ваш пост от лица любого персонажа;

Лютор изначально знал, что пресс-конференция вызовет фурор, и теперь о нем говорили не только в Метрополисе, но и за его пределами. За пределами страны, потому что весь мир следил за любителями нацепить на себя плащ и устроить очередной перформанс.
Там была даже эта мисс Лейн из Плэнет — восхитительная женщина, если бы она не писала свои обличительные и полные гнева статьи именно о нем. Лексу вообще нравились именно те женщины, что потенциально могли его уничтожить. Во многих смыслах. Таких, к счастью, было немного, и он успешно с ними не связывался — причина номер один, почему он не женат. Не то чтоб он не был раньше, но это не лучшие истории. Желательно, чтоб его сын их обошел стороной.

А именно об этом сыне и была знаменательная пресс-конференция, и Лекс позаботился о том, чтоб ее пустили в прямом эфире.
Файлы Кадмуса попались ему случайно, когда Лексу пришлось разбирать всё то, что осталось от его отца. Финансирование туда шло приличное, но очень хорошо сокрытое, чтоб даже сам Лютор далеко не сразу смог установить связь. Но когда это произошло, и он слегка покопался, то пришел в настоящую ярость.

Теперь эмоции утихли. Он думал о том, как мог не замечать до этого, что у нового приятеля или подражателя Супермена, который совсем недавно появился на супергеройской арене, его же разрез глаз. От Супермена там, конечно, тоже было достаточно, но тут Лютор не возражал: при всех нюансах, инопланетянин был очень фактурным. Известно, что красивые люди добивались большего успеха, а красивый и умный мог бы владеть миром.

Сначала Лекс думал о том, что этот Супербой должен стать его персональным оружием в борьбе с Суперменом. Он успел составить пошаговый план на ближайшие пять лет, в котором он развивал спрсобности парня, натаскивая его против криптонца, и первым шагом было знакомство и ограждение его от пагубного влияния других любителей плащей.
Разумеется, он не собирался ему рассказывать всё сразу. Он просто собирался сделать так, чтоб Супербой сам пропитался этими идеями. Немного манипуляций, немного недосказанности, правильно преподнессенная информация были секретом успеха, а мозг подростка по всем правилам податливым и внушаемым.

Лекс рассчитывал закончить первый шаг в течение месяца, и связаться с Супербоем оказалось не трудно, но тут-то и начались проблемы с его планом. Он… передумал.
Подростка звали Коннером, у него был разрез глаз Лекса, который тому достался от матери, и его лицо отражало все эмоции. Кусочек правды в мире абсолютной лжи.
После того, как Лютор всё ему рассказал, Коннер сделал самую ужасную вещь из всех, что могли прийти ему на ум — полез обниматься. Это было испытание определенного рода, потому что Лекс не привык к тому, что его трогают. Но в конечном итоге всё оказалось не так плохо, как могло бы.
Мерси дарила ему полные скепсиса взгляды, на что Лекс ответил, что у него отцовский инстинкт. Все бы ничего, но совсем недавно он прочел ей внушительную лекцию об отсутствии инстинктов у человека как таковых. Скепсиса было еще больше, но ни одного лишнего слова. Следовало действительно поднять ей зарплату.

Визит Супермена он ждал почти сразу после того, как Коннер к нему переехал. Но инопланетянин опять разрушил его планы и не прилетел, а сам Лекс не стал заводить эту тему: ему даже было приятно, что кто-то в окружении не болтал про Супермена двадцать четыре на семь. Теперь же он явился, и это действительно означало, что они с Коннером не поддерживали крепкую связь. Что только подтверждало все представления Лютора о нем, как и снисходительном, но равнодушном.
Ну, может быть не равнодушным ко всему, что могло предоставить Лексу какое-то могущество, потому что он буквально по взгляду мог прочесть всё то, что криптонец хотел ему сказать.

К этой встрече стоило подготовиться, но сразу после пресс-конференции Лютор вернулся в ЛексКорп и заперся в своем кабинете, чтоб прочесть минимум две книги по психологии подростков и просмотреть весь перечень подходящих школ Метрополиса. Стоило ли ему сделать это вместе с прилетевшим визитером? Понимал ли тот что-то в школах и принципах образования? Как вообще учились криптонцы?
На последней мысли он свел брови и активировал открытие окна, чтоб его не выбили, как это могло произойти в случае с красно-синим гигантом.
— Супермен, — он откинулся в кресло и сложил перед собой пальцы пирамидой, — не ждал тебя. Точнее… ждал. Но пораньше.

