ХОЧУ УВИДЕТЬ БРАТЬЕВ

но не по крови

фамилия, имя: Якуб, Вацлав и Инжи Хонсу; возраст: 35-36, 18-27.

the witcher, genshin impact olgierd von everec, tartaglia

Якуб Хонсу — Муха

«Солёный ветер треплет грязное рваное знамя в одной из верфей. Кривозубый плотник щурится, считая остатки неровных зубов кончиком языка, рассматривая на тряпье богомерзкую тварь – он слыхал, что учёные люди из той островной крепости зовут их аба… абе… арбабе… Тьфу! Бесовщина, словом.

— Слышь, Лех.

— Чё тебе, Тит?

— Дрочучё. Ты хер ли такое хамло?

— Я те ща веслом дам – зубы ток передние останутся. Пойдёшь с бобрами плотины строить.

— Да ты погоди. Я тут думаю, — страшная фраза, если так прикинуть, но Титус – не какое-то там ссыкло, — а чё у них на гербе козёл? С хвостом козёл. Это ж ересь какая-то, не?

— Так говаривают, что графа в войну козёл спас. Тащил на горбу, они в море рухнули, а козёл – раз – и ноги в хвост. И поплыли. Благодарность за спасение – и вот.

Титуса старая легенда не убедила. Да и где ж в природе водятся полукозлы-полурыбы? Бредятина какая-то. Он полез выковыривать ошмётки обеденной селёдки, заправив указательный палец в рот.

— Это фо повувается, — Титус цокнул языком, кивнув на флагшток, — Хонсу – козоёбы?

— Им скажи – и тебе Якуб морду твоим же тесаком счешет». 

♣

Нет, сначала он расхохочется громко и басисто – так заразительно, что сам волей-неволей начнёшь гоготать. Мысль — «графу понравилась шутка» — едва успеет озарить потрясающее тугоумие светом славы и признания; а потом, вместо смеха, ты слышишь хруст – то ли носа, то ли челюсти. Якуб приложит немного усилий, задействует воображение и организует шутнику случку с козлом – козлам всё равно, есть ли у фигуры на четвереньках лицо, и как оно выглядит. Если просто бурое, с заплывшими глазами и рассечёнными губами, значит у Якуба Хонсу настроение не располагало. Если кожа свисает бахромой равного мяса, то к делу он подошёл ровно так, как учила матушка – тщательно и скрупулёзно. Правда, вершилось правосудие по заветам отца – так, чтобы от одного упоминания его имени тряслись поджилки и от страха сырело в штанах.

Хонсу – бесславные ублюдки. Мало было иродам своего клочка леса, они ещё и в море вышли. Кастор, говорят, какую только падаль не собирал под свои знамёна, когда шёл завоёвывать Осту – вот и их занесло. А потом завертелось, закрутилось – там кораблик, тут кораблик – и вот уже верфи, порты, воры и бесчестные торговцы со всех уголков мира. Там хищный оскал, здесь мордобой – «неплохо, а если не меня, а за меня?» – и вот вы уже виконты, и ведёт вас в бой «всем зверям отец». Они за Дагелетов стрелы в грудь не принимали – всаживали.

«Чернь вы титулованная» — может и так. В деревеньках по графству и острову Банши бегает с добрый десяток мальчишек и девчонок, похожих на Якуба. Он знает, что это его дети, потому что кровь не водица, а они кровь с молочных зубов пускают – даже курносые дочери. Зато жена его одета не хуже придворных дам – у них не любовь, но прочный союз, а до Пустоты он навозил своей зазнобе лучших тканей, цветастых камней и заморских книг. Когда она бранится на каком-то вычурном языке, чеканя слова ему прямо в лицо, Якуба это заводит. Жена да муж – змея да уж. Чаща её не переживала только потому, что его леди – умная. Умные супруги не считают головы бастрадов – они считают золото графской казны и знают наперёд, из какой блядушни отправлять вытаскивать суженного, и в каком кафтане он будет похож на аристократа – не на бандита.

