ваш пост от лица любого персонажа;

Лютор изначально знал, что пресс-конференция вызовет фурор, и теперь о нем говорили не только в Метрополисе, но и за его пределами. За пределами страны, потому что весь мир следил за любителями нацепить на себя плащ и устроить очередной перформанс.
Там была даже эта мисс Лейн из Плэнет — восхитительная женщина, если бы она не писала свои обличительные и полные гнева статьи именно о нем. Лексу вообще нравились именно те женщины, что потенциально могли его уничтожить. Во многих смыслах. Таких, к счастью, было немного, и он успешно с ними не связывался — причина номер один, почему он не женат. Не то чтоб он не был раньше, но это не лучшие истории. Желательно, чтоб его сын их обошел стороной.

А именно об этом сыне и была знаменательная пресс-конференция, и Лекс позаботился о том, чтоб ее пустили в прямом эфире.
Файлы Кадмуса попались ему случайно, когда Лексу пришлось разбирать всё то, что осталось от его отца. Финансирование туда шло приличное, но очень хорошо сокрытое, чтоб даже сам Лютор далеко не сразу смог установить связь. Но когда это произошло, и он слегка покопался, то пришел в настоящую ярость.

Теперь эмоции утихли. Он думал о том, как мог не замечать до этого, что у нового приятеля или подражателя Супермена, который совсем недавно появился на супергеройской арене, его же разрез глаз. От Супермена там, конечно, тоже было достаточно, но тут Лютор не возражал: при всех нюансах, инопланетянин был очень фактурным. Известно, что красивые люди добивались большего успеха, а красивый и умный мог бы владеть миром.

Сначала Лекс думал о том, что этот Супербой должен стать его персональным оружием в борьбе с Суперменом. Он успел составить пошаговый план на ближайшие пять лет, в котором он развивал спрсобности парня, натаскивая его против криптонца, и первым шагом было знакомство и ограждение его от пагубного влияния других любителей плащей.
Разумеется, он не собирался ему рассказывать всё сразу. Он просто собирался сделать так, чтоб Супербой сам пропитался этими идеями. Немного манипуляций, немного недосказанности, правильно преподнессенная информация были секретом успеха, а мозг подростка по всем правилам податливым и внушаемым.

Лекс рассчитывал закончить первый шаг в течение месяца, и связаться с Супербоем оказалось не трудно, но тут-то и начались проблемы с его планом. Он… передумал.
Подростка звали Коннером, у него был разрез глаз Лекса, который тому достался от матери, и его лицо отражало все эмоции. Кусочек правды в мире абсолютной лжи.
После того, как Лютор всё ему рассказал, Коннер сделал самую ужасную вещь из всех, что могли прийти ему на ум — полез обниматься. Это было испытание определенного рода, потому что Лекс не привык к тому, что его трогают. Но в конечном итоге всё оказалось не так плохо, как могло бы.
Мерси дарила ему полные скепсиса взгляды, на что Лекс ответил, что у него отцовский инстинкт. Все бы ничего, но совсем недавно он прочел ей внушительную лекцию об отсутствии инстинктов у человека как таковых. Скепсиса было еще больше, но ни одного лишнего слова. Следовало действительно поднять ей зарплату.

Визит Супермена он ждал почти сразу после того, как Коннер к нему переехал. Но инопланетянин опять разрушил его планы и не прилетел, а сам Лекс не стал заводить эту тему: ему даже было приятно, что кто-то в окружении не болтал про Супермена двадцать четыре на семь. Теперь же он явился, и это действительно означало, что они с Коннером не поддерживали крепкую связь. Что только подтверждало все представления Лютора о нем, как и снисходительном, но равнодушном.
Ну, может быть не равнодушным ко всему, что могло предоставить Лексу какое-то могущество, потому что он буквально по взгляду мог прочесть всё то, что криптонец хотел ему сказать.

К этой встрече стоило подготовиться, но сразу после пресс-конференции Лютор вернулся в ЛексКорп и заперся в своем кабинете, чтоб прочесть минимум две книги по психологии подростков и просмотреть весь перечень подходящих школ Метрополиса. Стоило ли ему сделать это вместе с прилетевшим визитером? Понимал ли тот что-то в школах и принципах образования? Как вообще учились криптонцы?
На последней мысли он свел брови и активировал открытие окна, чтоб его не выбили, как это могло произойти в случае с красно-синим гигантом.
— Супермен, — он откинулся в кресло и сложил перед собой пальцы пирамидой, — не ждал тебя. Точнее… ждал. Но пораньше.

Удержи меня от падения,
Сохрани меня от этой лжи.
Лишь одно скажу тебе,
Не искать в этих сомнениях,
Моей души.