Удержи меня от падения,
Сохрани меня от этой лжи.
Лишь одно скажу тебе,
Не искать в этих сомнениях,
Моей души.

Венти слышит чужой ответ, но не оборачивается. Конечно, Нигредо все знал. Знал, что у них не было выбора, кроме как убить Дурина. Но был ли выбор у Рейндоттир, когда она отдавала свое творение на съедение старшему брату? Барбатос надеется, что был, но все же это жестоко.
Внезапный вопрос вырывает из печальных раздумий и Венти оборачивается в пол-оборота, смотря на близнеца.
- Да, - роняет тихо. – Но иногда, когда я думаю над вашей внешней схожестью, мне кажется, что я готов запутаться. Возможно, это слишком странно слышать от архонта, - Венти замолкает и только хочет повернуться к Нигредо, как чувствует касание к руке, а потом его разворачивают и притягивают к себе. Архонт ветров не отводит взгляда и позволяет Нигредо выговориться, смотря в глаза напротив. Барбатос понимает то, что он чувствует, потому что сам когда-то испытывал похожее чувство к давнему другу, к безымянному барду, что своей песней дал ему сил, достаточных, чтобы свергнуть тирана и тогда выбор прост. Выбор, который давал ему Нигредо лишь казался простым, при том, что Венти знал, что убивать придется не своими руками. И все же.
- Если, - наконец, он нарушает молчание, - если я выберу тебя, каким будет твое решение. Таким же? – лишний вопрос, но он его почему-то задает, пока его руку не перехватывают и Венти не касается чужой щеки чуть дрожащими пальцами, понимая, насколько чудовищным будет выбор. – Да, ты такой же, как и любой другой человек, - тихий шепот, пока архонт смотрит на чужую улыбку, ощущая внутри странную бурю эмоций, ощущая как скверна готова распуститься темными сесилиями.
«Зачем тебе эта бездушная кукла, когда рядом есть прекрасная замена? – тихий голос, что принадлежит не ему, прокрадывается в мысли. – Присмотрись получше» - Барбатос прикрывает глаза на несколько секунд, ощущая, что его отпустили, однако не спешит отходить, вместо этого он обнимает Нигредо со спины, словно это поможет очнуться от страшного сна, вернуться в реальность и понять, что все лишь казалось. Неосознанно его привязывали крепкими нитями, а он ведь обещал себе больше никогда…
Не привязываться к кому-либо.
- Смерть любого из вас будет моей виной. Неважно, ты или он, - голос архонта нарушает застывшую тишину. – Но, возможно, в скором времени тебе тоже придется делать выбор и не тот, который ты сделал давно, - Венти отстраняется, давая Нигредо время осознать сказанное. Кажется, он готов открыть страшную тайну прямо здесь и сейчас, потому что другого времени может не быть.

Помоги мне.

Языки пламени, к счастью, не успели достичь маленьких людей; невольно вслушиваясь, как сама почва издаёт под тобой не прекращающие вибрации, словно от подземного удара.
Закрыв руками голову, надеясь, что это как-то поможет отстраниться от душераздирающего шума всего живого. Он никогда не думал, что окажется в эпицентре катастрофы, которые транслировали лишь по визору, когда он у них ещё был.
«...я Тодд Хьюит... я Тодд Хьюит» и
«Тишина?», и «Почему так тихо?», и «Красивый голос», и «Он обращается ко мне?».
Очнуться помог незнакомец, который обратил внимание на его неумолкающий шум. Тодд сделал глубокий вдох и открыл глаза, исподлобья разглядывая смотревшее на него лицо. «Он спрашивает моё имя...»
— Да, значит, я он. «Тодд Хьюит.» — сипло произнёс, делая короткую паузу, вырывая из себя сильный кашель. Надышался угарным газом. Для его молодого организма это было в новинку; он хотел прикрыть рот рукой, но почувствовал, как на половине лица остались следы от грязи — видимо, сильно приложился, а с волос сыпались песчинки... «Он разговаривает со мной» и «Не хочет убить», и «Его зовут Тони», и «Клятый песок», и «Тони Старк. Механик», и «Он везде», и «У него карие глаза», и «Он меня спрашивает. Нужно что-то ответить», и «Прояви уважение».
Тодд пальцами встряхнул свои волосы и провёл тыльной стороной ладони по щеке, убирая с губ и языка остальные остатки.

