, быть в них. Но его мозг вечного, моего создателя, всё равно сопротивлялся, неосознанно для него самого. Может быть, его пугали сны, в которых в баре произошло вооружённое ограбление и все погибли, но я....Тут мне, непривычно для себя самого, стоило признать поражение. Его разум, закованный в цепи самообмана, вышвыривал меня каждый раз, когда я пытался действовать грубее, насильственнее, пытался открыть ему истину.
И вновь мир примитивных остался моей единственной юдолью глупой реальности.

Так началась моя охота. Самая изощрённая в моей бесконечной вечности. Охота на собственного создателя, чтобы вернуть ему вечность. Чтобы разбудить Сна от его самого долгого и самого крепкого сна. Мне, идеальному кошмару, чёрному отражению того, что из себя человечество представляет, пришлось превратиться в милого парня. Стать постоянным клиентом в баре, где он работал, превратиться в тень на границах периферийного зрения.

Являюсь в разное время, в разном настроении, с разными посетителями - всё, чтобы не вызвать подозрений, не растревожить разум, что сопротивляется собственной реальности.
И всё же, объект внимания у меня конкретный - конечно, никогда не забываю про него.
Потому  со временем мы сблизились. Нашли много общих интересов, он задерживался ради меня в баре, когда у меня "совсем уж паршивый день выдался", стал рассказывать истории о собственной жизни. Фальшивые, очевидно - я знал, что этого никогда не было и не случалось. Королю грёз не трудно придумать очередную сказку, в которую поверят все окружающие. И даже он сам.
Но я поддакивал. Участвовал. Рассказывал свои такие же лживые истории. И мы перешли постепенно к чему-то, более важному. Немного более философскому, немного чуть более глубокому. Я рассказывал Морфею истории - им же когда-то созданные и видел, как в тёмных глазах мелькает тень...нет, не узнавания ещё, до того было далеко откровенно. Скорее...чего-то.
Но я видел, что сила взывает к истинной истории. И точил этот камень методично и постоянно, как океан.
Наши сказки и истории, что мы рассказывали друг другу, оставаясь в опустевшем баре, стали любимой частью реальности нас обоих. Я говорил, что пишу рассказы в "стол", работая менеджером безликим в одной из компаний, а мой собеседник так любил их слушать. Про короля, заточённого в замке из стекла, про ворона, что был лучшим другом странствующего по мирам героя, про....Лёд трескался незаметно для иллюзий, облачился в которые мой лорд, но неумолимо. Ну, а мне оставалось ждать. Зёрна иногда прорастают даже в мёртвой почве.

Специально прихожу, когда уже почти никого нет - завтра понедельник, всем мучительно рано вставать. Морфей улыбается мне, когда видит на пороге, а я, уже так привычно - ему. Чувствую ледяное, хищное удовлетворение, что рождается внутри где-то. Я  - Коринфянин. И я способен на гораздо большее, чем ожидал от меня когда-то творец. Я способен бога вернуть ему самому. Хорошо, что он, эта его жалкая версия, никогда не видел того, что отражается в моих глазах - солгать про изуродованную пожаром кожу и повреждённую сетчатку, что реагирует даже на спокойный свет в баре было не сложно. Жалкий мир людей. Для себя самого и того, как выглядишь, приходится почему-то придумывать оправдания.

- Извини, что поздно, друг. Мне... Конечно он знает. Всегда понимает, по моему настроению, какой сегодня напиток нужен. Никогда не ошибается. Думает, что это из-за степени нашей близости. Или потому что первоклассный бармен.
Наверное, в каком-то смысле это правда. Но я думаю, что дело совершенно в других вещах. Хотя бы в том, что я - создание его разума. Я - тот, кого он представлял себе, воплощал, кого любил, как своё дитя, которым гордился и которым правил  тысячелетия. Вот, почему он так хорошо меня знает.