Венти слышит чужой ответ, но не оборачивается. Конечно, Нигредо все знал. Знал, что у них не было выбора, кроме как убить Дурина. Но был ли выбор у Рейндоттир, когда она отдавала свое творение на съедение старшему брату? Барбатос надеется, что был, но все же это жестоко.
Внезапный вопрос вырывает из печальных раздумий и Венти оборачивается в пол-оборота, смотря на близнеца.
- Да, - роняет тихо. – Но иногда, когда я думаю над вашей внешней схожестью, мне кажется, что я готов запутаться. Возможно, это слишком странно слышать от архонта, - Венти замолкает и только хочет повернуться к Нигредо, как чувствует касание к руке, а потом его разворачивают и притягивают к себе. Архонт ветров не отводит взгляда и позволяет Нигредо выговориться, смотря в глаза напротив. Барбатос понимает то, что он чувствует, потому что сам когда-то испытывал похожее чувство к давнему другу, к безымянному барду, что своей песней дал ему сил, достаточных, чтобы свергнуть тирана и тогда выбор прост. Выбор, который давал ему Нигредо лишь казался простым, при том, что Венти знал, что убивать придется не своими руками. И все же.
- Если, - наконец, он нарушает молчание, - если я выберу тебя, каким будет твое решение. Таким же? – лишний вопрос, но он его почему-то задает, пока его руку не перехватывают и Венти не касается чужой щеки чуть дрожащими пальцами, понимая, насколько чудовищным будет выбор. – Да, ты такой же, как и любой другой человек, - тихий шепот, пока архонт смотрит на чужую улыбку, ощущая внутри странную бурю эмоций, ощущая как скверна готова распуститься темными сесилиями.
«Зачем тебе эта бездушная кукла, когда рядом есть прекрасная замена? – тихий голос, что принадлежит не ему, прокрадывается в мысли. – Присмотрись получше» - Барбатос прикрывает глаза на несколько секунд, ощущая, что его отпустили, однако не спешит отходить, вместо этого он обнимает Нигредо со спины, словно это поможет очнуться от страшного сна, вернуться в реальность и понять, что все лишь казалось. Неосознанно его привязывали крепкими нитями, а он ведь обещал себе больше никогда…
Не привязываться к кому-либо.
- Смерть любого из вас будет моей виной. Неважно, ты или он, - голос архонта нарушает застывшую тишину. – Но, возможно, в скором времени тебе тоже придется делать выбор и не тот, который ты сделал давно, - Венти отстраняется, давая Нигредо время осознать сказанное. Кажется, он готов открыть страшную тайну прямо здесь и сейчас, потому что другого времени может не быть.

Помоги мне.

Утренний будильник вещал отвратительно, впивался в голову резкими звуками прямо через черепную коробку, заставляя невольно поерзать и разлепить глаза. Спать на стуле - идея крайне хреновая, но свой последний матрас он вытащил на улицу, чтобы ублюдок из банды Шрауда не сломал себе шею, когда он будет швырять его через балкон - потратил на урода свой единственный и удобный матрас, а теперь приходится вот так - без ничего дрыхнуть на стуле.
Проснувшийся раньше него Биф уже вертелся у двери, пес радостно поскуливал и подпрыгивал на маленьких лапках, распространяя воодушевление и непомерную радость от нового рабочего дня - вот уж кто точно полюбил новую работу - хозяин не хрен пойми где еще и толпа людей вкусняшками пичкают. Роберт потягивается еще раз, мышцы сводит судорогой от неудобной для сна позы, заставляя морщиться и выплевывать ругательства в серые голые стены мелкой квартирки, которая никогда не была ему настоящим домом. Просто бетонная коробка, в которую он возвращается после очередного дела, после героических подвигов, стягивая костюм. Где можно зализать раны и обратно в город - туда, где он мог чувствовать себя хотя бы немного важным.
Но костюма больше нет, как и дальнейшего смысла существовать и только где-то там маячит призрачная надежда, что SDN не окажутся пиздаболами и действительно помогут восстановить утраченное.

Всего-то нужно сделать из пачки злодеев законопослушных вершителей правосудия.

Желательно без сопутствующих жертв.

В офис он приходит уже не таким помятым, но, судя по тому, как остальные работники решают обойти по касательной, рожа у него крайне недовольная. Приходится остановиться у кофейного автомата, впечатавшись лбом в агрегат и слушать, как где-то там по другую сторону пластиковой заглушки медленно варится оживляющий напиток.
— Роберт, я тебя как раз искала! — Блонди вынырнула из-за спины внезапно, но он был настолько высушен попытками дотащить свое тело до офиса, что даже не отреагировал на это, медленно повернув голову. Вот уж кто точно хорошо высыпается дома, свежее и сияющее лицо начальницы было еще одним ударом куда-то в область солнечного сплетения, напоминая о том, насколько же его жизнь, на самом деле, дерьмо. — Мне нужна будет твоя помощь - еще разок.
— Скажи, что это помощь в том, чтобы надраться в баре. — Аппарат гудел, выплевывая из себя синтетический кофе, который должен был обмануть собственные рецепторы и дать ему хоть немного дофамина на ближайшие часы, иначе Робертсон точно решит шагнуть в окно.
— Возможно. Потом. — Блонди поправляет его смявшийся воротник рукой заботливой мамочки-окрщицы и улыбается так открыто, что моментально становится стыдно за свое говенное поведение. — Но к нам прислали новую пачку героев для программы Феникс и некоторые из них... в общем, я видела, как хорошо ты справляешься с Z-командой...
— Я их пизжу. — Кофе обжигало глотку, зато помогало согнать отвратительное чувство хандры вперемешку с сонливостью. С таким же успехом работает и удар в лицо, но этот метод он оставит до обеда, а потом, может быть, заебет кого-нибудь достаточно, чтобы схлопотать штрафной в нос. Сойдет вместо обеденного перерыва.
— Верно. Только в отчетах такое лучше не упоминать. А то трудовая инспекция нынче лютует... в общем, посмотри пожалуйста этих ребят. И скажи свое мнение - профессиональное. — Роберт скалится на этот [профессионализм] получше собственного пса, увидавшего канализационную крысу. Внутри все гудит и сжимается, синяки и ссадины с него не сходят, но к этому он привык еще в те времена, когда был Меха-Мэном. Хотя и не рассчитывал, что в рожу будет получать на офисной работе так же часто, как и работая на улицах неся добро, справедливость и героический чапалах за решетку.