— Сэр, «Мистер...», Мистер Старк, вы на Земле Новый Свет.., «Падёт один. Падут и все!» — на мгновение мир вспыхивает алым цветом, материлизуя картинку сотканную из неконтролируемых мыслей, что Тодд моментально заслоняет мыслям о Манчи, отворачиваясь на скулёж. «Я не должен был об этом думать» и «Он не должен знать», и «Его это не касается, я его не знаю», и «Это опасно.»
— Манч, ты как? Весь в грязи, — оттряхивая следом, упорно концентрируясь на торчащую в разные стороны шерсть. «Рыжий» и «Сколько грязи», и «Когда он последний раз мысля?», и «Как же несёт псиной...», «Интересно, Тони смотрит на меня?», и «О чём он думает?..», и «Почему я не слышу его шум?..», и «Микроб не заразил его?», и «Как такое возможно?»
Тодд мучительно сглатывает, борясь с желанием повернуться и расспросить обо всём. Ему тоже было интересно, кто это и почему он не такой, как остальные мужчины. У всех мужчин был шум, даже у всего живого он есть. А у него нет... Стало необычайно больно, ведь он не знал, что в его мыслях, что ожидать от Тони.
«Тодд, я хочу есть», «Тодд?», «Кушать, Тодд?» — пёс как заведённый прыгал на месте, но Хьюит пригрозил ему пальцем: «Подожди, Манчи.»

Он зажмурился, укусив себя за губу и решая вновь обернуться, устроившись удобнее на локте.
— Мистер Старк? «Непривычно» и «Я не отпугну его, если назову по имени?» Тони... — хрипло, неуверенно и осторожно обращается к нему Хьюит, не отрывая растерянного взгляда.
— Откуда ты прилетел? «Почему я не слышу твоего шума?» — начал он издалека, однако, поймал себя на мысли, что Тони уже знал о них. Бессовестно знал о Тодде больше, чем Тодд о нём
;

Колеса старого седана мерно шуршат по старой асфальтированной дороге. Этому району города перевалило за полтинник и дорогу никто особо не ремонтировал, не говоря уже о капитальном ремонте. Поэтому колесо то и дело стучало по мелким выбоинам и трещинам. В старые времена, это место бы наверняка назвали бы тихим и спокойным. Сейчас это место считали же скорее унылым.

Молчание в салоне автомобиля было неуютным. Но Фред чувствовал себя виноватым, за то что покинул группу, а другие ребята словно и не очень то желали с ним вовсе общаться. Как бы Фред не хотел, но у них получалось добраться до нужного дома только к вечеру.
Жильцы жаловались, что пару недель назад в доме стала твориться истинная чертовщина. Сначала это были шорохи за стенами и в углах, затем стал моргать свет по всему дому. Следом жильцы стали видеть в отражениях (как зеркал так и вообще в любых) – странные силуэты. Образы по боковому зрению и кошмары – стали последней каплей и люди побросав свои пожитки ринулись вон.

Обшарив всю библиотеку и даже заглянув в электронную энциклопедию в ближайшем кафе – Фред понял, что не может найти совершенно ничего ценного ни о доме, ни об районе. Даже сами жильцы не были ничем известны. Простая среднестатистическая семья. Отец, мать и ребенок. Абсолютный ноль в плане мотивов для кого-то неизвестного. Фред считал, что загадочные события не более чем россказни из разряда связанных с двумя мошенниками. Но он никак не мог вспомнить их фамилии, а от того вдруг даже повернулся к Дафни, слегка открыв рот, но захлопнул его – быстро передумав. Побоялся. Ему было страшно заводить легкий бездумный разговор. Чувствовалось напряжение и Фред не был готов стать тем, кто его нарушит.
«Уоррены» — вдруг подумал Фред, внезапно вспомнив фамилию горе-экзорцистов. Говорят, они написали даже пару книг. И возможно сняли фильм.

Машина поравнялась с нужным домом, Фред нажал на тормоз, поставил авто на ручник и заглушил. Повернув голову в сторону здания, Джонс слегка прищурился, оглядывая фасад светлого дома с прикрытыми занавесями, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение.
— Что ты думаешь? – все же он прервал молчание, засунув попутно руку в карман и зацепив ногтем металлическое колечко, вынул из джинс ключи от этого дома.

