Февральская ночь радовала ясным небом на темном бархате которого, даже несмотря на городскую иллюминацию, была видна бриллиантовая россыпь звезд и сияла затененной жемчужиной Луна. А легкий снег тонким серебристым одеялом окутавший землю и деревья искрился в свете фонарей. Учитывая, что днем температура норовила уйти в плюс, то не стоило сомневаться, что времени для созерцания истинно зимней красоты было не столь уж много. Но мужчина с короткими темно-русыми, практически каштановыми волосами спешил преодолеть последний промежуток пути на крышу вовсе не для того, что бы полюбоваться видами, к сожалению, вот на этом участке лифта уже не было и приходилось подниматься по лестнице периодически перепрыгивая ступеньки. Белет спешил, его словно подгоняло не слышимое ни кому другому тиканье часов. И он очень надеялся, что успеет. Успеет к этому несносному, бедовому мальчишке до того как он успеет совершить свою самую главную и последнюю глупость в этой жизни.
Время - может быть бесценным союзником и опаснейшим противником, к безмерному сожалению порождения Изнанки сейчас оно всё больше выступало именно в последнем качестве. Его просто катастрофически не хватало ровно с момента их новой встречи с музыкантом известном Америке как Роб Стайн и по большому счету было связано именно с его персоной и неприятностями, которые он безмерно талантливо нашел на свою голову. С тем, что сам Белет изначально несколько опоздал со своим вмешательством и многое было упущено. И, что хуже всего, то, что безмерно раздражало мазкен - это то, что даже его помощь не могла так просто решить проблемы подопечного. Нет ничего хуже подкрадывающегося чувства бессилия для того кто к нему не привык. Слишком мало информации и даже усилиями задействованных агентов пока не удавалось установить откуда тянуться нити, а следовательно устранить саму причину было невозможно. А попытки обеспечить музыканта магической защитой были на удивление не эффективны. Что само по себе было полезным наблюдением, которое о многом могло сказать о силе противника, но в частности совершенно не радовало. Им было необходимо время, которого не было.
И когда мужчина распахнул дверь на крышу то не обратил ни какого внимания ни на промозглый ветер ударивший в лицо и взметнувший полы каштанового плаща, ни на открывшуюся живописную панораму. Взгляд Томаса был прикован лишь к одинокой фигуре темноволосого мужчины балансирующего на краю, как в буквальном смысле, так и в фигуральном. И последний был наиболее опасным. Несмотря на то, что эмоции этого вампира были несказанным деликатесом, то что мазкен ощущал от него сейчас... Белет предпочел бы этого не чувствовать. Не эти оттенки. Вот музыкант покачнулся и казалось, что сердце Томаса Морелла пропустило удар. Резкий взмах рукой и телекинез отбросил Бёрка от края крыши припечатав темноволосого композитора к стене входа на эту площадку. Всё же не зря Белет предпочитал занимать тела магически одаренных людей.
- Какого чёрта ты творишь, идиот?! - Впервые за все время их знакомства Белет повысил голос смотря в синие глаза музыканта не с насмешливым спокойствием, а гневом. Руки Томаса обхватили запястья вампира дополнительно приковывая к стене, словно магии было недостаточно. Впрочем, так оно и было, живое прикосновение к холодной коже лучше всего позволяло почувствовать, что Кристиан вот сейчас здесь, а не совершает безумный прыжок с сотого этажа. Впрочем, через мгновение в серых глазах мелькнуло удивление, не только из-за этой вспышки, но и того, что её породило - он ведь действительно испугался увидев, как этот мальчишка пошатывается на краю пропасти. И это было больше чем просто реакция тела и даже с учетом того, что он долгое время вплетал в свою сущность угольки эмоций... Все равно это было слишком ярко, практически обжигающе. Невозможно. Никогда раньше подобного не было. Как мазкен он вообще не должен был придавать такое значение чужой жизни, даже столь невероятно вкусного источника энергии.
Тихий выдох, белесым облачком дыхание мужчины постепенно растворилось в воздухе.

Все чувства обостряются. Эдано чутко прислушивается к тому, что происходит снаружи, не менее внимательно готов воспринимать слова Закари. Сложно сказать, почему мазкен следил за происходящим снаружи, ведь вряд ли кто-то подслушает их или рискнет без спроса зайти в кабинет священника. Остаётся ощущение тайны - одной на двоих, в которой нет места лишним. 