---

Правы были ребята - Блонди с него веревки вьет. Приласкала один раз, да так, что прилип к ней бездомной псиной, выпрашивающей еще немного одобрения и поглаживания по голове. Со стороны должно было выглядеть жалко, хорошо, что ему уже давно насрать, что думают другие. Но подставлять ее и правда было бы по-мудацки, после всего того, что для Робертсона безвозмездно сделала.

Это ведь - ненадолго. Нужно просто потерпеть.

Офис медленно наполнялся народом, он уже чуял запах чьих-то отвратительных сладких духов и громкий смех на общей кухне, где собрались на раннюю сплетничью сходку. Ковролин приглушал собственные шаги, пока огибал очередного затупившего диспетчера, которому повезло больше и ему достались нормальные герои, а не то, что кидают в Роберта со словами, что он со своим опытом справиться.
— Ну привет. — Робертсон хлопает дверью и заглушает писк на высоких нотах, исходящий от выпускника гарварда, Сонар опять просрал все деньги на крипте и теперь будет еще пару дней ныть ему в наушник кинуть ему пятихатку и что он отдаст. Но с летучей мышью и его придурью он разберется потом, сейчас главное понять - а что с ней-то не так, что ее скинули в эту спартанскую яму?
— Я Роберт, буду твоим диспетчером. — Он опирается на стол и кидает на отполированную до бликов столешницу всунутую ему документацию, исключительно сухие факты без конкретики, в таких никогда не найдешь самого нужного, записей о том, что человек засранец, например, или что он нихрена свои габариты не рассчитывает, снося все на своем пути - все то, с чем он столкнулся в первый день с Z-командой, которые представляли из себя не просто кучку преступников, но капризных детей на выгуле за которыми нужно было подчищать. Самое отвратительное было в том, что, кажется, Робертсон правда хорош в этом дерьме и от этого становилось как-то не по себе. — В день нужно закончить как минимум одну смену, желательно, чтобы никто не дал дуба в процессе. Вся инфа по засранцам, которые перешли дорогу в неположенном месте, кадры с камер, взлом всякой хрени,  - это все ко мне. Задания тоже выдаю я. Если кто-то в офисе решит обижать - тоже ко мне, я тут чот типа цепной псины, на всех гавкаю и кусаюсь. Ну давай, теперь твоя очередь. Что натворила, что тут оказалась?
Он впервые смотрит на вверенную ему девочку нормально и по виду она сущий ребенок. Лишь бы Чейз не стал говниться, что тут детский сад решили развести. Да и сми очень  любят обсасывать тему, когда к работе привлекают детей, что-то там про трудовой кодекс, который он даже не открывал.

Мидей оказывается удивительно хорошим слушателем — или, возможно, просто терпеливым спутником. Но Фаенон всё равно чувствует, что за суровой невозмутимостью золотого взгляда прячется тихий, но подлинный интерес. Он замечает, как тот принимает угощение — без колебаний, почти с лёгкой охотой — и это вдохновляет его задержаться на рынке подольше. Фаенон водит Мидея от одного прилавка к другому, представляя его торговцам — с улыбкой, с гордостью, будто открывает для них не просто союзника, а дорогого друга.

Конечно, узнавая в его спутнике царя Кремноса, местные реагируют неоднозначно — кто с почтительным молчанием, кто с тревожным косым взглядом. Но Фаенон верит, что со временем это переменится.

— А это гирос, попробуй, — как только лавочник протягивает завернутое в питу мясо с соусом и картофелем, Фаенон протягивает кулек Мидею, с предвкушением наблюдая за тем, как он делает первый укус.

— После тренировки — лучшее, что можно придумать. Особенно, если его готовит Гелидор, — добавляет Фаенон с оттенком шутливого превосходства, хотя скорее от этой похвалы пухнет довольство своей стряпней лавочника за его спиной.