Покрутив ключ в руках, нажав подушечкой пальца на острые уголки пинов ключа, Фред первый покинул машину и уверенно шагнул в сторону дома, прямо по подъездной дорожке. На середине пути он замер, глупо уставившись в окно, в котором ему на секунду показался огонек. Но он тут же исчез, стоило ему уставиться в стекло. В темноте дома ничего не происходило. Поморщившись, Фред двинулся дальше, отгоняя суеверные мысли из своей головы. Это была какая-то чушь. Наслушался историй, рассказов и сразу же стал видеть то же, о чем рассказывали «заказчики».

Остановившись около двери, Фред повернулся к Дафни и встал ожидая ее. Было тихо. Не было слышно ни соседей, не проезжало автомобилей. Не было слышно птиц. Несколько давящая, по его мнению обстановка. Или он уже просто отвык от такой работы. Может поэтому он и покинул ребят на такой срок. Толком не попрощался. Поступил как мудак в общем-то. А потом вернулся, практически как ни в чем не бывало. Да, ему было стыдно, он извинился и его вроде как простили. Вроде как. Но самое главное было то, что сам он себя не простил. И сейчас стоял около двери, глядя на ноги Дафни, шагающие по этой бетонной подъездной дорожке.

— Я открываю? – он посмотрел на нее коротким, скользящим взглядом и поспешно отвернулся к двери, всовывая в замочную скважину ключ  и стал поворачивать его в замке. Ключ повернулся на пол оборота и встал, туго и с легким скрипом поворачиваясь дальше.
— Проклятье… они ничего не говорили про замок? – повозившись минуту, уже думая, что пора идти за баллончиком с силиконовой жидкостью, он вдруг легко и просто провернул ключ на оборот и так же полностью открыл замок.
Дверь с щелчком открылась, предоставляя их взору свое темное нутро, слабо освещаемое через щели в жалюзи и приоткрытую дверь. Внутри уже витал мрак и Фред потянулся в карман за фонарем, не желая шататься по дому в темноте.
— Кажется, они говорили, что щиток в подвале и должен быть выключен? – парень толкнул дверь, поднимая фонарь на уровень локтя и мягко нажал кнопку, освещая коридор тонким лучом карманного фонарика.

Говорят, если ты понимаешь шутки на иностранном языке, значит владеешь этим языком в достаточной степени и умеешь считывать культурный код его носителей.

Кирш, например, прекрасно понимал как работает юмор в теории. Как правильно выстроить сетап и подвести к условному панчлайну так, чтобы шутка «выстрелила» и — в рамках конкретного сценария, — считалась бы «смешной». В чём заключается разница между сарказмом и сатирой, как формируется игра слов, как люди используют гиперболизацию, подмену ожиданий или оксюморон для создания комического эффекта — всё это было загружено в базу данных.

Стал ли Криш лучше разбираться в людях при всех вводных?

Да. Пожалуй, что так.

Для себя он определил юмор как универсальный инструмент коммуникации. Неприятный факт, завёрнутый в шутку, чаще вызывает у пользователя положительный отклик и снижает общий уровень стресса. Чем ниже уровень стресса, тем проще с человеком работать. Кроме того, Киршу и правда было любопытно, как вчерашние обезьяны приловчились жонглировать словами не только для общения друг с другом, но и для защиты своей несовершенной психики.

Люди ведь редко шутили в вакууме. Зачастую, они прикрывали шутками свои слабости, компенсировали тревогу, маскировали страх или неуверенность в себе.

Кирш действовал схожим образом, но использовал юмор как подвижную ширму для своего мнения. Так случилось, что синтетикам в этом мире не положено высказываться напрямую, тем более в грубой и (или) не комплиментарной форме. Если, конечно, их об этом не попросят. В то же время ирония и сарказм обществом принимались и даже поощрялись. Кирш эту информацию усвоил, интерпретировал и научился прятать за шутками недовольство.

А недоволен он был вездесущей некомпетентностью.

Кирш начал с малого, с тонких улыбок, с лёгкой и безобидной иронии, а закончил едкими (иногда двусмысленными) комментариями, которые казались большинству людей скорее мрачными, нежели забавными. Создателя такой расклад вполне устраивал, иначе Кирш никогда не зашёл бы в своих изысканиях так далеко — они оба это понимали.

«Десять очков этому парню!» — Кавалье паясничал.

Кирш не возмущался — он знал правила игры.

