ваш пост от лица любого персонажа;

Ненужные мысли приходят каждый раз, когда взгляд выцепляет в отражении шрам от .38spc — неровный, стягивающий кожу ближе к ключице. Отверстие на входе всегда меньше чем на выходе, но пуля застряла в кости, и потому пришлось вытаскивать её самостоятельно, забрызгивая дорогущую раковину кровью; с тех пор шрам видно столь отчётливо, словно не прошло несколько лет.

Ненужные мысли приходят каждый раз, когда доносчики приносят вести и бережно передают администраторам, а администраторы — хосту. Их голоса — шёпот сквозь зубы, пахнущий жареными кальмарами и дешёвым якчу. Поверенные люди больше не доставляют точных данных. Некому доставлять. Пак Ён-Гиль мёртв, а правильный младший брат стал ещё более подозрительным к внезапным новым знакомствам. Жаль. Нужны новые методы и новые способы, чтобы всё заработало как прежде.

Ненужные мысли — это маленький чёрный конверт, перевязанный тонкой розовой лентой, а внутри — визитка с адресом. 24-11 Морэна-ро 20-гиль, Содэмунгу. Рядом с парком, где листья гниют под скамейками, а старики пытаются заниматься тайцзи. Тот же район, где и постоянная регистрация.

Таких квартир полно в Сеуле. Стены, обклеенные объявлениями о доставке еды и помощи в списании долгов. Скрипящие лифты. В один день тебе там предложат поиграть в детские игры и заработать миллиарды, а в другой день — дверь откроет истеричная соседка с тушью, размазанной до висков, и вызовёт полицию за попытку проникновения в частную жизнь. И, скорее всего, это действительно будет всего-навсего уставшая женщина, которой плевать на всё, что ты попытаешься ей доказать. Плевать на то кто ты и что ты.

Один остров — не конец Игры. Это лишь значит, что южнокорейский сезон приостановлен на неопределённый срок до восстановления комплекса где-нибудь в другом месте. А VIPы пока развлекаются в Штатах. Или в Сингапуре. Или ещё где-то. У них весь мир под наманикюренным ногтем.

Дверь распахивается.

Гость замирает на пороге потревоженным оленем. Как и в прошлый раз. И в позапрошлый. Ин-Хо в этот раз не в рабочем пальто и лицо не прячет; склоняет голову чуть ближе к плечу, когда замечает тусклый блеск металла в руках Чжун-Хо — справедливо. Как справедливо и то, что на соседнем здании, том, что ближе к парку, сидят парочка снайперов и держат под прицелом просматриваемое окно. В этот раз — смерть три к пяти. В двух камерах — холостые патроны, ещё в трёх — боевые. Если, конечно, брат всё ещё следует правилам полиции.

Как там? Сначала — предупредительный холостым, и три раза предложить вооружённому преступнику сложить оружие. Затем — ещё один предупредительный, уже опуская руку немного ниже, и ещё одно предложение сложить оружие. И только потом — огонь по ногам.

Всё это как будто бы из другой жизни.

— Чжун-Хо.

Достаточно мягко, но не настолько, чтобы поверить в счастливое семейное воссоединение спустя столько лет.

Снайперы знают свою работу, как знают и то, что не имеют права стрелять, пока Фронтмен непосредственно не прикажет. Последующую тишину в комнате прерывает разве что поскрипывание старых полов под ногами, стоит переступить на полшага левее, да разгорающийся скандал соседей через стенку. Им — хоть стреляй. Не заметят.

— Мне казалось, мы поставили точку, обменявшись взаимными любезностями. — Голос звучит неестественно громко, пока Чжун-Хо смотрит на него так, словно не может решить, насколько гармонично будут смотреться растёкшиеся по стене мозги пополам с осколками черепной кости. — Но, вероятно, это была запятая.

Мидей оказывается удивительно хорошим слушателем — или, возможно, просто терпеливым спутником. Но Фаенон всё равно чувствует, что за суровой невозмутимостью золотого взгляда прячется тихий, но подлинный интерес. Он замечает, как тот принимает угощение — без колебаний, почти с лёгкой охотой — и это вдохновляет его задержаться на рынке подольше. Фаенон водит Мидея от одного прилавка к другому, представляя его торговцам — с улыбкой, с гордостью, будто открывает для них не просто союзника, а дорогого друга.