Он ведёт его дальше — мимо лавок с тканями и специями, мимо бочек с солёной рыбой, к антикварной лавке Сокровища времен, но Теодороса, увы, нет на месте — лавка заперта, а дверях колышется красноречивая записка. Фаенон разочарован — хотя и ненадолго. Он уводит Мидея подальше, добывает им по дороге еще дымящиеся коулоури у пекарной и продолжает рассказ о Теодоросе и его замечательных антикварных находках — выходит куда более лично, как если бы он доверял Мидею, зная его уж точно больше, чем пару недель.

— Знаешь, наверное, именно он первым по-настоящему заметил меня, — говорит он, кроша хлеб в пальцах. — Дал мне работу, когда я только добрался до Охемы. Тогда всё казалось чужим.

Он ненадолго замолкает, словно пытаясь услышать, не слишком ли много говорит. Не утомляет ли. Но, глянув на Мидея, не замечает ни раздражения, ни скуки. И всё же — пора передохнуть от этой насыщенной прогулки.

— Пойдём. Покажу тебе одно место, — бросает он, весело ускоряя шаг, и вскоре они уже сворачивают к неприметной лестнице у перекрёстка. Пара пролетов выводят прямо на крыши Мраморной ярмарки, которые уже давно смирились, что стали еще одной прогулочной дорогой для охемцев, обросшись деревянными мостиками и приглашающими развалиться на них покрывалами. Пока внизу шумят торговцы, спорят горожане и поют менестрели, здесь наверху — только ветер да небо. Они обходят пару влюблённых, тихо переговаривающихся в тени навеса, и компанию подростков, греющихся на солнце, которым праздно нет дела до них.

— Осторожно. Черепица тут местами хрупкая, — предупреждает он, вспоминая пару случаев, когда уверенность стоила ему падения.

Фаенон ведет Мидея к не самому простому месту, но зато всегда уединенному. Именно у покатой, переходящей в ровную вершину колонны возвышенности, он наконец останавливается и завороженно, как в первый раз оглядывает тянущиеся к небу пики Охемы. Сквозь небесную дымку величественно возвышается Предрассветная вершина, а за ней сам Кефал, держащий на себе сияющий Мехагелиос — если подумать, то Фаенон до сих пор не может до конца осознать, что из далекой Элизии Эйдес он добрался до того самого места, где может собственными глазами видеть титана и свет, что дает надежду всему Амфореусу. Думает ли так же Мидей?

Он оборачивается, и в улыбке его — всё то же: лёгкость, неунывающая и неприступная тяжестям.

— Как тебе?

[indent]  Перед уходом великая и милосердная Гестия, старшая дочь Кроноса и Реи, наклоняется к новообретённому племяннику и говорит еле слышно: «От тебя пахнет перебродившим виноградом». Её голос согревает жаром очага, длинный медный локон скользит по плечу и мягко щекочет ключицы. Волосы влажны и тяжелы от благоуханного масла. Багрянистое покрывало стекает на белые полные плечи, в ушах посвёркивают гематиты. Она вся — огонь, укрощённое и запертое людьми пламя. Глупо сбрасывать ее со счетов. Гестия не идёт в лобовую атаку, предпочитает действовать исподволь, заранее просчитывает последствия поступков. Дионис медленно поворачивает голову к тётке и окидывает её долгим равнодушным взглядом. В яркой зелени его глаз — змеиная чешуя и виноградные листья. Невыносимая ледяная тоска пронзает воздух, а следом — его сердце.

[indent]  — А от тебя — гарью, — бросает Дионис Гестии, придержав её за прядь волос, чтобы не выпрямила спину раньше времени. В этот самый миг ему всё равно, чья она дочь и сестра. Он отпускает тётку, разжав пальцы, и продолжает смотреть перед собой, так и не поднявшись, чтобы проводить её даже из вежливости. Ребяческий поступок, наверное. А мог бы оказать ей любезность, довести до дверей хотя бы. Всё-таки она отдала ему своё место в Олимпийской дюжине. Отдала без споров, без лязга оружия и хлёстких упрёков, бьющих прямо в цель. И все, наверное, ждут, что он будет кланяться ей в ноги за это.

[indent]  А он не станет.

[indent]  Место среди богов принадлежит ему по праву рождения. Он — кровь от крови Зевса, дитя молний и бури. Дионису нет дела до того, сколько у него братьев и сестёр и скольким из них ничего не достанется. Ему плевать на справедливость, когда она не касается его самого. А его самого она касалась слишком редко. Дике, дочь суровой Фемиды, будто бы совсем не жаловала сына фиванской царевны. Наверное, потому он не полагался на судьбу, лишь на самого себя. Наверное, потому у него почти никого не было. Дионис нарочно ни с кем не сближается, никого к себе не подпускает, потому что истина проста: все, кого полюбишь, однажды уйдут прочь, не оглянувшись, или умрут.

[indent]  И иначе не будет.

[indent]  Дионис следит за приготовлениями к пиру в свою честь. Аромат вина, тяжелый и сладкий, разливается в воздухе. Гестия оставила своё место, чтобы избежать распрей в великой семье. Оставила и спустилась к людям, бросив свои покои на Олимпе. Как недальновидно с её стороны. Он займёт её комнаты, и на потолке будет беззаботно виться плющ. А может, и порога не переступит. Ему не привыкать ночевать под открытым небом. Дионис подносит ладонь к губам и прикусывает костяшку большого пальца так, чтобы на коже остался алый отпечаток.