Бой Кавалье принадлежал к тому особому типу людей, которым нравилось заставлять окружающих нервничать. Люди, как он считал, в принципе не должны быть слишком расслабленными, иначе они становились ещё и ленивыми, начинали хуже соображать и выполнять приказы. И не важно, уважаемые члены совета или рядовые охранники — мальчик-гений нервировал всех с одинаковым садизмом, чтобы держать подчинённых в тонусе. Кирш был почти уверен, что даже его собственные упражнения в сарказме была лишь продолжением этой нехитрой политики.

Смех в кабине сперва стал неловким, а потом полностью заглох.

Кирш повернул голову к создателю (и двум ребятам в чёрной униформе, сидящим по обе стороны от него).

— Красный окунь, — выдал он без тени улыбки, — запечённый или на гриле с простым гарниром из овощей. Сбалансированный вариант лёгкого ужина.

Лица охраны закономерно вытянулись.

— И вам понадобится лодка.

Работники кухни на острове уже озаботились свежей рыбой к приезду высшего начальства, Кирш об этом знал, но любителям посмеяться (над ним) не обязательно разделять с ним это знание.

Бой Кавалье улыбался. В уголках его глаз залегли хитрые морщинки, которые исчезнут в ту же секунду, как улыбаться он перестанет. Кирш обратил внимание на то, как направленный солнечный свет по краям его головы делает тёмные от природы кудри почти рыжими в тех местах, где он их касается. Удивительное дело. Индустрия развлечений годами стремится к фотореализму, но трассировка лучей (даже в виртуальной реальности) всё ещё не способна полностью передать динамичное отражение света от поверхности волос. Или их мягкость. Или их текстуру.

Пробуждение после кошмарного сна было резким и внезапным, он просто вынырнул из потока времени и раскрыл глаза в незнакомом месте. Для него все было незнакомым, даже он сам. Взгляд в зеркало породил вопросы — кто он, что он здесь делает?
— Я Адам. Хм.
Точно.
Его звали как первочеловека в популярном на Земле романе под названием "Библия", и все это отзывалось внутри странной тоской. Особенно название "Земля". Он не помнил, что это за место, и почему они связаны. Все было очень смутно, и один взгляд на зеркало, в котором отразился некто с золотой кожей и короткими волосами, заставил его закричать и разбить свое же отражение. Сначала раздался треск, а затем обрушилась стена, являя перед собой немного пустынную реальность.
Итак.
Он был Адамом, но у него не было никакой Евы? Или он был Горацием, а где-то был его Гамлет? Или он был Персефоной, убегающей из царства Аида? И где было это царство?

Он облачился в черный сьюит, перекинул красный плащ через плечо — когда-то он откидывал так волосы, точно, у него должны быть длинные волосы, разве нет? — накинул поверх походный балахон и удивлением посмотрел на свой посох. По крайней мере он был на месте.
— Ладно.
Он должен был уходить отсюда и отыскать то царство, из которого убегал до этого. Если он убегал, а не был убит. Потому что сам регенеративный кокон здесь в Мире Душ не мог ему сказать ни о чем, это была какая-то шутовская декорация.

Он ожидал увидеть здесь кого-то, пока шел вперед. Чистая формальность, но ему хотелось разобраться в том, что случилось, почему он очнулся, и какая участь ему была уготована на этот раз. Вселенная была в опасности, это он знал точно. Редки были моменты, когда все было в порядке. Остальное — сущий кошмар.
Гамора.
Имя всплыло само собой, и в сознании всплыл образ, зеленая палитра, черные глаза и волосы, ничего столь огненного и белокожего, как он видел перед собой.
— Я не видел тебя здесь раньше.
Или он не успел?

Адам обошел свою гостью по кругу, внимательно разглядывая ее, и сел перед ней, скрестив свои ноги. Нет, совершенно точно, никогда прежде. В его памяти была абсолютная пустота при взгляде на ее лицо. Но с другой стороны, сейчас там было много дыр и провалов: слишком мало времени прошло с его пробуждения.
— Ты узнаешь меня?
Он так и думал. Ноль узнавания. Они были не знакомы, и все равно она была заперта в его мире. Вместе с частичками его собственной души — его странной злой части и его странной... женской части, которая тоже была далека от определения добра, но считала, что следует его принципам. Очень альтернативный взгляд.
Магус и Богиня. Тут они были всего лишь призраками, но не женщина перед ним.
— Как тебя зовут? — он хмурил свой взгляд, но пустота не заполнялась, — я не узнаю твое имя. Я знаю много имен, но не узнаю и твоего лица. Прости, я тебя не знаю. Это ты пробудила меня?