Конечно, узнавая в его спутнике царя Кремноса, местные реагируют неоднозначно — кто с почтительным молчанием, кто с тревожным косым взглядом. Но Фаенон верит, что со временем это переменится.

— А это гирос, попробуй, — как только лавочник протягивает завернутое в питу мясо с соусом и картофелем, Фаенон протягивает кулек Мидею, с предвкушением наблюдая за тем, как он делает первый укус.

— После тренировки — лучшее, что можно придумать. Особенно, если его готовит Гелидор, — добавляет Фаенон с оттенком шутливого превосходства, хотя скорее от этой похвалы пухнет довольство своей стряпней лавочника за его спиной.

Он ведёт его дальше — мимо лавок с тканями и специями, мимо бочек с солёной рыбой, к антикварной лавке Сокровища времен, но Теодороса, увы, нет на месте — лавка заперта, а дверях колышется красноречивая записка. Фаенон разочарован — хотя и ненадолго. Он уводит Мидея подальше, добывает им по дороге еще дымящиеся коулоури у пекарной и продолжает рассказ о Теодоросе и его замечательных антикварных находках — выходит куда более лично, как если бы он доверял Мидею, зная его уж точно больше, чем пару недель.

— Знаешь, наверное, именно он первым по-настоящему заметил меня, — говорит он, кроша хлеб в пальцах. — Дал мне работу, когда я только добрался до Охемы. Тогда всё казалось чужим.

Он ненадолго замолкает, словно пытаясь услышать, не слишком ли много говорит. Не утомляет ли. Но, глянув на Мидея, не замечает ни раздражения, ни скуки. И всё же — пора передохнуть от этой насыщенной прогулки.

— Пойдём. Покажу тебе одно место, — бросает он, весело ускоряя шаг, и вскоре они уже сворачивают к неприметной лестнице у перекрёстка. Пара пролетов выводят прямо на крыши Мраморной ярмарки, которые уже давно смирились, что стали еще одной прогулочной дорогой для охемцев, обросшись деревянными мостиками и приглашающими развалиться на них покрывалами. Пока внизу шумят торговцы, спорят горожане и поют менестрели, здесь наверху — только ветер да небо. Они обходят пару влюблённых, тихо переговаривающихся в тени навеса, и компанию подростков, греющихся на солнце, которым праздно нет дела до них.

— Осторожно. Черепица тут местами хрупкая, — предупреждает он, вспоминая пару случаев, когда уверенность стоила ему падения.

Фаенон ведет Мидея к не самому простому месту, но зато всегда уединенному. Именно у покатой, переходящей в ровную вершину колонны возвышенности, он наконец останавливается и завороженно, как в первый раз оглядывает тянущиеся к небу пики Охемы. Сквозь небесную дымку величественно возвышается Предрассветная вершина, а за ней сам Кефал, держащий на себе сияющий Мехагелиос — если подумать, то Фаенон до сих пор не может до конца осознать, что из далекой Элизии Эйдес он добрался до того самого места, где может собственными глазами видеть титана и свет, что дает надежду всему Амфореусу. Думает ли так же Мидей?

Он оборачивается, и в улыбке его — всё то же: лёгкость, неунывающая и неприступная тяжестям.

— Как тебе?

Происходит что-то вроде ритуального обмена улыбками нильских аллигаторов. Его лисья лыба с намеком на томность и латентной (ли?) хищностью. Ее передразнивающая улыбка с прищуром и кривляниями. Пока мистер Шипсон что-то понуро блеет с корзиной в руках и следует на выход: на заднем фоне та самая сцена гляделок из старых вестернов.

- Я бы с удовольствием, но после семи в шаурмечную дальше по улице собиралась. Хотя может быть ты и там работаешь? Уже не знаю где тебя встречу. Вчера притон, сегодня стрика, завтра я сяду в гинекологическое кресло а ты у меня спрашиваешь живу ли я половой жизнью?