[indent]  В пиршественном зале пока нет никого, кроме юрких служанок и виновника торжества. Прислонившись к колонне спиной, он молчаливо наблюдает из-под полуопущенных длинных ресниц за тем, как девушки суетятся возле стола, расставляют золотые блюда с яствами, кувшины с маслом и амфоры с нектаром. Вдруг глаза Диониса, совсем было потухшие, загораются. Он чувствует божественное присутствие позади, у арки входа. И медленно-медленно оборачивается. Короткий плащ, сколотый фибулой, стекает по загорелому плечу.

[indent]  Дионис обещал себе, что сведёт с ума всю великую семью на Олимпе, если они его не примут. А слово своё он всегда держал. И не пожалел бы никого, даже самого себя выжал бы досуха, лишь бы только выполнить задуманное. Но в жестокости и угрозах не было нужды. Всё прошло слишком мирно. Подозрительно мирно. Мнительность жжёт нутро, не даёт спать, отнимает у еды и питья цвет и вкус.

[indent] — Аполлон Сребролукий? — он двигается нарочито плавно, точно волна. Его жесты лишены всякой резкости, несмотря на всю его диковатую натуру. Легко вмещать в себя столько противоречивых качеств.

[indent] — Радуйся, брат.

[indent] Собственный голос кажется чужим. Да какой он ему брат? У него и матери-то не было, совершенно её не помнит. Знает только, что дура-дурой была. Такие уж девы папаше всегда нравились.

Происходит что-то вроде ритуального обмена улыбками нильских аллигаторов. Его лисья лыба с намеком на томность и латентной (ли?) хищностью. Ее передразнивающая улыбка с прищуром и кривляниями. Пока мистер Шипсон что-то понуро блеет с корзиной в руках и следует на выход: на заднем фоне та самая сцена гляделок из старых вестернов.

- Я бы с удовольствием, но после семи в шаурмечную дальше по улице собиралась. Хотя может быть ты и там работаешь? Уже не знаю где тебя встречу. Вчера притон, сегодня стрика, завтра я сяду в гинекологическое кресло а ты у меня спрашиваешь живу ли я половой жизнью?

Джуди всматривается в это лицо. Острое, хищное и корыстное. Готова поклясться, что если приведет лиса за шкирку в обезьянник - на него точно что-то найдется, ведь банально написано же все на лице. Преступник есть просто к нему еще не подобрали дело. Боже, уже думает как прожженный коп в конце месяца, которому для отчета надо показать как растет раскрываемость на участке. Чем больше он уворачивается, чем больше ускользает меж пальцев - тем больше ее азарт поймать его. Любыми методами. Это уже дело чести и принципа. Хотя скорее последнего - не может же он делать из нее дуру вечно?

[ парой дней ранее ]

Как их сейчас правильно называть? Притоны? Бордели? Публичные дома? Они слишком давно укоренились за вывесками “мужской клуб”, “массажный салон”, “кабаре” и прочее. Джуди никогда не видела, что происходит за этими неоновыми вывесками. Ожидала запаха спермы, спиртного, пота, перегара, липких скрепучих полов под ногами, ободранных обоев на стенах. На удивление внутри… просто стены с бюджетным ремонтом? Стены повидавшие слишком много денежно-телесных тразакций. Женщин и мужчин. Плоть и кровь. Наверное в обычных обстоятельствах в этих стенах смеются, флиртуют, трахаются и пьют дешевое шампанское или крепкий стаут-портер. Что-то вроде хорошего времяпровождение в этом городе гадюшнике.
Но не сегодня и не сейчас.
Сейчас они все - клиенты и работники-  полуголые, испуганные, на ходу прикрываясь выскакивают в коридор ища быстрые способы сбежать. Джуди пока не уверена если причина их быстрых сборов - ее собственное появление со сверкающим значком на груди. Или все-таки отборный трехэтажный мат, женские крики и звуки борьбы этажом выше. Но сегодня явно день не задался.
Джуди прерывисто дышит. Адреналин скачет. Губы кусаются. Это был порыв на инстинктах - прибежать на крик. Быть участной, быть вовлеченной и неравнодушной. Защищать и охранять, мать его.
Но оказавшись внутри - просто не знает что делать. Этот хаос и суматоха сбивают с ног. В фильмах люди в форме постоянно кричат “всем не двигаться, лечь на пол”, но с реальностью это ничего общего не имеет. Это не облава, это не операция. Это просто сельская зайчишка переехала из своего задрищенска в большой город и кидается в любую неприятность без вызова и направления из диспетчерской.
Джуди чувствует как ее отпихивают вправо-влево, задевают плечами, толкают чтоб дала пройти. Впервые в жизни ощущает себя перегруженной, обезоруженный и абсолютно бесполезной. Она просто идет на крики где-то этажом выше, с клеящимся сердцем поднимается по лестнице. Ступенька, еще ступенька. Звуки борьбы и злое “я тебе покажу, шалава” через зубы все ближе и ближе. А у Джуди все еще нет плана, у нее есть только значок на груди, в магию которого верить все сложнее и сложнее с каждой секундой. А что если этот артефакт от больших, злобных, пьяных и абьюзивных мизогинников - не больше иконка на лобовом у уличного гонщика? Что тогда?
Родители всегда говорили, что мне не место в полиции.
Шаг. 140 где-то за ребрами. Шум в ушах. Шокер в ладонях.
Когда собрав последнюю решимость в кулак офицер Хоппс делает шаг в комнату, чья-то уверенная рука отталкивает обратно в коридор. И обещает что сейчас все будет хорошо.