Гамора сказала, что это место всегда было тюрьмой, а он в ней — надсмотрщиком. Но для него это было местом, где он когда-то хотел укрыться сам и спрятать своих друзей. Эта женщина была здесь в заточении или с великой миссией?
-Тогда помоги мне восстановить события. Я помню, как, оцепенев, взирал на близящуюся гибель, и как часть меня приветствовала ее. После я почувствовал приближение ужасающий событий, сама ткань реальности истончалась, и миру необходимо было спасение. Но потом, — он нахмурился, — я услышал, как миллиарды души кричали от боли. Их крики заставили меня прийти сюда, потому что мне мне тоже было больно... — теперь в его голос прорезалось сомнение, но, кажется, все так и было, — да, теперь я вспомнил. Во мне кричали души, кричали в моей голове, они не останавливались, их было так много... Это была какая-то война? Скажи мне?!

Они встретились взглядами, и Адам сощурился. У нее были ответы. Или они были и у него?
— Я вернулся в этот мир, чтобы исцелиться. Но теперь они все исчезли. Все те души, что умерли и оказались здесь по неизвестной мне причине, исчезли. Их что-то поглотило, или?.. И почему осталась ты? Почему это место, когда-то бывшее Раем, выглядит так пустынно и отвратительно? Мне даже не хочется прикасаться к этому песку.
Адам положил свой посох пред собой. Отлично, он знал свое имя...
— Меня зовут Адам Варлок. Я был порожден учеными на далекой планете в системе Сол.
...но он весьма приблизительно знал о том, что случилось.

«Ах ты, господи!» — радостно сказал цыпленок, вылупляясь в этот лучший из миров по Лейбницу.
«Тьфу ты, черт!» — сказал этот же цыпленок, залупляясь назад по Шопенгауэру.

Найса обратили не так давно, и, чёрт возьми, он уже успел познать основные правила вампирского сообщества, одно из которых древним наречием да по папирусам гласит: «Обращённый не может убить того, кто его обратил». И дело здесь не в том, что нежить в принципе трудно поддаётся умерщвлению, а в сковывающих по рукам и ногам обязательствам, проникающим в сознание вместе с кровью Создателя. Это сродни смертным рефлексам, отличающим разумных особей от неразумных: подсознательный запрет причинение вреда себе подобным. Только сильнее. Намного сильнее.

Когда ничего не вышло, Найс решил пойти от обратного: если нельзя избавиться от Создателя, то можно избавиться от себя самого? Кровь почти что шипела на песке, когда он раздирал собственные предплечья когтями да в мясо, но регенерация оказалась сильнее: распоротые лоскуты плоти моментально срослись, не оставив на идеальной коже ни единого следа-шрама, а в песок просочилась едва ли пара капель гнилой крови, которую постоянно приходится поддерживать живой.

Одно дело – лишь строить догадки о том, что кто-то может воздействовать на личность и судьбу, на поведение. И совсем другое – знать. Знать наверняка, что ты – всего лишь марионетка, что ниточки тянутся наверх, и тому, кто находится там, не составит труда дёрнуть за любую из них. И вот ты уже не принадлежишь себе, ты улыбаешься там, где нужно плевать в лицо или бить не раздумывая. Лезешь в драку там, где лучше выждать несмотря ни на что.

Найс сладко улыбается на публике. Найс ломает кулаком лицо, на которое укажет глава Treeman.

Другие правила оказались попроще. «Не всех людей можно обращать, иначе можешь быть приговорён к казни». Несовершеннолетних и, уж тем более, детей, например, ни в коем случае нельзя.

Очередной светский раут в Праге – не что-то лучше или хуже того, чем приходится заниматься повсеместно. В сопровождении как под конвоем: Найс силится прятать кривую ухмылку, но у него плохо получается. Луна, смотря на него искоса, едва качает головой; конечно же, ей это всё не нравится. Никогда не нравилось. Она мечтала бы поселиться на необитаемом острове и драться с аборигенами за съедобные фрукты, нежели изображать идеальную девушку, но у неё нет выбора: желудок исторгнет обратно всё, что не кровь, а солнце сожжёт плоть до обугленной кости.