Джуди всматривается в это лицо. Острое, хищное и корыстное. Готова поклясться, что если приведет лиса за шкирку в обезьянник - на него точно что-то найдется, ведь банально написано же все на лице. Преступник есть просто к нему еще не подобрали дело. Боже, уже думает как прожженный коп в конце месяца, которому для отчета надо показать как растет раскрываемость на участке. Чем больше он уворачивается, чем больше ускользает меж пальцев - тем больше ее азарт поймать его. Любыми методами. Это уже дело чести и принципа. Хотя скорее последнего - не может же он делать из нее дуру вечно?

[ парой дней ранее ]

Как их сейчас правильно называть? Притоны? Бордели? Публичные дома? Они слишком давно укоренились за вывесками “мужской клуб”, “массажный салон”, “кабаре” и прочее. Джуди никогда не видела, что происходит за этими неоновыми вывесками. Ожидала запаха спермы, спиртного, пота, перегара, липких скрепучих полов под ногами, ободранных обоев на стенах. На удивление внутри… просто стены с бюджетным ремонтом? Стены повидавшие слишком много денежно-телесных тразакций. Женщин и мужчин. Плоть и кровь. Наверное в обычных обстоятельствах в этих стенах смеются, флиртуют, трахаются и пьют дешевое шампанское или крепкий стаут-портер. Что-то вроде хорошего времяпровождение в этом городе гадюшнике.
Но не сегодня и не сейчас.
Сейчас они все - клиенты и работники-  полуголые, испуганные, на ходу прикрываясь выскакивают в коридор ища быстрые способы сбежать. Джуди пока не уверена если причина их быстрых сборов - ее собственное появление со сверкающим значком на груди. Или все-таки отборный трехэтажный мат, женские крики и звуки борьбы этажом выше. Но сегодня явно день не задался.
Джуди прерывисто дышит. Адреналин скачет. Губы кусаются. Это был порыв на инстинктах - прибежать на крик. Быть участной, быть вовлеченной и неравнодушной. Защищать и охранять, мать его.
Но оказавшись внутри - просто не знает что делать. Этот хаос и суматоха сбивают с ног. В фильмах люди в форме постоянно кричат “всем не двигаться, лечь на пол”, но с реальностью это ничего общего не имеет. Это не облава, это не операция. Это просто сельская зайчишка переехала из своего задрищенска в большой город и кидается в любую неприятность без вызова и направления из диспетчерской.
Джуди чувствует как ее отпихивают вправо-влево, задевают плечами, толкают чтоб дала пройти. Впервые в жизни ощущает себя перегруженной, обезоруженный и абсолютно бесполезной. Она просто идет на крики где-то этажом выше, с клеящимся сердцем поднимается по лестнице. Ступенька, еще ступенька. Звуки борьбы и злое “я тебе покажу, шалава” через зубы все ближе и ближе. А у Джуди все еще нет плана, у нее есть только значок на груди, в магию которого верить все сложнее и сложнее с каждой секундой. А что если этот артефакт от больших, злобных, пьяных и абьюзивных мизогинников - не больше иконка на лобовом у уличного гонщика? Что тогда?
Родители всегда говорили, что мне не место в полиции.
Шаг. 140 где-то за ребрами. Шум в ушах. Шокер в ладонях.
Когда собрав последнюю решимость в кулак офицер Хоппс делает шаг в комнату, чья-то уверенная рука отталкивает обратно в коридор. И обещает что сейчас все будет хорошо.

Она так и стоит. Втягивает носом спертый, сырой запах томящийся в барабанах стиралок, словно пытается еще унюхать чего неочевидного. И ждет. Чего-то. Какого-то знака сверху. Или снизу или по диагонали, не важно. Но не просто так ведь они пересекаются - вселенная должна дать какую-то зацепку.
За стеклянной дверью мистер Шипсон, вкопанный в землю с корзиной в руках так и стоит. Смотрит как медленно и поочередно по улице зажигаются тусклые фонари и наконец срывается. Корзина падает из рук, за ней и сам Шипсон на колени. Его душераздирающего, блеющего плача почти не слышно через стекло. Только отрывками прерывисто на самой высокой ноте завывания можно разобрать “Фризи, прости” и “только не забирай детей”. Зато прекрасно видно как трясутся плечи.

- Жена-тиран - горе в семье. Подумать только, из-за каких-то шмоток, ц-ц. Как там говорится? Хорошее дело браком не назовут, да?