Якуб её не бьёт — «вы чего, хлопцы? Барышню? Бить? Только по сраке» — срака у графини, кстати, до сладостной боли в паху ладная. Как и у дочери трактирщика, торговки устрицами («её устрица – тоже ничего»), доярки, какой-нибудь девицы с палубы, прожжённой солью и порохом. Когда им с Могилой нравится одна бабёнка, есть строгое дружеское правило – подкинуть монетку. Ну, а там начинается – то монетку в грязи потеряли, то один другому в нос кулаком заехал, пока медяк ловил, то у бабёнки под платьем член; «ты серьёзно священника от девки не отличил?»

Аристократы трясутся над своей честью, как курица над яйцом – Якуб трясётся только от злости, и пожмёт оторванную руку тому, кто сумел его вывести, как доброму другу. Упорный. Ему нравятся упорные: обламывать рога твердолобым баранам – любимое занятие из числа досуговых дел. Он знает, что любой знатный муж плюнет ему в кубок при первой же удачной возможности – эти олухи ничего не смыслят в тонкостях дипломатии!.. Не смыслят, ведь, когда разбойничьи шайки раскидают гвардейцев, как младенцев, размотав их кишки по сучьям, они будут просить помощи – усмирить бандитов такими же бандитами.

Есть некая трагичная романтика в том, как горят корабли на море. Есть львиная – лоснится, как шкура треклятых Хоггов – доля азарта в том, чтобы пожинать плоды своих злодеяний: «Злодеяний? Ваша светлость, небольшие соседские разногласия!». Говорят, по молодости Якубу довелось целовать руку самой герцогине — «чешешь! Где ты, а где гер-цо-ги-ня?». Якуб чешет – рыжую щетину – и вкрадчиво улыбается. Рука у Её светлости была мягкой-мягкой. Говорят, в агонии боя у него переворачиваются зрачки, как у рогатой скотины – чтобы лучше видеть хищников на горизонте. Они говорят, говорят, говорят – в тавернах, портах, прячась в сухостое. Он засыпает под эту молву, как под колыбель. Засыпает, кстати, на шёлковых простынях и нагишом, чтобы те, кому он не травится, соизволили поцеловать графские булки.

Вацлав и Инжи Хонсу — Лиходей и Лихо

Костерок трещит в тишине леса, и лезвие отделяет пушистую шкурку от розового мяса – Вацлав знает, что чаща, на деле, никогда не молчит; если молчит – это не к добру. Серьга болтается у него в левом ухе – у Инжи она в правом. Как-то они с Якубом были в трактире – совсем зелёные и изрядно потрёпанные. У старшего брата глаза в кучу сходились, и толстенная игла тряслась в руке – он смочил острие в лойрийской настойке из обозов, которые они обнесли; так, в качестве маленькой добрососедской каверзы. Кто-то из бойцов сказал, что серёжки у мужика – это по-бабски. Якуб усмехнулся – металлическое кольцо уже давно оттягивало ему мочку; ещё до того, как близнецы родились, ведь он у маменьки был первым и единственным.

Якуб схватил со стола то ли вилку, то ли нож – слишком быстро, но Инжи – его глазастая рыжая копия, — немедля поправил бы; «вилку». Пока бедолага катался по полу со столовым прибором, воткнутым аккурат меж ног (Вацлав отвлёкся; больно, должно быть), игла резко продырявила ему ухо.

«Запоминай – это мои братья. Накосячат – бошки откручу обоим, но я сам их откручу.»

В детстве они висли на его ручищах и бодались лбами с широкими братскими ладошками. Инжи всегда был смелее: у них первые зубы начали шататься одновременно, и брат вырвал свой без тени сомнений. Якуб за ужином сказал ему — «смотри» — и врезал подносом по лицу. Из носа пошла кровь, матушка испуганно охнула, а отец-граф – расхохотался. Вацлав на него обиделся, а Якуб принёс ему золотник – сказал, за зуб; за то, что он разозлился, а не разревелся.

Шетар ползёт по пальцам Инжи – щекотно. Его красивые тонкие крылья отбрасывают на лицо юноши бледно-розовую тень. Он любит этих тварей, потому что они с Инжи похожи: не нападают, если нет повода, но жалят больно. Шетары умеют «прятать», а Инжи – прятаться. В землях графства не найдёшь мальчишки, который маскируется в тени Сумеречной чащи лучше, чем он. Говорят, если ребёнок слишком тихий – это не к добру; так и про лес говорят, помните? Крылья мерцают в темноте, они заменяют этим местам санитаров леса – волков. Отец ерошит ему волосы за меткий выстрел – Инжи знает, что граф любит его, но не так, как Вацлава или Якуба. Иначе. Их нянька, старая Фома, которая любила вплетать в вязание шетарские нити, говорила, что Инжи – не мальчик. Что мать их той Охотой понесла не от графа, а от Хозяина леса.