В зале освещение отражается от зеркал, россыпью калейдоскопа витражей расположенных по стенам. Глупости это всё, что зеркала не отражают вампиров. Вернее… это лишь доля правды. Старые зеркала действительно не отражают, старое зеркало — это кусок отполированного стекла, покрытого с одной стороны амальгамой из ртути и серебра. Ртуть испаряется, серебро застывает ровным слоем на поверхности стекла. И вот такая амальгама — серебряная — вампиров действительно не отражает, «благородный» металл отвергает суть нежити. Сейчас же всё больше удешевляют процесс создания зеркал, и для амальгамы используют смесь ртути и алюминия, которая обладает такой же отражающей способностью, но и вампиров она отражает тоже.

Минус один способ защититься людям. Но они об этом даже не задумываются.

Танцы на таких раутах – социальные в большинстве своём, призванные бесконечно обмениваться партнёрами в процессе и заводить новые полезные знакомства. Круг, ещё круг — смена. Круг – известная певица Циан выглядит так, словно она не до конца понимает, что она здесь забыла, и наверняка глава DOS рассказал ей едва ли половину из целей, которые клан собирается заполучить от вечера. Круг – в углу замечаешь тихого и неприметного вампира, которого вообще не должно быть на рауте, поскольку, по слухам, он выходит из себя от малейшего звука, который считает шумным. Ещё круг – как из-под земли вырастает вампир в алом да подавляющей ауру маске, Найс даже сразу сообразить не успевает, видел уже или нет; неважно, особенно если это означает, что можно скрыться от контролирующего взгляда.

— Можно сказать, меня недавно вновь допустили до вечеринок, — отвечает Найс, машинально отсчитывая целые и четвертичные доли ритма в голове. – Молодые вампиры не самые… сдержанные.

После того, как Найс попытался выпилить себя из посмертия [а точнее после того, как об этом узнали], его заперли на одиночном этаже во дворце Treeman, а всем, кто его знал, говорили о том, что нестабильное состояние требует длительного отдыха и отсутствия триггерных социальных контактов. Он мог там просидеть год. Или пять лет. Или десяток лет. Или пятьдесят. Главе Шану плевать, сколько тратить времени, если это приносит нужный ему результат.

— Так что, если вы и были у нас, — добавляет Найс, — то, скорее всего, я ещё не отбыл своё наказание.

Найс, честно говоря, предпочёл бы танец живее. Раз-два-три-кик. Когда-то за чарльстон могли посадить – считался крайне вульгарным вплоть до ассоциации «это как чувственный секс, только через танец». Раз-два-три-кик. Здесь такое не приемлют, а вот его балетные навыки воспринимают с восхищением.

— К слову, вас я тоже раньше не замечал. Предпочитаете оставаться в тени?

Все это казалось каким-то ночным кошмаром. Словно в один миг их привычная жизнь – супергероев Земли, примеров для подражания – превратилась в низкопробную мыльную оперу под прицелами многочисленных камер. Люди хотели знать правду, люди требовали, чтобы они спасли их, спасли этот мир. Ведь именно это они обещали человечеству взамен всенародной любви. Некогда ученые, теперь опальные спасатели, которые не способны обеспечить безопасность самим себе. И грош цена их способностям, которые меркнут на фоне грядущей угрозы.

Сьюзан же пытается удержать этот хаос. Хотя просыпается в ночи от увиденного в Негативной зоне. Просыпается с немым криком и испариной, снова и снова бросая взгляд на колыбель сына, что стоит у кровати. Словно боится, что мальчик исчезнет, растворится в пустоте, пока она забывается беспокойным сном. Но усталая улыбка вновь находит путь к ее лицу, в то время как пальцы оглаживают мягкую щечку сына, что забавно дергает ножками во сне, совершенно не помышляя о том, что творится кругом.

Сьюзан пытается быть сильной. Даже если все вокруг нее пытается сломить ее дух и ее веру, что [они справятся]. Всегда ведь справлялись, какие бы сложности не выпадали на их пути. Будь это космическое излучение или друг, некогда превратившийся во врага. Конечно, масштаб грядущей катастрофы безумен, но не бывает так, что нет способа изменить ситуацию. Да, попытка договориться с сущностью вселенского масштаба обернулась полным фиаско. Не забудем про то, что их с Ридом сын появился на свет не на Земле, а где-то в глубинах космоса во время спешного и, будем честны, позорного побега от Серфера. Им повезло, но ведь все могло обернуться иначе.