Она так и стоит. Втягивает носом спертый, сырой запах томящийся в барабанах стиралок, словно пытается еще унюхать чего неочевидного. И ждет. Чего-то. Какого-то знака сверху. Или снизу или по диагонали, не важно. Но не просто так ведь они пересекаются - вселенная должна дать какую-то зацепку.
За стеклянной дверью мистер Шипсон, вкопанный в землю с корзиной в руках так и стоит. Смотрит как медленно и поочередно по улице зажигаются тусклые фонари и наконец срывается. Корзина падает из рук, за ней и сам Шипсон на колени. Его душераздирающего, блеющего плача почти не слышно через стекло. Только отрывками прерывисто на самой высокой ноте завывания можно разобрать “Фризи, прости” и “только не забирай детей”. Зато прекрасно видно как трясутся плечи.

- Жена-тиран - горе в семье. Подумать только, из-за каких-то шмоток, ц-ц. Как там говорится? Хорошее дело браком не назовут, да?

И вот они лыбятся. Зеркалят друг друга. У него конечно получается лучше, естественно: весь этот маскарад у него в крови. Она, где-то головой ниже пытается без слов, но со слышными матами донести что “я знаю, что ты в чем-то замешан просто пока не могу этого доказать”. И видимо сегодня снова не докажет. Вселенная не дает знаков ни с какого угла и не под каким ракурсом. Ну ладно. Ладно. Два ноль, так и быть.

- Чтож. Эти семейные драмы отбили все желание воспользоваться услугами вашей прачечной. Можешь не провожать, выход найду сама. 
- НИК! НИК, МАТЬ ТВОЮ, ИДИ СЮДА. ТУТ ПИЗДЕЦ.

Джуди разворачивается на пятках мгновенно, даже еще не успев убрать ладонь с двери. По началу даже кажется, что слышит голос только она сама, пока Ник так и стоит на своем месте демонстрируя миру лисий оскал и наигранную непринужденность. Хотя теперь она выглядит куда более форсированной и натужной. Зато улыбка Джуди становится максимально искренней, с ямочками расцветающими на щеках и горящими глазами. Ник, значит? Это не тебя сейчас зовут? Не узнаешь свое имя?

- НИК, Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ ЧТО МЕДОЕД С ДЕНЬГАМИ ИЛИ БЕЗ - ЭТО НЕ КЛИЕНТ! ОН СЕЙЧАС ТУТ ВСЕ РАЗНЕСЕТ. ОН ВООБЩЕ ОТМОРОЖЕННЫЙ. МЫ ЭТИ АВТОМАТЫ НАСТРАИВАЛИ МЕСЯЦ НЕ ДЛЯ ТОГО ЧТОБ-... опа, а это кто? Твоя краля?

Краля. Блядь. Краля. Да кто еще так говорит? (так точно зря в корень)
Финник останавливается в дверях ведущих в техническое помещение и его улыбка пытается быть такой же озорной и очаровательной как и у Ника минутой ранее, но теперь они оба просто похожи на маски трагедии и комедии. А офицер Джуди Хоппс сияет как подсвечник на хануку.

- Вижу у вас проблемы, мальчики, нужна помощь?

Ага, помощь в перенастройке стиральных автоматов конечно же.
И это, естественно, не вопрос. Это предупреждение о последующих действиях.
Я - офицер Джуди Хоппс. Я помогать.
За дверью в помещение которое явно не техническое (было бы уж наивно в такое верить), слышаться звуки погрома и многообещающее “Я вас всех уебков тут положу, верните мне деньги, я вас сожгу, сукины вы дети”.

- Я слышу угрозы расправы и поджога, а этого достаточно чтоб впустить офицера полиции. Предлагаю пропустить пока я не доложила в участок и не вызвала подкрепление. Да-да, я конечно же как и вы уверена, что все это просто недоразумение и вы все это уладите, что клиент просто постирал кашемир в температуре 40, но пока…

Но пока она на ходу стягивает худи через голову и в такую легкую заячью припрыжку протискивается в дверь, которую Финик защищает недостаточно яростно. Впрочем у Финника и не было шансов. Это же у кроликов в крови - пробираться в любые, самые труднодоступные норы.

- Офицер полиции, Джуди Хоппс. Что у вас тут происходит?... Что… Это… это то о чем я думаю?