— Мой отец – и есть хозяин леса. Один из.
— То-то, мой юный лорд. Поэтому вас и двое – мальчик и лихо. Сын графа и сын того, кто был под его личиной. Один в один. Семя мужчины и плоть чащи.

Инжи никакой не «другой», но поданные нередко зовут его «чудым мальцом». Вацлав обычно стреляет, а Инжи – молится за убитую дичь. Правда, не Семерым, а Сумеречному духу – он верит, что у этого леса и правда есть Господин. Он не мясо и кость. Он – листва, почва и деревья. Он – в глазах зверей и уханье ночных сов. Он заставляет плутать чужаков и выводит на нужную тропу своих. Он склоняет ветви деревьев, чтобы укрыть «детей чащи», и хрустит под подошвами тех, кому стать пищей для этих почв.

Первая девка у них одна на двоих. Первый убитый – тоже. «Вацлава подожду», «без Инжи не стану». Ровесники кличат их зверёнышами. Вацлав бьёт напрямую, в лоб, а Инжи – тихо и в спину. Они кладут труп на влажный мох, как на перину, и ждут. Мерцающее облако насекомых похоже на мираж – они чуют кровь и съедят то, что не переварит лес.

И Якуб их похвалит. А может открутит головы – зависит от настроения братца.

• Якуб Редгрейву друг сызмальства — в лес они вместе ходили на тварей, на зверей и на людей, а в корчмы — на девок.

• Вацлав и Инжи ещё зелёные, но толковые ребята, преданные своему делу и краю. С Редгрейвом они видятся нечасто, а вот с @Sarja Chevalier водят дружбу.

• был у Якуба, Вацлава и Инжи ещё один брат — Ян, тот служил у Редгрейва оруженосцем, но помер 30 дня луны 501 года.

• первый титул Хонсу получили после того как о. Оста освободился от гнёта Империи и Юстус Хогг был коронован. Изначально они местными не были, а пришли на остров с Империей Ардакс. На момент коронации Юстуса Хогга получили виконство.

• до графов возвысились в 260 году после завоеваний — по прошению маркиза Дагелета к королю. Маркиз расширил их земли за счёт своих собственных и с 260 года территория графства не изменялась.

• кардинально ничего менять не стоит — братья Хонсу регулярно будут упоминаться в постах, не хотелось бы потом править каждый, сами понимаете.

• за акцию спасибо @Thaddeus Rehnquist, все лавры уходят ему в карман.

связь: гостевая.

ХОЧУ УВИДЕТЬ БАСТАРДА

фамилия, имя: Эрих; возраст: 15-16.

??? внешность на ваше усмотрение и наше согласование.

— Держи, голубчик, — Солка ворочает головой, проверяя, не подслушивает ли кто и суёт ему в руки тканевый свёрток, пропахший прогорклым маслом. Затем во вторую руку кладёт яблоко и смотрит на него сурово, но и тепло в то же время, — И ешь скорее, пока никто не увидал.

Он не знает, почему Солка к нему так добра. Не знает, почему её вообще так зовут — что за имя такое чудное у неё? Он не знает точно, что здесь делает — хотя впору возносить хвалы Семерым, что ему вообще дозволено жить в крепости, учиться фехтовать и помогать Солке по хозяйству. Всяко лучше, чем в корчме деда кружки пивные от блевани чистить.

— Но если Её Сиятельство узнает, — неуверенно начинает Эрих. Взгляд Солки разом становится неласковым.

— И откуда ей узнать бы? Токмо если сам расскажешь, — кудахчет она, — Ешь скорее, пока не передумала!

Эрих разворачивает свёрток, цепляет зубами слегка маслянистый кусок оленины и старательно жуёт, всем своим видом показывая Солке, что больше с ней спорить не намерен. Вопросы крутятся у него на языке, но вряд ли хоть на один Солка сможет ответить. Он вздыхает и нервозно болтает в воздухе ногой.