И вот они лыбятся. Зеркалят друг друга. У него конечно получается лучше, естественно: весь этот маскарад у него в крови. Она, где-то головой ниже пытается без слов, но со слышными матами донести что “я знаю, что ты в чем-то замешан просто пока не могу этого доказать”. И видимо сегодня снова не докажет. Вселенная не дает знаков ни с какого угла и не под каким ракурсом. Ну ладно. Ладно. Два ноль, так и быть.

- Чтож. Эти семейные драмы отбили все желание воспользоваться услугами вашей прачечной. Можешь не провожать, выход найду сама. 
- НИК! НИК, МАТЬ ТВОЮ, ИДИ СЮДА. ТУТ ПИЗДЕЦ.

Джуди разворачивается на пятках мгновенно, даже еще не успев убрать ладонь с двери. По началу даже кажется, что слышит голос только она сама, пока Ник так и стоит на своем месте демонстрируя миру лисий оскал и наигранную непринужденность. Хотя теперь она выглядит куда более форсированной и натужной. Зато улыбка Джуди становится максимально искренней, с ямочками расцветающими на щеках и горящими глазами. Ник, значит? Это не тебя сейчас зовут? Не узнаешь свое имя?

- НИК, Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ ЧТО МЕДОЕД С ДЕНЬГАМИ ИЛИ БЕЗ - ЭТО НЕ КЛИЕНТ! ОН СЕЙЧАС ТУТ ВСЕ РАЗНЕСЕТ. ОН ВООБЩЕ ОТМОРОЖЕННЫЙ. МЫ ЭТИ АВТОМАТЫ НАСТРАИВАЛИ МЕСЯЦ НЕ ДЛЯ ТОГО ЧТОБ-... опа, а это кто? Твоя краля?

Краля. Блядь. Краля. Да кто еще так говорит? (так точно зря в корень)
Финник останавливается в дверях ведущих в техническое помещение и его улыбка пытается быть такой же озорной и очаровательной как и у Ника минутой ранее, но теперь они оба просто похожи на маски трагедии и комедии. А офицер Джуди Хоппс сияет как подсвечник на хануку.

- Вижу у вас проблемы, мальчики, нужна помощь?

Ага, помощь в перенастройке стиральных автоматов конечно же.
И это, естественно, не вопрос. Это предупреждение о последующих действиях.
Я - офицер Джуди Хоппс. Я помогать.
За дверью в помещение которое явно не техническое (было бы уж наивно в такое верить), слышаться звуки погрома и многообещающее “Я вас всех уебков тут положу, верните мне деньги, я вас сожгу, сукины вы дети”.

- Я слышу угрозы расправы и поджога, а этого достаточно чтоб впустить офицера полиции. Предлагаю пропустить пока я не доложила в участок и не вызвала подкрепление. Да-да, я конечно же как и вы уверена, что все это просто недоразумение и вы все это уладите, что клиент просто постирал кашемир в температуре 40, но пока…

Но пока она на ходу стягивает худи через голову и в такую легкую заячью припрыжку протискивается в дверь, которую Финик защищает недостаточно яростно. Впрочем у Финника и не было шансов. Это же у кроликов в крови - пробираться в любые, самые труднодоступные норы.

- Офицер полиции, Джуди Хоппс. Что у вас тут происходит?... Что… Это… это то о чем я думаю?

Господи, хоть бы было то о чем думает. Хотьбыхотьбыхотьбы. Джуди может быть и не играет в азартные игры, но сейчас абсолютно точно выбила три семерки.

лондон в тот день был похож на размытую акварель, нарисованную уставшим художником. серое небо, тяжелое и низкое, словно придавливало город к земле. дождь не был яростным ливнем; он был монотонным, настойчивым, бесконечным. он стучал по металлическим крышам ангаров, сливался в ручьи на потекшем асфальте трека, запотевал визоры шлемов. туман, густой и молочный, цеплялся за шпили собора святого павла и прятал верхние этажи небоскребов, превращая величественный город в призрак. воздух был насыщен запахом сырой глины и мокрого камня.