- Ты как всегда прав. Лучший бармен за всю мою долгую жизнь. Улыбаюсь широко. Надеюсь, что обаятельно, хоть никакой цели очаровать Сна у меня нет. Есть одна. Осознанная, чёткая и неумолимая, как все решения, что я принимаю - воссоединить частицы его сущности. Вернуть домой. Освободить Дэниела от бремени, что не выдержал в своё время даже истинно Вечный.
- Не против, если задержусь здесь сегодня? Завтра на работу не надо. Предупреждаю следующий вопрос, что он задать должен, хотя бы ради общей вежливости, принятой в этом мире: - Уволился. Решил себя всё же посвятить тому, чтобы выпустить как-нибудь сборник своих рассказов. Ты же сам говорил, что мы никогда не должны отказываться от мечты, иначе жизнь превратится в кошмар. Наблюдаю за бокалом, что с лёгким звоном встаёт на стойку. Не переживаю потерю работы, демонстрируя нечто, скорее не свойственное мне, как ночному кошмару - надежду, что всё будет хорошо.
И происходящее - часть плана. Больше времени смогу проводить время здесь, как безработный, в обсуждении историй с благодарным слушателем, что отреагирует на них. Не сможет не сделать этого. Потому что все они будут о нём или от него.
Так что...А ещё, я знаю, что сегодня его разум растревожен. Видел во сне, что я прихожу с такими словами, а затем начинается плохое в этом баре. Настоящий ужас. Потому дёргается, так полагаю.

Но, я вроде как не замечаю этого. Всего-то салютую тому, кто поддерживает мои грёзы. Пусть мы на это и смотрим по-разному.

Ангела Циглер была чудесной девушкой, и радоваться бы ей этой жизни, однако обстоятельства привели к тому, что она стала доктором. И ведь не каким-нибудь доктором там археологии или психологии, она ударилась именно в медицину. И до кучи ещё и стала боевым медиком. Une vraie folie*, как Жерар считал, и не раз высказывал, но та отмахивалось, что это было её призвание.
Что же, призвание иногда убивает тебя.
Фигурально, от недосыпа и количества кофеина в твоем организме.
И буквально, когда за твоей головой охотятся первоклассные убийцы.
В последнем случае ничего личного — просто Мерси была из той категории людей, которые спокойно выпустят лекарство от смерти без патента, тем самым заставив схватиться за сердце всех политиканов и магнатов, которым дай волю, и они бы обратно пенициллин приватизировали. И пускай Циглер ещё и не придумала средство от смерти, но была близка к этому, с её кадуцеем и методиками регенерации тканей и клеток. А за такими вещами внимательно следили, и если решали, что это может нанести существенный вред, но от таких талантливых людей попросту избавлялись. Несчастный случай обычно: решила ни с того ни с сего искупаться в ванне вместе с тостером, либо же неудачно упала руками прямо на коврик с бритвенными лезвиями.
Жерар всегда был против таких вещей, в крайнем случае всегда можно было избавиться от человека, не лишая его жизни, и всегда удавалось аргументировать это тем, что это пригодится в будущем, — но после того, как мясной-он погиб, остальные вернулись к своим более кровожадным методом без его противодействия. Что же, camarades** усвоят урок, что даже если человек действительно умер, все равно нужно удалять его аккаунт, иначе он, восстав из могилы, может обратно подключиться и за всем наблюдать из режима «невидимый».
Ситуация с Ангелой осложнялась тем, что в её случае хотели прикончить двух птиц одним камнем. Коготь слишком рос в своих амбициозных планах, слишком слаженно работали его члены, хоть порой и собачились друг с другом, как в тех видео про лающих друг на друга корги,  и его нужно было «обломать», «затупить» (какой глагол лучше подойдет). Поэтому если вдруг его отряд прикончит довольно таки известного доктора медицинских наук, это как настроит общественность против него, так и посеет смуту в рядах организации, внося разногласие и раздор (ещё больший) между его командирами.
Впрочем, этот rogue squad, который должен был позаботиться о Мерси, был небольшим, — ибо и в случае успеха, и в случае провала эти люди должны были бесследно исчезнуть с радаров, остальные внедренцы должны были продолжать сидеть в Когте и не вызывать подозрений, да и тайные общества редко для таких мелких операций прибегают к тактике overkill'a — не в обиду будет сказано, но Ангела не была Гендзи, на неё армия не потребуется.
Пять человек, все что выделили по душу несчастной доктора. Один снайпер — о нем Жерар позаботился в первую очередь, сходу вычислив «гнездо», куда она залегла, дабы наблюдать за квартирой Циглер. Впрочем, остальные связи с ней не потеряли — благодаря металлическому телу Лакруа начал эмулировать её голос, скармливая дезинформацию и выявляя, где засели остальные. Оказалось, что неподалеку — в  квартире над ней, чей жилец попал недавно в аварию и лежал в больнице, отдав свой ключ соседке (не Ангеле, она слишком занятой человек) поливать цветы да кормить кота.
Циглер могла услышать, как крякнула дверь. Потом послышались крики, выстрелы, звук ломающейся мебели. Маты на английском, русском и французском. Звон стекла, и увидеть, как с протяжным криком пролетела мимо её окна туша танка.  Жужжание энергетических клинков, затем бурлящий звук, как будто кто-то запихивает себе палку сырокопченой колбасы в горло, не жуя, и давится. Секунда тишины, ругательство на французском, затем ещё очередь из автомата, звук удара, ещё одного, звук бьющейся вазы, три секунды тишины, протяжное ругательство на французском, одно из самых грязных, что Ангела слышала в своей жизни, — и наконец-то стихло.
Через две минуты раздался звонок в дверь, — и взгляд на камеру домофона мог показать, что у дверей стоит потрепанный омник, в левой руке держащий свою правую руку, а по ноге у него текла тонкая струйка из пробоины на боку.