— Насчёт этого... — неуверенно запинается он, — Ожерелья Её Сиятельства.

Эриху приходится сглотнуть дважды, прежде чем наконец проходит ощущение, будто в его горле стал ком. Он невиновен, но почему тогда о своей невиновности так тяжело говорить? Наверное потому, что закономерный после того возникает вывод — получается, маркиза его оболгала. А зачем ей лгать? Эриху хочется свернуться в калачик от безысходности и пролежать так пару-тройку месяцев, пока об этой истории попросту не забудут. Вместо этого он вздыхает снова.

— Ты или выкладывай, что разумеешь или вздыхать перестань, будто тебе на плаху завтра идти, — ворчит Солка, складывая в корзину одежду.

— Я его не крал, — признаётся Эрих. Ему отчаянно хочется защититься, вскочить и кричать о том, что понятия не имеет, почему леди Дебрера решила, что это он, но так будет только хуже. Эрих сцепляет зубы, сжимает в кулак пальцы и решает, что лучше больше ничего не говорить.

— Я знаю, — отвечает Солка ласково и треплет его по голове, — Думаешь никто не видит, что она тебя невзлюбила? Все видят и все знают. И лорд наш, дадут ему Семеро здоровья, тоже чай догадывается. Вот увидишь, он приедет и всё само собой решится.

Ком в горле становится твёрже, Эриху тяжело глотнуть. Он раскрывает рот, не решаясь спросить, но в конце концов — кому от этого будет хуже? Солка-то вряд ли что-то знает, а если и знает... Если знает, может расскажет. Хоть бы и из жалости.

— Почему маркиз взял меня ко двору? Как думаешь?

Солка смотрит на него и в её взгляде — вся премудрость мира. Она колеблется пару секунд, укладывает вещи поглубже в корзину, чтобы ветер ненароком не унёс.

—  Лучше сам у него спроси, голубчик. Так будет вернее, чем слухи плодить. Да и коли Его Сиятельство к тебе добр, уж в простом ответе точно не откажет.

Да, это бастард, который не уверен в том, что он бастард. Супруга маркиза его ненавидит, сам маркиз — позволил ему обучаться и жить при дворе, при условии, что Эрих будет усердно работать. Потенциально Эриха можно назначить в оруженосцы одного из немногих рыцарей при маркизе, но это мы обсудим отдельно при желании. Характер не принципиален, внешность тоже. Пишите без заместительных и мы найдём общий язык — вот, собственно, и всё.

Есть ещё один вариант концепта, который мне любезно подсказал @Gautier Payton — Эрих живёт и учится в столице и всячески отрицает причастность отца к тёмным делам и на всех лезет с кулаками и дуэлями, чтобы доказать, что никакие Дагелеты не разбойники. Но при таком раскладе заживать лицо от тумаков не будет, так что на ваш страх и риск ;D

связь: гостевая.

ХОЧУ УВИДЕТЬ СОЛНЦЕ ПУСТЫНИ

фамилия, имя: Парис Ренквист по прозвищу «Драконий хер», «Пустынный лорд» и «почти-виконт»; возраст: 50 лет.

resident evil luis sera

�� встанет же солнце светло, как соль. прянет лоза из терний, чистая кровь обожжет песок — время настанет для верных

Он прекрасно помнит свою Родину: сухой, изнуряюще-жаркий ветер, палящие лучи солнца, белый круглый диск в ослепительном небе. Он помнит свою мать: юркую, сухопарую, с медной кожей и чёрными масляными кудрями. Помнит, как она натягивала ему хлопчатую ткань до самых глаз и седлала тварей, в несколько раз больше её самой – Парис помнит, как одна такая тварь разодрала матушку на его глазах. Вивисекция граничит со смертью. В попытке создать что-то новое нужно помнить о риске умереть – в процессе изысканий или от рук собственного детища.

