— Не ори на меня, истеричка! – все так же улыбаясь, произнесла я, наблюдая за Джесс. Как я и думала, у нее случился натуральный сдвиг по фазе от подавления сущности. Печально, конечно, но семью не выбирают. Через секунду в меня уже летел нож, но я даже не шелохнулась, спокойно наблюдая, как клинок отскакивает от меня и отлетает в сторону. О, стадия отрицания, похоже, начала выходить из-под контроля. Я почти на физическом уровне видела внутреннюю борьбу хозяйки, но не двигалась с места. Она должна осознать все сама. Мне же до ее терзаний, как и терзаний моего ангелочка, дела не было.

Тем временем, с сестренкой начало что-то происходить. Вокруг что-то заскрежетало, Джесс упрямо сжимала губы, но зеленый светящийся туман окутывал ее кисти. О, да она же даже не понимает, что интуитивно тянется к тому самому темному резерву, который заложен в ней. Но он подавлен, разрушен, его нет. И все же, она ищет его где-то внутри, хоть и не понимает, что именно делает. Я улыбнулась шире. Ну вот, наконец-то я вижу перед собой достойную Блэквелл, а не такую же соплячку, как моя Кэсси. Мы уже давно называем друг друга Кэсс и Кэсси. Она – Кэсси, она мягче, добрее, в общем, зануда. Я же жесткая, злая, властная. Темная королева папочки Джона.

Раздался звон. Вылетели стекла, вся техника начала разбрасывать искры. Все металлические предметы поднялись в воздух и острием указывали на меня. Я исступленно расхохоталась, раскинула руки в стороны и покрутилась вокруг себя, задрав голову вверх. Ее силы, незнакомые, но, в то же время, такие родные, ощущались на коже как теплый мягкий плед. Ох уж эти девочки! На чистейшем английском объяснила истеричке, что не сможет она мне вред причинить, но нет. Нам же надо попробовать, потрогать, потыкать во все места. Тьфу, она больше похожа на Кэсси, чем сама думает.

— О да! – я разразилась еще более исступленным смехом, — Покажи, что ты можешь! – я старательно провоцировала девушку, потому что не нравилось то, что происходило. Ощущение было таким, словно она уравновешивает мою тьму, из-за чего я переставала ощущать себя двумя разными личностями, становясь вновь полноценной. А учитывая, что моя светлая не торопится объединиться, мне более чем нравилось такое состояние. И я бы с удовольствием осталась бы в таком состоянии постоянно. По крайней мере, наличие семьи гарантировало мне именно это, и я не собиралась лишаться этого. Поэтому сестренке придется признать мою правоту, хочет она или нет. Это выше нас обеих. Выше всего.

Похоже, что моя тьма откликалась на тьму в ее душе, чем бы она у нее сейчас ни была и как бы ни называлась, растекаясь по венам, и заряжая энергией. Если нас всего двое, а мы уже способны увеличить силу друг друга, то что будет, когда вся семья будет в сборе? Угроза апокалипсиса? Маниакальное вырезание всех врагов подчистую? Мощь невероятных масштабов? Почему-то последнее мне нравилось больше всего. Но я Блэквелл, папина гордость, для меня семья стояла, стоит и будет стоять на первом месте. Даже если в семье будут недостойные личности. Хотя, если я у Джона получилась идеальной, может, и остальные окажутся шедевром. Небольшие (читать: огромные) проблемы с головой и фанатичная любовь к семье ведь не смертельно? А это есть у каждого Блэквелла.

— Еще! – восхищенно кричала я, наслаждаясь потоками незнакомой силы, почти как минуту назад – триумфом. Даже если небеса рухнут на землю, обрушив этот город, в живых здесь останутся только двое: я и эта девочка. Потому что, что бы она ни говорила, как бы ни отрицала, наша кровь откликается друг на друга. Поэтому и навредить друг другу мы не можем, даже при всем желании. Но можем, конечно, пободаться, упрямства у меня тоже хватает. Если Джесс думала, что я испугаюсь, а еще лучше, сбегу, то она глубоко заблуждалась. Не с той ведьмой разговор ведет. В таком разтроении личности, как у меня, есть свои плюсы. Я плевала на опасность с луны тройным зигзагом. По мне – чем выше опасность, тем интереснее, чем больше разрушений – тем лучше. Извини, Джесс, но, похоже, тебе придется переехать.

— Ну давай! —  в моей душе разверзлись такие темные глубины, о которых моя Кэсси даже не подозревала. Пугающая энергия поднималась внутри, и, стоило ей добраться до губ, я приказала: — Гори! — Вдоль стен разгорелось пламя. В груди что-то зародилось, поднялось по горлу, словно черная желчь, достигло губ и вырвалось наружу страшными словами, от которых водопроводный кран превратился в гейзер. Задрожали стены, трубы полопались, из них под напором хлынула теплая вода, и огонь моментально потух. — Ты же не думаешь, что это будет так легко, правда? Диворсус. — спокойно сказала я и, раскинув руки, почти так же, как Джесс, я подняла в воздух все стекла, направляя их острием в ее сторону. Какая красота! Мои губы изогнулись в усмешке.