- Не моё право осуждать тебя. Я обещаю, что не буду обвинять ни в чём, - почти шёпотом отвечает Теренс. В мысли невольно закрадывались сомнения. Этот маленький дракон точно не напоминал грешную душу. Меньше всего от него можно было ожидать чего-то плохого. За относительно краткое время знакомства Эдано сделал некоторые выводы, поэтому фантазия отказывалась представлять нечто страшное. 

С точки зрения религии многие люди действительно не делали ничего плохого, ведь суть их веры в том, чтобы становиться лучше, совершенствоваться. Идеала достичь нельзя, но искреннее раскаяние в ошибках - уже часть глубокой сложной работы над собой. Самое тяжёлое - найти проблему в себе и набраться сил, чтобы исправить её. Стать лучше. Приблизиться к Богу.

Поэтому, когда Закари находит в себе силы говорить, Эдано внимательно слушает, чтобы помочь советом или... найти то, что ищет. 

От слов дракона тело пробирает холод. В весной и летом в этой части храма очень тепло, но не сейчас. Мазкен не сводил немигающего взгляда с Закари, слегка двинув плечами от холодящего ощущения, чтобы убрать наваждение. 

Первые годы жизни Эдано действительно были беззаботными. Разным мазкен везло по-разному. Кто-то попадал в чисто человеческую среду, кому-то приходилось бороться за выживание без наличия опыта за плечами, а кто-то... попадал в руки старших, которые всему обучали и заботились. Учитывая предвзятое отношение, это было подлинное везение - не оказаться развоплощенным за первые пять лет. Первое место обитания дало Эдано увлечение на всю жизнь, к тому же, не было агрессивным к юному порождению Изнанки. И всё благодаря одному-единственному дракону. 

Если спросить Эдано, кто виноват во всем, что случилось, он ответит, что обстоятельства. Мир рано или поздно разрушает добрых людей, ломает их. Как будто представители магического мира в этом плане лучше человечества... 

Таких совпадений просто не может быть. Тоже золотой дракон, со странными снами о возможном прошлом. Монастырь, настоятель... Эдано еле сдержался, чтобы не выдать своих эмоций. Он лишь прищурился, приказав себе успокоиться. В конце концов, это ничего не значит. Пока что. Да, Закари - золотой дракон, но вся ситуация может быть не столько воображением самого юноши, но и заговором. 

Эдано не был уверен, сколько людей знали о его прошлом. Мазкен же не просто сбежал из храма, а стал одним из убийц Илие, чья значимость уходила куда дальше стен храма. Всё же Эдано предпочитал, чтобы об этом не знали... 

Да, причина только в этом. 
Нет, он точно-точно не страдает муками совести. 

Это были совсем иные чувства, отчасти - из-за природы существ подобных ему. Страдать совестью - не для мазкен. Другой момент, что Эдано в целом не воспринимал жизни кого-либо как нечто ценное. Любой заслуживает смерти и, одновременно, не заслуживает, что бы не натворил - такова позиция Теренса. За время долгой жизни мазкен совершил много дел и, наверное, убийство учителя - не самое худшее, если посмотреть в глобальном смысле. 

Но Илие был так добр к нему. 
Мерзость. 

Эдано вдруг понял, что молчание затянулось. Нужно было что-нибудь сказать, поэтому ему потребовалось немного времени, чтобы собрать слова в осознанный текст. 

- С чего ты взял, что теряешь рассудок? - Теренс прикрывает глаза на миг, но потом уверенно продолжает: - Это лишь сны. Я не говорю, что они бессмысленны, а имею в виду, что сны не приносят вреда. Я уверен, что у них есть рациональное объяснение, его можно найти. Во снах всё возможно. 

Даже возвращаться в прошлую жизнь. Если всё это не великий обман, конечно. Несомненно, Теренс слышал о феномене перерождений. Но сложно поверить в это, пока не столкнешься лично. Пока мужчина не делал поспешных выводов. Он вообще ни с чем не торопился. 