Господи, хоть бы было то о чем думает. Хотьбыхотьбыхотьбы. Джуди может быть и не играет в азартные игры, но сейчас абсолютно точно выбила три семерки.

Кровь, наполняющая лёгкие, это почти что незабываемые ощущения в самом худшем их проявлении. Невозможно дышать, некуда смотреть, всё липкое, тягучее, тянущее на дно и… тёплое. При первом своём шаге в глубину Персиваль думал, что бассейн, полный крови, будет холодным, как сама смерть. А он тёплый, как будто жизнь прямо сейчас вытекает из перерезанных сосудов чтобы перманентно наполнять бездонную пропасть.

Фарфоровая маска Королевы Воронов не отражает ни-че-го, кроме безразличия бессмертного к смертному. Она всего лишь проводник, сохраняющий хрупкую связь между жизнью и смертью, но Перси почему-то всё равно наивно надеялся, что она даст ему ответы на вопросы — простые и человеческие, а не эти божественные ребусы полные разнообразных полутонов [Вакс ведь теперь её представитель, да? Перси до сих пор стыдно за тот дурной случай в затонувшей гробнице]. Она и ответила, но в своём понимании того, что значит «ответ». Это почти как вспышка боли и одиночества — знакомые, а, значит, почти что утешительные оттенки слов.

Его жизнь сломана с самого начала, он всегда был сломлен, всегда был тем на кого охотятся, но поиск способов сделать себя лучше [пусть и не «исцелить»] — это может дать жизни цель. Инженерный ум, привыкший разбирать механизмы на винтики и шестерёнки, теперь с той же бесстрастной методикой должен применить схожий принцип к собственной душе.

Иногда Перси думает о том, что по большей части сознательного существования такой целью была месть. Брайарвуды, Рипли, Стоунфелл, Андерс… Он мысленно перебирает эти имена, одно за другим исчезавшие с шести оружейных стволов. Рипли недавно закупалась чёрным порохом в больших количествах, и эта информация всё ещё не даёт ему покоя, даже после того как Королева Воронов послала ему своё откровение. Ортакс больше не давит на мозг и сознание шёпотом-шипением, пожирающе-жгучее желание мести поугасло, но не исчезло до конца —  и Перси нужно теперь иметь дело не с демоном, а с вполне себе человеческой, пусть и навязчивой идеей. Может быть, починку себя стоило бы начинать с мотивов и следующих за ними поступков. С того, чтобы перестать быть архитектором собственного проклятия.

В ладони зажат пузырёк с кровью из Храма Воронов. Смотрители напоследок рассказали, что этого пузырька должно хватить, чтобы на новом месте воздвигнуть ещё один храм. Перси склоняет голову и смотрит на то, как тягуче переливается насыщенно-бордовая жидкость с едва заметным синеватым оттенком; жизнь его друга теперь навсегда переплетена с шорохом вороньих крыльев. Ещё один храм где-нибудь недалеко от Вайтстоуна — тогда, наверное, Ваксу не нужно будет отлучаться надолго, чтобы поговорить со своей богиней? Это должно успокоить Векс. [Это успокоит самого Перси]. Он сжимает пузырёк в ладони крепче, и на секунду этот стеклянный сосуд кажется ему не артефактом, а чертежом. Проектом. Возможностью установить не просто очередной храм, а опору — ещё одну тонкую нить, связывающую их вместе.

К слову, Векс'алия казалась беспокойной. Она готовила брату ванную с таким лицом, будто походы в баню по местным законам уже караются смертной казнью; впрочем, зная Скэнлана, никто бы не удивился подобному нововведению. Ах, да. Твёрдые убеждения измениться к лучшему после трогательного воссоединения с дочерью [думает так, словно сам не решил хотя бы попытаться измениться, узнав что Кассандра жива; он и сам — целый мастер по превращению собственных ошибок в новые, более совершенные проблемы]. Векс что-то говорила, но Перси позволил себе прослушать, прежде чем попрощаться с ней.

А теперь — шорох. Вообще-то близнецы передвигаются крайне тихо. Значит Вакс'ильдан хочет, чтобы его заметили. Его тишина немного иная — не скрытность ассасина, а почти осязаемое присутствие, которое теперь ещё и отмечено печатью его богини.

— Хотел тебе сказать, чтобы ты забрал череп, — не оборачиваясь говорит Перси. — Ну, то есть, Килет дала его мне, но мне кажется что сейчас он тебе подойдёт больше.

Маленький вороний череп, настоящий. Перси приделал к нему сзади крупную булавку, когда выдалось свободное время, и теперь им вполне можно закалывать плащ вместо броши. Он лежит на столе среди чертежей и кальки, костяная точка в мире инженерных расчётов — напоминание, что не все проблемы решаются порохом и сталью. Вообще-то Килит много чего говорила, когда отдавала этот череп — мол, напоминание обо всём плохом, чтоб не повторялось, но сейчас это кажется правильным. Отдавать напоминания о тьме тому, кто научился ходить в ней, не становясь её частью.