для макса ферстаппена любой трек — сегодня — этот, — был его настоящим миром, его университетом и полем битвы. в свои четырнадцать он уже знал, что карт — это не игрушка. это был суровый учитель. каждое движение руля на мокром асфальте было уроком физики, каждое торможение — проверкой интуиции. он учился чувствовать машину спиной, пятками, кончиками пальцев, слиться с ней в одно целое, предугадывать движения соперников еще до того, как они случались. здесь, в монотонном гуле моторов и визге шин, проходило его детство, вымеренное не школьными звонками, а гоночными кругами.

гонка началась в привычном хаосе — рев десятков маленьких, но злых моторов, брызги из-под колес, пронзительный свист ветра в уши. макс рванул со старта, его тело автоматически приняло нужную позу, нога тонко дозировала газ на скользкой трассе. адреналин гнал кровь по венам, согревая изнутри против пронизывающей сырости. он видел впереди пеструю стаю картов, среди которых выделялся яркий. джордж расселл. они все были соперниками в этом тесном кругу будущих звезд, товарищами по несчастью на этом сложном пути.

столкновение произошло внезапно, на одном из быстрых поворотов. это была арифметика гонки: одна траектория, два гонщика. слишком мало места, слишком много амбиций. макс почувствовал глухой, трясущий кости удар в левый бок. его карт дернулся, носом клюнув в сторону, и на мгновение мир едва ли не потерял свое привычное равновесие — все в водяной пыли и брызгах. инстинктивно, на мышечной памяти он выровнял машину, сердце отчаянно колотилось где-то в висках, отбивая дробь отчаянию. в крошечном зеркале заднего вида он мельком увидел карт, что в него врезался. расселл. тот не просто съехал. он разбился. яркий цвет был бессильно распластан у барьера, кусок искореженного металла. dnf. «не финишировал». самые горькие три буквы в лексиконе гонщика.

в тот миг у макса не было времени на эмоции. мозг выдал холодную констатацию: я устоял, он — нет. таков закон. и тут же, следом, практическая мысль: «я все еще в гонке». но карт был поврежден. руль отчаянно вибрировал, строптиво утягивая в сторону, машина больше не слушалась, она хромала и жаловалась, как норовистая больная кобыла. оставшиеся круги превратились в борьбу не с соперниками, а с железным упрямцем под ним. он видел, как мимо проносились другие, их моторы визжали уже не с вызовом, а с насмешкой. каждый обгон был пощечиной. он впивался в руль, стиснув зубы до хруста, пытаясь силой воли заставить искалеченный карт лететь.

когда макс пересек финишную черту, это не было облегчением. это было поражение. не первое. даже не пятое. где-то в первой десятке — для сына йоса ферстаппена это был провал. он заглушил мотор и внезапно нахлынувшая тишина лишила его слуха. остался только монотонный стук дождя по пластику — ровный, безразличный, словно отсчитывающий последние секунды затишья перед бурей.

макс отстегнул ремни, снял шлем. холодный воздух обжег разгоряченное лицо. он сидел, не в силах пошевелиться, глядя на помятый, грязный бок своего карта. внутри все сжалось в тугой, леденящий комок страха. он знал, что сейчас произойдет. он знал это еще до того, как его глаза, повинуясь неумолимому магнетизму, медленно поднялись и встретились с тем, кого он боялся увидеть больше всего в такой момент.

йос ферстаппен стоял у ограждения, не обращая внимания на дождь, заливавший его куртку. высокий, негнущийся, как скала. его руки были скрещены на груди. но не это было главным. главным было его лицо. на нем не было ни ярости, ни досады. лишь каменная, абсолютная маска недовольства. он не кричал, не звал. он просто стоял и смотрел. потом медленно, словно давая сыну прочувствовать тяжесть этого взгляда, он поднял руку и подозвал его к себе одним коротким, не допускающим возражений движением указательного пальца.

вот он, момент. тот самый ужас, от которого начинало трясти. это был не страх перед наказанием. это был страх перед его молчанием. перед осознанием, что макс снова подвел. снова не оправдал. все эти часы, все усилия, все его вера, которая была не опорой, а тяжелым бременем, — все это было поставлено на карту, и он снова проиграл.

макс выбрался из карта, его ноги, ватные и непослушные, шмякнулись на мокрый асфальт. он сделал шаг. шаг навстречу отцу. шаг навстречу суду. и весь бескрайний, дождливый лондон сжался для него в тусклой точке жестокого, подзывающего жеста.