Когда нет тренировок, Тоджи валяется в палате, пялясь в монитор, где крутят всевозможные "безобидные" на взгляд психологов, психиатров, психоаналитиков и прочих мозгоправов фильмы и передачи. Скука смертная, на её фоне Фушигуро даже успел подсесть на кулинарные шоу, в основном потому, что в них периодически если не били кому-то морду, то хотя бы колошматили посуду. Вопреки опасениям тех же мозгоправов, кошмары Тоджи не снились. Он не представлял себя в тонущем егере, не переживал заново катапультирование Шиу, не просыпался от ощущения, что не может вдохнуть. Он вообще очень смутно помнил последние минуты перед тем, как сознание погасло. Приставленная к нему позитивная, аккуратная и крайне профессиональная дама в зелёном костюме считала, что подавленные настолько глубоко воспоминания — это не очень здорово, но Тоджи отвечал, что прекрасно обходится без кошмаров.

Его занимали другие воспоминания, которыми он не собирался делиться с тёткой в зелёном, чьё имя он не удосужился запомнить по совсем другой причине. Когда отрубилась внешняя связь, осталась старая добрая радиосвязь между "егерями", находившимися близко друг от друга. И Тоджи что-то сказал Годжо, на что тот ему ответил — хрен его помнит, что, скорее всего чушь в его обычном духе. Тоджи готов был поспорить на зарплату за следующий год, что он говорил про Мегуми. Может, поэтому пацан не желает его знать?

Годжо появляется снова, сияющий и до бесящего позитивный, как телепроповедник или разводила на бабло. Признаваться даже самому себе, что Тоджи его ждал, неохота, но этот зазнайка — его единственный путь наружу не на стройку. Очереди из желающих воспользоваться бесценными навыками и опытом бывшего пилота "аналогового" егеря не наблюдается, да и свои таланты как потенциального педагога Фушигуро оценивает здраво — как максимально паршивые. А тут, значит, напарник постарше и с устойчивой психикой, ни с первым, ни со вторым у Тоджи нет проблем, устойчивости хоть отбавляй, он на ногах пока стоит менее устойчиво, чем его психика.

Вместо ответа он меряет Годжо взгядом и протягивает руку, выдерживая подобающую паузу. Даже Годжо должен догадаться, что в руку надо вложить фляжку.

— Твоими молитвами. Ты ж поставил за меня сакэ хотя бы в одном храме?

Он сам гогочет собственной шутке, потому что религиозность и Годжо сочетаются примерно так же, как религиозность и он сам, с изяществом и гармонией коровы и седла.

— Заглянешь через пару недель, сможешь погоняться со мной на беговой дорожке и понавинчивать мне блины на штангу. Местные костоломы меня слишком берегут. Ты уже порадовал адмирала Ягу моим скорым возвращением в строй?

Вопрос нелишний, потому что Годжо золотой мальчик, серебряная ложка в заднице, гордость, надёжа и всё такое, но без санкции адмирала Тоджи и уборщиком на территорию корпуса не пустят. Ягу одними сказками о возрасте и устойчивой психике не проймёшь, они и в прошлом с Фушигуро не больно ладили. Яга считал, что Тоджи служит исключительно ради денег, а не ради защиты человечества, и это доказывало, что адмирал на своём месте, потому что так оно и было.

Тихий разговор у костра не помешал бы Келегорму заснуть; зато усталость и медленные, неповоротливые, но всё же неприятные мысли — мешают.

Он вспоминает (почему так поздно?), как Куруфин рассказывал, будто встретил Эола в своих владениях и допросил. И как мельком брат обмолвился, что отпустил его на верную смерть. Так и случилось, но понял ли Атаринкэ тогда, в миг пророческого прозрения, что смерть ожидает и Арэдель? Хочется надеяться, что нет. Но время не повернуть вспять, не оказаться на пути Эола, не помочь подруге чем-то более серьёзным, чем словом, не… он засыпает, и во сне продолжает переругиваться с Тургоном и почему-то с Куруфином, находя всё более и более удачные оскорбления.

… Маэглин торопливо утирает слёзы и кусает губы, выслушивая ответ старшего дядюшки (а к тому же и государя всех нолдор, то есть — если он окончательно решил остаться с народом матери, — и его тоже), и с благодарностью внимает последнему совету, устраиваясь под боком у огромного пса.