Он помнит глубокую бойцовскую яму, ревущую толпу, людей с кандалами на шеях. Помнит, как они кричали, и как песок впитывал кровь. Помнит, как рычали дикие звери – и как распорядитель арены платил ему два медяка за уборку бедолаг; за сборку тел по частям. Парис помнил человека, который прилетал в их края несколько раз в год – это были продолжительные визиты. На ферме вивисекторов его родной страны рождалось чудо – «белый человек» скрещивал устойчивых к жаре ящеров с вивернами. Мама ему в этом помогала. Мама называла иностранца его отцом, и человек на крылатом монстре этого не отрицал. У него было сложное имя, и ещё более сложная фамилия — «однажды она будет и твоей, если захочешь». Виконт Ренквист мальчику не соврал. Когда он узнал о смерти возлюбленной, решил довести дело до ума во что бы то ни стало – и позволял подойти ближе. Позволял узнать то, что не знали многие – даже в родных краях «белого человека».

На Дагорт виконт Орестес привёз не только яйца виверн с живыми зародышами – он спустил со спины зверя своего восьмилетнего бастарда, который ломано изъяснялся на общем, но прекрасно чувствовал, с какой ненавистью на него глядела мачеха. «Ты меня оскорбил, муж мой, — говорила леди Элоди, и взгляд тринадцатилетнего мальчика за её плечом был куда острее, чем материнский, — я этого никогда не прощу».

Она не простила. Парис взрослел не в сердце замка, как прочие дети. Чтобы хоть как-то успокоить супругу и снизить количество скандалов, его определили в крыло, где жили приглашённые учёные и вивсекторы. Он не ел со своей семьей за одним столом, не посещал званные вечера, не покидал Уступа. Как бы Орестес не хотел уберечь своего незаконнорожденного сына от порицания обществом, слухи летают быстрее виверн. Бастарды – это не новость и даже не нонсенс. Кто не без греха? Грех виконта Ренквиста рос у него под боком, и любой, кто хоть раз видел их вместе, приходил к выводу очевидному: своего «маленького ублюдка» Орестес любит сильнее, чем законного сына и наследника.

Стефан никогда его не бил и даже не унижал. Стефан молчит, но смотрит – и внутри всё переворачивается, сжимается, делает тебя меньше, превращая в ничтожество. Со старшим братом Парис никогда не был близок, их интересы и предназначения в корне разные: пока будущий наследник острова собирал лавры, как талантливый управленец, Парис блуждал по пещерам в поиске яиц, детёнышей и секретов семьи, в которые его посвящать не хотели. С восьмилетнего возраста он проводил больше времени с монстрами, чем с людьми – и считал себя ближе к ним. К 16 годам опыта в дрессировке и вивисекции у юноши скопилось достойно. Парис близок со своим отцом и, к своему огромному удивлению, общий язык с остальными молодыми Ренквистами найти бастарду удалось.

Никто не ждал от него великих свершений и подвигов. От Париса требовали одного – не высовываться. Подаренное виконтом яйцо нового подвида виверны вывелось успешно, малыш оказался живым. Парис назвал охрового самца Хамсином: как и хозяин, виверн был послушен и гибок, с его приручением не возникло проблем. В 16 лет бастрад покорил небо на своём звере. Через год виконт признал его Ренквистом. Многие обитатели острова хотели видеть следующим виконтам не Стефана, который виверн благоразумно опасался, считая их источниками дохода и семейного достояния, а его. С приближающейся смертью Орестеса очевидный вопрос о наследовании всё сильнее стал щекотать чужой интерес, становился поводом для сплетен, пока Парис официально не отказался от всех притязаний на вотчину и статус семьи. Для него виверны  были чем-то большим, и драконьи скелеты в подземельях замка, который ему никогда не достанется, значили для теперь-Ренквиста больше, чем древние кирпичные стены.

Он не перечит. Он не спорит, но запоминает и помнит. Парис не рвётся к власти: даже когда к 30 годам его назначили ведущим вивисектором острова и вверили все процессы по выведению драконовых, ненужная близость к титулу не внушала ему мыслей о междоусобицах. Ему дали то, чего мужчина хотел – продолжать дело своего отца. После признания Париса официально представляли свету, а свет знал его имя лучше, чем имя следующего наследника.