— Bonjur. мне нужна помощь le medecin***.

Жерар хотел просто сделать свое дело и исчезнуть, но, увы, обстоятельства  оказались немного сильнее него. Хорошо хоть боли больше не чувствовал, но вот её аналог для омников, «ущерб», сильно раздражал, если можно так выразиться. Он сам этого не видел, но его лицевая панель подергивалась рябью, как у неисправного телевизора.

— Эх… 12  декабря 2062 года.

Она должна помнить эту дату. Ведь тогда произошло то, о чем знают только она, Гэбриел и он, Жерар.

* — Настоящее безумие.
** — Товарищи.
*** — доктор.

Утренний будильник вещал отвратительно, впивался в голову резкими звуками прямо через черепную коробку, заставляя невольно поерзать и разлепить глаза. Спать на стуле - идея крайне хреновая, но свой последний матрас он вытащил на улицу, чтобы ублюдок из банды Шрауда не сломал себе шею, когда он будет швырять его через балкон - потратил на урода свой единственный и удобный матрас, а теперь приходится вот так - без ничего дрыхнуть на стуле.
Проснувшийся раньше него Биф уже вертелся у двери, пес радостно поскуливал и подпрыгивал на маленьких лапках, распространяя воодушевление и непомерную радость от нового рабочего дня - вот уж кто точно полюбил новую работу - хозяин не хрен пойми где еще и толпа людей вкусняшками пичкают. Роберт потягивается еще раз, мышцы сводит судорогой от неудобной для сна позы, заставляя морщиться и выплевывать ругательства в серые голые стены мелкой квартирки, которая никогда не была ему настоящим домом. Просто бетонная коробка, в которую он возвращается после очередного дела, после героических подвигов, стягивая костюм. Где можно зализать раны и обратно в город - туда, где он мог чувствовать себя хотя бы немного важным.
Но костюма больше нет, как и дальнейшего смысла существовать и только где-то там маячит призрачная надежда, что SDN не окажутся пиздаболами и действительно помогут восстановить утраченное.

Всего-то нужно сделать из пачки злодеев законопослушных вершителей правосудия.

Желательно без сопутствующих жертв.