неоспоримый плюс австрии в том, что имя тото вольффа открывает перед тобой все возможные двери. не то чтобы джорджа не пускали по заведениям, но он уже трижды пошутил о том, что в случае проблем он просто позвонит своему боссу; после второго раза алекс перестал смеяться, и джорджа это самую малость побесило, потому что в день своего триумфа ему тщеславно хотелось, чтобы лучшие друзья рукоплескали каждой его шутке до потери пульса. но сердце алекса — предатель — все еще билось.

неискушенность победами кружила голову. джордж не был ни капли сыт сегодняшним днем: за каждым льстивым поздравлением умалчивалось примечание о том, что ему просто повезло. он бы, дай бог, заехал на подиум, если бы психопат на болиде ред булл не решил снова указывать всем подряд на их места. извечная тема для разговоров — может, перед стартом гонки устраивать для быков групповые терапии по борьбе с агрессией? джордж знал, какой беспощадной она может быть. спросите у макса, кого бы он скорее с радостью вытолкнул с трассы в ограждение, и ландо будет одним из последних в списке. джордж по многим вопросам был номером один.

на его вечеринке не будет никаких максов ферстаппенов. будь воля джорджа, он бы не пускал его даже на следующую гонку. здесь по его приглашению только люди, которым на него номинально хотя бы не наплевать. работники мерседес — сплошь и рядом приятные люди. обнимания с льюисом остались позади; с недавних пор поговорить по душам было невозможно, потому что, во что бы напарник ни был одет, джордж видел кроваво-красный комбинезон феррари. в следующем году его кумир станет его новой проблемой на трассе. в следующем году место под солнцем — серебряным светом их быстрых болидов — займет уже джордж. таких побед и вечеринок будет больше.

ему хотелось, чтобы всем кругом было весело, но некоторые упрямились. джордж хотел пристать к ландо с обсуждением всяких неприятных людей уже сразу, как только на проходной перед ними раскланялись даже без звонка тото, но алекс любезно попросил дать ландо время, чтобы отмучать хотя бы в голове свою неудачу. все равно он не сможет долго держать свою обиду и разочарование в себе. за это джордж его и любил: не нужно было перебирать слова, подгадывать момент или тянуть признания клещами. норрис был обезоруживающе честным, искренним до всех своих слабостей, комком эмоций, кое-как запихнутым в оранжевый болид. одна отвратительная гонка не испортит его блестящую карьеру, в этом джордж не сомневался, у него самого их было более чем навалом — не без участия ферстаппена, естественно. поводов для волнения не было.

ему нельзя было много пить; не хватало только мерзкой истории про то, как он наблевал за кресло, которая обязательно каким-нибудь чудом долетит до прессы. британская напишет, что джордж отравился ред буллом, голландская — о том, что ничего другого от него и не ждала. разной степени фальшивости поздравления тонут в грохоте отвратительной музыки. джордж, если честно, не особо любил подобный вид отдыха, но оплачивать всем виллу с бассейном тоже не собирался. когда кудрявая макушка ландо соизволила появиться на неоновом горизонте, в джордже созревали уже три негрони, четвертый — приятно холодил руку. голодный алекс ждал, пока тот напьется окончательно, чтобы заказать себе все основное меню по порядку.

джордж улыбается искренне — он всегда рад ландо. они пережили вместе слишком много дерьма, чтобы терять друг из друга из виду, когда, наконец-то, случилось что-то хорошее. теперь он официально гоняется за чемпионством, а лет десять назад просил джорджа помочь оттащить его разбитый на металлолом карт в семейные гаражи. ландо перелезает через алекса — еще одна покоренная вершина — и радостно падает на соскучившийся по сплетням диван. джордж светится; ему чертовски нравится слушать все эти комплименты, быть в центре внимания. ландо не стал бы ему врать. правда, он ожидал увидеть на чужом лице чуть больше расстроенности, но то ли бар сделал свое черное дело, то ли друг просто выкинул плохую гонку из памяти. что бы ему ни помогло — оно, кажется, работало.

ландо шутит, и джордж смеется над алексом, который чешет затылок. в конце концов, не он сегодня не доехал до финиша (в гаражах макларен надсадно вздыхали) и не приехал пятнадцатым (обычный день для уильямс).

— я старался, — подхватывает албон, — но ты как обычно недосягаем.

чтобы днфы были поводом для шуток, нужно было быть ну очень хорошими друзьями. ландо выглядит готовым к важному разговору, поэтому джордж, уставший от слишком вежливого алекса, отставляет свой стакан на стол, и смотрит норрису прямо в глаза. здесь чуть лучше слышно, чем в гуще тусовки, и не нужно орать друг другу на ухо.

— ферстаппен просто кретин, и никто ничего не может ему сделать. как долго это будет продолжаться?

он испортил ландо гонку, он и никто больше. джорджу редко удавалось без лишних ушей вылить свою неприязнь к горе-чемпиону. что бы он ни сделал, его любили даже в моторхоуме мерседес. вещи, за которые джорджа съедали в комментариях, делали макса в глазах толпы еще большим героем.

он фыркает.
— надеюсь, он попадется мне в тайном санте. подарю ему мешок успокоительных.