- За долгую жизнь я посетил множество разных храмов, - медленно начинает мазкен, встаёт лишь для того, чтобы взять карандаш и листочек с собственного стола. - Если ты сможешь показать мне ключевые места хотя бы схематично, возможно, я узнаю это место. Ничего не могу обещать, конечно, но попробовать стоит, начать стоит с малого. Моя память достаточно совершенна, поскольку не связана с физиологией, как у многих других, - Эдано садится на место и пододвигает листок с карандашом Закари. - Возможно, так мы узнаем, в чём причина снов - монастырь может быть местом силы. 

Мазкен предположил, что условный провокатор не может знать всего, поэтому решил таким образом проверить возможную ложь.

А начинается все издалека, когда Джек уже был Галкой, но еще не стал сказочником. Бродил себе повсюду, любопытный клюв в каждую щелочку засовывая, все-то ему интересно было. Все-то новое, никем еще не смотренное и не названное – как мимо пройти?
- И для чего ты это делаешь? – присевшая на сук Сова складывает крылья, за его метаниями наблюдаючи.
- Как зачем? Просто так. Чтобы было, - Джек даже вопроса не понимает, смотрит на пришелицу, с лапы на лапу перескакивает.
- Если просто так сделано, кое-как и получится, - решает Сова и улетает прочь. Он пытался было догнать, еще что-то спросить, да не смог.
Никогда у Джека ее догнать не получается.
А только с той поры перестает он бездумно к вещам прикасаться и названия им без сути раздавать. И права она – лучше выходит.

Джек сидит, камешек за камешком в Большую Воду закидывая. Некоторые об гладь бьются и дальше отскакивают, другие тонут сразу – Галке без разницы, ему бы боль переждать. И назвать дураком никого, кроме себя, не получается – сам к кукушкам сунулся. И так еще обиднее.
- А обиделся на что? – руки у Совы нежные, осторожные. Он одну перехватывает и губами к серединке прижимается, словно напиться пытаясь, а она гладит по щекам и ждет, пока он ответить соберется.
- Бестолковые они, - нет у Галки для кукушечьего племени добрых слов, все выплевываются, словно плод подтухший, сослепу откушенный, - я же с миром пришел. Убедить хотел. А получилось только перья по всему Лесу растерять.
- Убедить ли? – Сова листья ароматные меж пальцев трет и на раны наносит, чтоб заживали быстрее, - или исправить, как тебе больше нравится? И ты бы от такого злился.
- И что же теперь, вообще их стороной обходить?
- Понять попробуй для начала. А потом решай – обходить или, может, поговорить еще раз.
- Как раз к тому времени кости заживут, - отфыркивается Галка.
Но пробует. И выясняет, что к каждому, если старания приложить, можно подход найти. И не становится у Джека больше явных врагов, а с кем мнениями не сходится, так то не страшно – договориться всегда можно.

Впервые Джек близкого теряет как-то нелепо. Вот – вчера заходил, и все в порядке было. И жилище небольшое, и очаг горел, и добыча в избытке заготовлена. Вот – сегодня пришел, и нет больше ни очага, ни человека, ни части сущности, где любовь жила. Только жижа, с каменьями смешанная, вниз несется, больше разрушений принося.
- Чего стоишь-то? Летим, кто ниже живет, еще спасти можно.
А Галка слышит, но не понимает. Что ему до других, кто не она, пусть хоть живут, хоть сдохнут, хоть сейчас, хоть через десять лет – Галке с этого какая забота?
- Смысла нет, - только и отвечает, место присматривая, чтобы к бывшему дому ближе подлететь. Может, осталось хоть что-то на память.
- Спасать, Джек, всегда нужно. Не всех, так некоторых, кого получится. Если других не можешь – себя сохрани, чтобы тем рассказать, которые беды этой не видели. А если и рассказать некому окажется, все равно выжить постарайся. Может с тебя что-то новое начнется.
Говорит Сова ласково, а клюет пребольно.
Джек с ней не согласен, но делает так, как подруге хочется – ему все равно, так путь хоть ей легче станет.
А слова все равно в памяти оседают и пригождаются, хоть и позже.