В офис он приходит уже не таким помятым, но, судя по тому, как остальные работники решают обойти по касательной, рожа у него крайне недовольная. Приходится остановиться у кофейного автомата, впечатавшись лбом в агрегат и слушать, как где-то там по другую сторону пластиковой заглушки медленно варится оживляющий напиток.
— Роберт, я тебя как раз искала! — Блонди вынырнула из-за спины внезапно, но он был настолько высушен попытками дотащить свое тело до офиса, что даже не отреагировал на это, медленно повернув голову. Вот уж кто точно хорошо высыпается дома, свежее и сияющее лицо начальницы было еще одним ударом куда-то в область солнечного сплетения, напоминая о том, насколько же его жизнь, на самом деле, дерьмо. — Мне нужна будет твоя помощь - еще разок.
— Скажи, что это помощь в том, чтобы надраться в баре. — Аппарат гудел, выплевывая из себя синтетический кофе, который должен был обмануть собственные рецепторы и дать ему хоть немного дофамина на ближайшие часы, иначе Робертсон точно решит шагнуть в окно.
— Возможно. Потом. — Блонди поправляет его смявшийся воротник рукой заботливой мамочки-окрщицы и улыбается так открыто, что моментально становится стыдно за свое говенное поведение. — Но к нам прислали новую пачку героев для программы Феникс и некоторые из них... в общем, я видела, как хорошо ты справляешься с Z-командой...
— Я их пизжу. — Кофе обжигало глотку, зато помогало согнать отвратительное чувство хандры вперемешку с сонливостью. С таким же успехом работает и удар в лицо, но этот метод он оставит до обеда, а потом, может быть, заебет кого-нибудь достаточно, чтобы схлопотать штрафной в нос. Сойдет вместо обеденного перерыва.
— Верно. Только в отчетах такое лучше не упоминать. А то трудовая инспекция нынче лютует... в общем, посмотри пожалуйста этих ребят. И скажи свое мнение - профессиональное. — Роберт скалится на этот [профессионализм] получше собственного пса, увидавшего канализационную крысу. Внутри все гудит и сжимается, синяки и ссадины с него не сходят, но к этому он привык еще в те времена, когда был Меха-Мэном. Хотя и не рассчитывал, что в рожу будет получать на офисной работе так же часто, как и работая на улицах неся добро, справедливость и героический чапалах за решетку.

---

Правы были ребята - Блонди с него веревки вьет. Приласкала один раз, да так, что прилип к ней бездомной псиной, выпрашивающей еще немного одобрения и поглаживания по голове. Со стороны должно было выглядеть жалко, хорошо, что ему уже давно насрать, что думают другие. Но подставлять ее и правда было бы по-мудацки, после всего того, что для Робертсона безвозмездно сделала.

Это ведь - ненадолго. Нужно просто потерпеть.

Офис медленно наполнялся народом, он уже чуял запах чьих-то отвратительных сладких духов и громкий смех на общей кухне, где собрались на раннюю сплетничью сходку. Ковролин приглушал собственные шаги, пока огибал очередного затупившего диспетчера, которому повезло больше и ему достались нормальные герои, а не то, что кидают в Роберта со словами, что он со своим опытом справиться.
— Ну привет. — Робертсон хлопает дверью и заглушает писк на высоких нотах, исходящий от выпускника гарварда, Сонар опять просрал все деньги на крипте и теперь будет еще пару дней ныть ему в наушник кинуть ему пятихатку и что он отдаст. Но с летучей мышью и его придурью он разберется потом, сейчас главное понять - а что с ней-то не так, что ее скинули в эту спартанскую яму?
— Я Роберт, буду твоим диспетчером. — Он опирается на стол и кидает на отполированную до бликов столешницу всунутую ему документацию, исключительно сухие факты без конкретики, в таких никогда не найдешь самого нужного, записей о том, что человек засранец, например, или что он нихрена свои габариты не рассчитывает, снося все на своем пути - все то, с чем он столкнулся в первый день с Z-командой, которые представляли из себя не просто кучку преступников, но капризных детей на выгуле за которыми нужно было подчищать. Самое отвратительное было в том, что, кажется, Робертсон правда хорош в этом дерьме и от этого становилось как-то не по себе. — В день нужно закончить как минимум одну смену, желательно, чтобы никто не дал дуба в процессе. Вся инфа по засранцам, которые перешли дорогу в неположенном месте, кадры с камер, взлом всякой хрени,  - это все ко мне. Задания тоже выдаю я. Если кто-то в офисе решит обижать - тоже ко мне, я тут чот типа цепной псины, на всех гавкаю и кусаюсь. Ну давай, теперь твоя очередь. Что натворила, что тут оказалась?
Он впервые смотрит на вверенную ему девочку нормально и по виду она сущий ребенок. Лишь бы Чейз не стал говниться, что тут детский сад решили развести. Да и сми очень  любят обсасывать тему, когда к работе привлекают детей, что-то там про трудовой кодекс, который он даже не открывал.