Когда его младшая сестра сбежала, Парис не дал ей исчезнуть бесследно. Когда его брат лежал изувеченным, он не позволял ему отчаяться. Когда близнецы теряли контроль над собственным гневом, он был одним из немногих, способных оставить их от необратимых последствий. Когда Таддэуса изгнали, Парис решил, что его участь – далеко не самая тяжелая.

дополнительно:

● Парис Ренквист — второй незаконнорожденный сын виконта Орестеса, вивисектор, возглавляющий все процессы разведения представителей рода драконовых на ферме Уступа;
● Прототип Париса — Доран Мартелл. Тот вариант Дорана Мартелла, где его не подкосила подагра. Положение Париса с годами воспитало в нём терпение, осторожность и дальновидность. Взвешивая каждое своё слово и действие, Парис не боится показаться кому-то слабым, нерешительным или малодушным. Хитрость, чуткость и умение вовремя промолчать делают из бастарда умелого интригана;
● На Осту Париса привезли в возрасте 8 лет — из другого государства. Страна, где он родился, остаётся на откуп игрока. Лично в моём представлении оно напоминало Персию по атмосфере: с процветающим рабством, роскошью, удовольствием на первом месте, частыми культурными и религиозными противостояниями с другими державами. Конечно, сейчас это не имеет особого значения из-за Пустоты, но для понимания, где он рос, пригодится;
● К тому же, в эту страну отдали замуж его младшую сестру, @Damaris Rehnquist. После падения Империи Ардакс, страна вернулась к повсеместному использованию своего коренного языка — изначально Парис даже не знал общего, а после помолвки Дамарис учил её наречию своей родины;
● Парис в хороших отношениях со всеми своими сестрами и братьями, кроме Стефана. С будущим виконтом у них холодный нейтралитет и созависимость от навыков друг друга: Стефан — аристократ и правитель Дома по рождению, Парис — вивисектор по призванию, которому власть не нужна совершенно. Они прекрасно компенсируют недостатки друг друга, осознают и признают пользу. Парис не перечит старшему брату, даже если в корне с ним не согласен, но способен изворотливо направить твердолобого Стефана в сторону поиска компромисса;
● Проблема и успех Париса в том, что он никому не хочет быть врагом. Семейные распри его сильно расстраивают, в тайне он умело поддерживает связь со всеми: и со сбежавшей много лет назад Дамарис, и с изгнанным Таддэусом. Он далёк от вековых споров и вражды между герцогствами и семьями Дагорта, предпочитает занимать сторону своего рода и ищет выгоду в первую очередь для Ренквистов;
● Парис не верит в Семерых. Вообще. Ввиду своего ремесла, единственное Божество, которое он признает и почитает в тайне — это Сущность. С высокой вероятностью, в его государстве процветал целый негласный культ в честь древней Богини, а сам он искренне считает, что каждый успех вивисектора — её дар. Именно поэтому он нисколько не разочаровался и не испугался, когда клеймо получил Тэдд — и встал на его защиту;
● Как и большинство Ренквистов, Парис — наездник виверны. Он получил яйцо нового подвида и первым, а ныне его зверь остался единственным в своём роде из-за Пустоты. Виверн Хамсин и его хозяин крайне похожи между собой;
● Проблядь ещё та — извиняться не буду. О его любовных похождениях можно сочинять баллады, по слухам всех любовниц, в койке и на прочих плоских-покатых поверхностях он так хорош, что в глазах искрит. За это и получил погоняло «Драконий хер», хотя все интерпретируют славу достоинства Париса на свой вкус — начиная от размера и формы, заканчивая тем, что семяизвережние там аки залп пламени из пасти виверны;
● Прозвище «Пустынный лорд» — за происхождение. Парис высокий, смуглый, черноволосый и кудрявый. В его стране было полно пустынь, а сам мальчик не имел никакого титула и земель даже там. Оставшись без матери, рисковал и сам стать одним из рабов, но отец вовремя подсуетился. «Почти-виконт» — за отказ от наследования отцовского титула и вотчины;
● На роль Париса уже приходил игрок. Много сделать он не успел, так что дополнительно учитывать что-то не придётся, а во все мелкие подробности с радостью посвящу лично.