От того ее потребность находиться рядом с Франклином порой доходит до абсурда, хотя она отмахивается от аккуратных вопросов брата [а учитывая сколь неосмотрительным бывает Джонни, такое беспокойство – высший уровень заботы от младшего] и многозначительных взглядов Бена, уверяя всех, а главное саму себя, что она в порядке.

Сью повторяет это себе каждую ночь, наблюдая за тем, как загораются огни ночного Нью-Йорка. Она корчит сыну смешные рожицы, вдыхает его молочный аромат и искренне не хочет верить в то, что их сыну уготованы столь мрачные перспективы. Быть отданным Галактусу взамен спасения человечества или напротив, стать тем, кто в будущем самолично уничтожит миллиарды, если на то будет желание и причина. Разве может столь разрушительная сила таиться в этом маленьком существе, что так доверчиво и на инстинктах тянется к ней?

И если она пытается сохранить их репутацию на публике, не реагируя на расспросы журналистов и сдержанно посещая официальные слушания, то Рид сделал то, что делал всегда, когда перед ним возникал нерешенный вопрос – искал способы его решения. И неважно, сколько времени это займет. Дни, недели, месяцы. Только сейчас время играет против них, а Сью забывает, когда видела мужа в живую, а не через крохотное окошко лаборатории, просто проходя мимо по коридору.

Она уважала его потребность в уединении. Не сговариваясь, это правило пополнило ряд других, когда они только начали встречаться. Сьюзан приняла правила игры, а точнее правила жизни рядом с гением, что его ум и заводская необходимость познать неизведанное всегда будут в приоритете, какими бы сильными не были чувства Ричардса к ней. Хуже, что она находила в этом какую-то особую изюминку, делающую его им. Занудой-ученым, способным сравнить ее красоту со спиральной галактикой NGC 1512 и вновь и вновь выбирать галстук с рубашкой вне зависимости от ситуации. Но он оставался ее занудой. Слишком умным, чертовски привлекательным, по-своему заботливым и доказывающим каждый миг, что она не зря дала им шанс на счастливую семью.

И все же в этот раз она застывает перед приборной панелью около двери в лабораторию, задумчиво перебирая в голове комбинацию на [черный день], способную открыть доступ без необходимости реагировать изнутри. Три попытки отзываются неприятным гудком, и Сью покорно выдыхает, нажимая кнопку связи.

— Рид… Дорогой… Я знаю, что ты очень занят, — с губ срывается легкий смешок, пока она подбирает нужные слова. – Но мне кажется, нам нужно поговорить… И я просто хотела узнать, как ты там. Зная твою маниакальную одержимость кофеином и отсутствием сна, когда ты работаешь, впору забеспокоиться о твоем самочувствии. И… я скучаю. Франклин тоже.

К ее изумлению после недолгой паузы раздается характерный щелчок открывающейся двери и Сьюзан заходит внутрь, осматриваясь кругом на пример локальных катастроф. Но картина почти… нормальная. Десятки кружек от кофе, разбросанные и исчерченные листы бумаги, такая же исписанная расчетами и размышлениями доска, которая способна уместить больше возможного.

Но цепляются ее глаза за одну единственную фразу, подчеркнутую аж дважды и обнесенную формулами, как защитным куполом.

Отдать Франклина.

Два слова звучат в ней набатом. Разными голосами, разной интонацией и Сью совсем не хочется думать о причине, почему именно эта фраза стоит едва ли не в центре, на самом виду, как неоновая вывеска, бьющая по глазам и не дающая забыть. Просто напоминание или неотвратимое решение их проблемы?

Но мрачные мысли отгоняются голосом Рида и она поворачивает голову к мужу, пытаясь уловить сказанное. Маркер?

— Да, конечно, — Сьюзан чуть стряхивает головой, возвращаясь к реальности, и берет со стола один из разбросанных маркеров и протягивает мужчине.

В любой другой ситуации она бы уже отпустила шутливый комментарий по поводу его пластичности и увлеченности работой. О том, как можно умудряться быть во всех четырех углах лаборатории одновременно и не стоит ли увеличить крышу, если на его доске не хватит места для расчетов. Но она лишь поджимает губы, опираясь об край стола и наблюдая за Ридом, что вернулся к прерванной формуле.

— Наверное, я должна спросить о том, спал ли ты сегодня вообще… но, похоже, это меньшее из того, о чем стоит беспокоиться. Тебе, мне, всем нам. Я права?