- Я с тобой пойду, - Галка, скрестив руки, дорогу Сове заступает, хмурится.
Глаза у Совы синие, но другие, чем у Ворона. Тот глядит, словно в ласковое море погружает, и кругом безмятежность и тепло, на нее смотреть – что в небо ночное вглядываться, ответы отыскивая. Все там есть – и нужное, и бестолковое, да только языка не знаешь, понять не можешь.
И троп ее Галка не понимает, только чует, беда там притаилась. Да и Сова это знает, а все одно – раз за разом отправляется, чтобы Истинную магию отыскать взамен утраченной. Все они этим занимаются, кто как может.
- Не сможешь, Джек, - и он знает, что правда это, но до того горькая, что кричать хочется, - а если и пойдешь, так пропадешь без толку.
И смотрит невозможно-синими своими глазами, словно на дитёнка расшалившегося, и кажется Джеку, что прощается – оттого и обнимает так крепко, как никогда раньше. И шепчет, чтобы тут он остался, и за прочими первородными приглядел.
Джек смеется – больно им это нужно, благодатью поцелованным, а обещание все же дает.
И больше Совы не видит никогда, но ждет, словно не тысячелетия прошли, а вот, миг назад, она отвернулась.

Галка смотрит на Коди, в Коди, глазами Коди – и тот не отворачивается, хотя горло его, сердце его – вот оно, под ладонью Джека. Он сжимает – не сильно, Койот даже боли не чувствует, и смотрит – жадно и зло.
Давай, покажи мне ту тропу, где иначе ничего не получится, и видит.
Ворованную магию, но людишкам запрятанную – помои, неугомонной лапой из Горшка вытряхнутые, да прижившиеся.
Горстка паразитов, вовремя не прихлопнутых, и по всей земле расползшихся. Загибай пальцы, сколько они похитили: речь Истинную своим сипением подменили, магию, с которой совладать не могли, в крошку растерли и тоже по своим попрятали, а теперь перекраивают все по своему усмотрению без толка и замысла, время, что только первородным даровано, и то себе подчинили, а им только и остается, что наблюдать да не вмешиваться. Почему? Так Ворон решил.
Сердце у него огромное, всех вмещает, да только людишки плодятся без счета, и даже Ворона на них скоро не хватит – они и его сожрут, не подавятся. Даже не заметят. Даже не поймут.
Злость у Коди холодная, отстоявшаяся. Тысячелетиями от терпел, потом – исправить пробовал. Аккуратно, чтобы лишнему не навредить. Духи ведь ни в чем не виноваты. Тени тоже. Прочие народцы магические – живут себе, если и волнуют что-то, так не сильно, и круги расходящиеся сами себя гасят.
И ничерта не выходит. А пока он в благородство играл, Ворону лишь хуже становилось. Вот и получается, что единственное средство осталось – стереть все, а после заново переписать. Чтобы все со всем согласовывалось и всему верное место нашлось.
И Галка понимает, почему Койот именно так думает. И сказать ему брату нечего – бессильны слова.
Джек глаза закрывает да пальцы разжимает, так вреда и не нанесшие. В груди его теперь – не только своя боль, но и немножко Койота. Не сказать, что разламывает, но тянет. Не сказать, что дышать невозможно, а воздух тяжелым кажется – или это тоже люди виноваты. Кто ж их знает, что еще они успели придумать.
— Бедовый ты, Коди, — и нет в Галке ни злости, ни смирения, лишь понимание. Не всю его тропу он прошел, но и этого с лишком хватает, — а все ж свой.
Нет больше слова, чтобы это описать: как усталость его, тела не задевая, Джеку руки связывает. Мир сейчас уже другой, ничего не стоит связь разорвать и остаться совсем чужими, чтобы никогда больше ни пути не пересекались, ни мысли к Койоту не обращались, ни обязательств никаких пред ним не иметь, а Галка держит. И даже тепла для него немного находит – сейчас с трудом, конечно, но через себя не переступая.
— Делай, что должен, пока непоправимого не наворотишь. В самом конце – попробую остановить, сам понимаешь, тебе Ворон дороже всех, мне – каждый из них. А до этого момента…будь как будет. Если смогу помочь – помогу. А не попросишь, так хоть мешать не стану.
И головой качает, словно не обещает Коди все, что Джеку дорого, разом уничтожить, а нос в незнакомый цветок сунул и теперь прочихаться не может: ну что же ты, не знаючи, лезешь.
— И не смотри на меня так. Рано еще. А будет ли вовремя, никто не ответит.
И улыбается.
— А за правду спасибо.
И гладит, словно ничего не случилось. Глаза у Галки, быть может, и грустные, а может и свет так упал – только Койот знает, но он чужие секреты хранит лучше собственных.