связь: для начала — гостевая

Отредактировано proxima centauri (02-02-2026 17:21:01)

ХОЧУ УВИДЕТЬ КАК БОГИ ПОДБРОСИЛИ МОНЕТУ

the arcana — julian devorak

имя и фамилия: настоящее имя может быть любым, ныне известен Дагорту как Генрих Гарибальди; возраст: 800 лет («мне 797, бессердечная ты сука»)

❞древние боги презирают поэзию, зная, что в начале было не слово. в начале было совсем другое: окровавленный труп оленя, огромный костёр в ущелье, танец, переходящий в конвульсии.

● из-за таких, как он, вы отправляете своих дочерей в монастыри, а сыновей — служить Инквизиции, потому что этого человека не женщина родила, а отрыгнула Бездна — даже у пристанища грешных душ от Генриха случилось несварение;

● он, конечно, с Юга — все безбожные ублюдки родом оттуда. у графа Гарибальди предпочитают не спрашивать о сыне, словно само упоминание его имени бросает на главу семейства тень позора — или оставляет отпечаток первородного страха на его обычно суровом лице;

● когда очерняющие репутацию Дома новости приводят его милость в неистовство, мелкая тряска от злости превращается в дрожь испуга: Генрих кладёт руки ему на плечи и начинает речь о собственной вседозволенности с елейного «слушай сюда, внучок»;

● да, «внучок». граф Гарибальди — не его отец, а потомок, но они вынужденно меняются ролями ввиду весьма скованных границ мироздания. Генрих живёт почти 800 лет — ему приелось соответствие нормам приличия, служба обязанностям титула и долгу семьи;

● говорят, когда-то Генрих действительно основал Дом Гарибальди. Говорят, в его венах течёт старая кровь Пэйтонов. портретов прошлого не сохранилось, но за своими отпрысками сумасбродный рунный мастер не переставал приглядывать, хоть Оста и опротивела ему после захвата острова Завоевателем;

● когда-то у Генриха было два глаза и пышные рыжие кудри до плеч. своих детей он перестал считать где-то после первой отжитой сотни, но свой возлюбленный, рукотворный «Дом льна» не забывал никогда;

● удача всегда на его стороне. у графа действительно был младший сын, мальчика правда звали Генрих. Он правда был рыж, остронос и бледен, как первый снег. настоящий Генрих много лет провёл на обучении в другом королевстве — последний раз его видели на Дагорте юнцом;

● корабль, на котором Генрих должен был приплыть домой после стольких лет отсутствия, спасаясь от Пустоты, причалил к берегам Осты. с него сошёл не наследник графа Гарибальди, а его прародитель. Он представился именем мальчика, которого бросил умирать, но сдать его Инквизиции милорд не в силах — он боится;

● ради смеха, Генрих готов жениться — он даже присмотрел себе две очаровательные кандидатуры. например, многодетную мать Севера леди Титанию Аквилий («люблю смотреть на женщин снизу-вверх») — ради дипломатического хода, а как вы думали? в конце-концов, его фамилия «Гарибальди», а не «Абето». или на леди Амарантис («ты думала, что я тебе на найду, паучиха?») — негоже таким видным дамам носить траур и горевать. Генрих кое-что смыслит в веселье — поднаторел за 800 лет.

---

от автора:

¹. думаю, примесь крови Пэйтонов почти 800-летней давности не должна создать особых проблем, но я не мог отказать себе в удовольствии вписать этого персонажа в их антураж — как по мне, у них много цепляющих и не всеми оцененных черт;
^2. добро пожаловать в союз рыжих рунных мастеров, можно ещё записаться на линчевание к Bellathonis Leir после того, как Titania Aquilius сломает тебя пополам;
^3. с Vita Amarantis можно накурить интересных отношений, которые за сроком давности покрылись плесенью и начались задолго до желания сидеть ножка на ножку в её Башне. сейчас у Генриха и Виты положения весьма схожи;
^4. как давно Генрих основал Дом Гарибальди и положил начало его существованию, решать исключительно тебе. может это случилось, когда ему было уже далеко за сотню, но он однозначно уроженец Осты, которого всегда тянуло к своим корням. так сказать, приплыл, выслужился, создал и снова ушёл за хлебом;
^5. Дагорту нужен трикстер, chaotic evil, до которого юнцам-балагурам ещё расти и расти, потому что стыд и страх там умерли годам к 50 и больше не воскресли.