—  Как ты думаешь, кто теперь папочкина любимица? Могу намекнуть: не ты. — я сжала руку в кулак и швырнула стеклянный столик в стену, видимо даже не совершая каких-либо действий. Простым движением кисти. Если сущность Джесс подавлена, какие такие силы я ощущаю? И как она ими пользуется? Или это знаменитый зов крови? – Так кто ты? – поинтересовалась я, понимая, что это явно не магия. Интересно, Джесс тоже сейчас склоняется в сторону семьи или воспринимает все не как типичная темная? Хотя, от себя в любом случае не убежишь.

Господин Чан относился к Му Циньяню с искренней добротой. Он не делил мир на чёрное и белое — умел видеть полутона и никогда не вешал на людей ярлыки. Его не заботило происхождение молодого господина, не требовалась благодарность темного колдуна, и он вовсе не строил каких‑либо планов относительно Му Циньяня. Для Хаошена это было так же естественно, как дышать: помогать, не ожидая ничего взамен, принимать человека целиком — со всеми его странностями, страхами, затаёнными ранами и скрытыми достоинствами. В его взгляде не было ни осуждения, ни любопытства — лишь спокойная, глубокая доброта, непривычная и оттого пугающая.

В клане Чан Циньян обрёл новую роль: для гостей и слуг он стал сыном Хаошена, и к нему относились с подобающим почтением. Но сам Хаошен испытывал глухую, тяжёлую вину за то, что невольно отгородился от настоящего Чан Нина. Юноша с самого детства был слаб здоровьем — хрупкое тело не позволяло ему вступить на путь боевых искусств, овладеть мечом, доказать свою силу и стоять на равных рядом со своим отцом. Вина эта терзала Хаошена изнутри, и, быть может, именно она побуждала его с такой заботой относиться к Му Циньяню — словно пытаясь искупить вину перед собственным сыном через другого юношу.

Му Циньян принимал свою временную роль, восстанавливал силы и осваивал техники Хаошена. Наставник взялся учить молодого господина всему, что знал сам, — терпеливо, без упрёков, с той же неизменной добротой. Ему было важно передать своё наследие достойному, хотя никто в мире, кроме него, не посчитал бы Му Циньяна достойным.

Со временем между наставником и учеником завязалась особая связь. Му Циньян, привыкший к настороженности и осуждению со стороны окружающих, поначалу с недоверием относился к бескорыстной заботе Хаошена. Он ловил себя на мысли, что ждёт подвоха: разве можно просто так, без скрытых мотивов, проявлять доброту к тому, кого весь мир считает проклятием? Но дни шли, а господин Чан оставался неизменно доброжелательным — без намёков, без требований, без попыток использовать его силу в своих целях. Постепенно недоверие Циньяня начало таять, уступая место робкому, ещё не до конца осознанному чувству благодарности.

Он проснулся среди ночи от шума, сквозь стук капель дождя о крыши и скаты доносился бой барабана у ворот крепости Чан. Отряд воинов собрался на стене, натягивая луки. Циньян увидел молодую девушку, ее промокшая одежда едва ли была похожа на то, что носят девушки в Лунтане. Настороженность клана Чан была обоснована - под масками милых дев часто скрывались демоницы, что могли уничтожить целый клан, зачаровав и разорвав в клочья мужчин.

Му Циньян замер, вглядываясь в фигуру незнакомки. Дождь хлестал её по лицу, но она не отступала — стояла прямо перед воротами, подняв руки в знак того, что безоружна. Её голос, пробивавшийся сквозь шум непогоды, звучал отчаянно, но слов было не разобрать.Хаошен появился за спиной Му Циньяня бесшумно, как всегда, — его шаги были почти неслышны даже в этой суматохе.

- Я спущусь, - предупредил Циньян наставника. Кем бы она ни была, он был самым сильным в клане Чан, и это его долг — встретить опасность лицом к лицу.

Циньян спустился со стены и, отпирая ворота, встретил незнакомку с вытянутым мечом в левой руке. Лезвие блеснуло в свете факелов, отражая отблески дождя.

— Опусти оружие, — тихо, но твёрдо произнёс Чан  Хаошен, появившись рядом. — Если она безоружна, нет нужды угрожать.

Му Циньян на мгновение заколебался, затем медленно опустил меч, хотя пальцы всё ещё сжимали рукоять. Он пристально вгляделся в девушку: её лицо было бледным, почти прозрачным от холода. она не была ранена, но выглядела странно и чуждо этому миру. Он пропустил девушку, и слуги заперли ворота. Крепость Чан была непобедима, если её не отпереть изнутри, впуская врага.

— Кто ты и зачем пришла? — спросил Циньян, стараясь придать голосу строгость, но невольно смягчая тон.

— Пойдём, — мягко сказал Чан Хаошен. — Сейчас тебя обогреют, дадут сухую одежду и еду. А потом расскажешь всё подробно.

Му Циньян шёл следом, всё ещё настороженно наблюдая за незнакомкой. Внутри него боролись противоречивые чувства: с одной стороны — привычка не доверять, выработанная годами скитаний и столкновений с обманом; с другой — пример Хаошена, его способность видеть в людях не только опасность, но и боль, нуждающуюся в сострадании.

Когда они вошли в главный зал, слуги уже суетились, готовя тёплую воду, сухие одеяла и горячий чай. Огонь в очаге трепетал, отбрасывая золотистые блики на стены, а запах сухих трав, брошенных в пламя, наполнял помещение теплом.