Говорят, если ты понимаешь шутки на иностранном языке, значит владеешь этим языком в достаточной степени и умеешь считывать культурный код его носителей.

Кирш, например, прекрасно понимал как работает юмор в теории. Как правильно выстроить сетап и подвести к условному панчлайну так, чтобы шутка «выстрелила» и — в рамках конкретного сценария, — считалась бы «смешной». В чём заключается разница между сарказмом и сатирой, как формируется игра слов, как люди используют гиперболизацию, подмену ожиданий или оксюморон для создания комического эффекта — всё это было загружено в базу данных.

Стал ли Криш лучше разбираться в людях при всех вводных?

Да. Пожалуй, что так.

Для себя он определил юмор как универсальный инструмент коммуникации. Неприятный факт, завёрнутый в шутку, чаще вызывает у пользователя положительный отклик и снижает общий уровень стресса. Чем ниже уровень стресса, тем проще с человеком работать. Кроме того, Киршу и правда было любопытно, как вчерашние обезьяны приловчились жонглировать словами не только для общения друг с другом, но и для защиты своей несовершенной психики.

Люди ведь редко шутили в вакууме. Зачастую, они прикрывали шутками свои слабости, компенсировали тревогу, маскировали страх или неуверенность в себе.

Кирш действовал схожим образом, но использовал юмор как подвижную ширму для своего мнения. Так случилось, что синтетикам в этом мире не положено высказываться напрямую, тем более в грубой и (или) не комплиментарной форме. Если, конечно, их об этом не попросят. В то же время ирония и сарказм обществом принимались и даже поощрялись. Кирш эту информацию усвоил, интерпретировал и научился прятать за шутками недовольство.

А недоволен он был вездесущей некомпетентностью.

Кирш начал с малого, с тонких улыбок, с лёгкой и безобидной иронии, а закончил едкими (иногда двусмысленными) комментариями, которые казались большинству людей скорее мрачными, нежели забавными. Создателя такой расклад вполне устраивал, иначе Кирш никогда не зашёл бы в своих изысканиях так далеко — они оба это понимали.

«Десять очков этому парню!» — Кавалье паясничал.

Кирш не возмущался — он знал правила игры.

Бой Кавалье принадлежал к тому особому типу людей, которым нравилось заставлять окружающих нервничать. Люди, как он считал, в принципе не должны быть слишком расслабленными, иначе они становились ещё и ленивыми, начинали хуже соображать и выполнять приказы. И не важно, уважаемые члены совета или рядовые охранники — мальчик-гений нервировал всех с одинаковым садизмом, чтобы держать подчинённых в тонусе. Кирш был почти уверен, что даже его собственные упражнения в сарказме была лишь продолжением этой нехитрой политики.

Смех в кабине сперва стал неловким, а потом полностью заглох.

Кирш повернул голову к создателю (и двум ребятам в чёрной униформе, сидящим по обе стороны от него).

— Красный окунь, — выдал он без тени улыбки, — запечённый или на гриле с простым гарниром из овощей. Сбалансированный вариант лёгкого ужина.

Лица охраны закономерно вытянулись.

— И вам понадобится лодка.

Работники кухни на острове уже озаботились свежей рыбой к приезду высшего начальства, Кирш об этом знал, но любителям посмеяться (над ним) не обязательно разделять с ним это знание.

Бой Кавалье улыбался. В уголках его глаз залегли хитрые морщинки, которые исчезнут в ту же секунду, как улыбаться он перестанет. Кирш обратил внимание на то, как направленный солнечный свет по краям его головы делает тёмные от природы кудри почти рыжими в тех местах, где он их касается. Удивительное дело. Индустрия развлечений годами стремится к фотореализму, но трассировка лучей (даже в виртуальной реальности) всё ещё не способна полностью передать динамичное отражение света от поверхности волос. Или их мягкость. Или их текстуру.