Вскакивает, тараща глаза, когда государь решает его разбудить, торопливым горячим шёпотом утверждает, что стража из него хоть куда, и он ни за что не уснёт, и вообще. Компанию ему составляет Хуан, и из него дозорный куда лучше. Его горячий язык несколько раз будит Маэглина, едва тот начинает клевать носом. И его тихое ворчание заставляет его подняться, чтобы оглядеть долину, перед самым рассветом.

Увиденное на несколько мгновений лишает его дара речи и передвижения. Маэглин стоит, будто каменный, не в силах двинуться с места, разглядывая разношерстную, но определённо злобно настроенную армию — по крайней мере, так ему кажется поначалу. Что неисчислимы вражеские войска, среди которых и точно такие же чёрные псы как у Келегорма, и скалящиеся орки, и позади всех — две зловещие тени, окружённые дымом и багровым пламенем; что неведомо, как они смогут вообще — три эльфа и двое псов, — отразить такое? Недалеко же ты ушёл от дядюшкиного дома, Маэглин.

Он сглатывает вставший в горле ком и бросается будить своих спутников, стараясь казаться спокойным, озвучивает свои опасения (нет, он не так уж и боится за Гондолин, его стены неприступны, а воины сильны и хорошо вооружены, но если они сейчас не выстоят… если хоть кто-то из тёмных тварей переживёт штурм… если они не рискнут нападать на могучую крепость, а повернут назад… тайна месторасположения Гондолина будет раскрыта Врагу, и всё из-за него; последние отцовские слова оказались пророческими),  а пока они деловито вооружаются, хватает свой (а вернее — отцовский) меч, полускрытый сброшенным плащом, который он забрал с собой (а вернее — украл), уходя навсегда из Нан Эльмота, а после и из Гондолина.

Выкованный отцом из драгоценного небесного железа чёрный клинок протянут Келегорму. Не то, чтобы Маэглин выбирал, просто Келегорм стоит ближе.

— Это Ангуриэль. Возьми его, он разрубит любые доспехи в руках воина, и вообще… любой металл.

Келегорм вздёргивает бровь при виде чёрного с алыми отблесками меча, и благодарно кивает.

— Тогда держи мой. Можешь прикрывать нас, если сумеешь, но… — он слышит осанвэ брата и едва заметно улыбается, — Не лезь на рожон. Не попади в плен. Если всё пойдёт плохо, — если, а не когда,  — Если всё пойдёт плохо, не геройствуй. Возвращайся в Гондолин, и не дай псам последовать за нами. Чёрного зовут Малыш, серго Хуан, — собаки поднимают головы на свои имена, и Келегорм треплет их за ушами; возможно, в последний раз. — Позаботишься о них, а они о тебе..

Больше Келегорм не обращает внимания на младшего эльфа, сосредоточившись на том, чтобы как можно больше орков не достигли перевала. Приходится экономить стрелы, поэтому каждый выстрел обязан попадать в цель. Первый орк хватается лапами за пронзённое стрелой горло, шатается и обрушивается на своих сородичей, можно сказать, что расстраивая их ряды — если бы эти твари понимали понятие военного построения, — за ним и второй. Третий. Рядом также сосредоточенно натягивает тетиву снова и снова брат.

А потом кончаются стрелы, и орки оказываются совсем рядом — бегут вверх по склону, подгоняемые огненными бичами не торопящихся вступать в бой балрогов (им тоже досталась пара выстрелов — без видимого результата и Келегорм прекратил переводить стрелы зря), воем и рычанием волколаков. Все они меньше Малыша, и Келегорм мельком думает, что утащил из-под носа у Врага одного из лучших его псов, судя по всему, а ещё — что так ему и надо, а ещё — что Малыш мог бы поменьше рисковать и бросаться в самую гущу боя, но вроде бы его ещё не ранили и морда его в чужой крови, как и у Хуана.

Чёрный меч действительно режет металл словно масло, без труда перерубает кривые ятаганы орков и разрубает их немудрящие доспехи. Отличный меч, жаль, второго такого у Маэглина не оказалось, но и за такое подспорье нужно быть благодарным. Как там, кстати, Маэглин? Келегорм быстро оглядывается, примечая юношу прижавшимся к скале и отмахивающимся от какого-то особо крупного орка, отрубает тому обе лапы и пинком отправляет вниз, быстро, коротко, чтобы не сбить дыхание,  спрашивает: «Цел?» — и, получив утвердительный ответ, кивает, продолжая сражение.

Пауза. Передышка. Орки отходят, в ужасе бросаясь в разные стороны, оступаются на обледенелой крови, кубарем летят вниз. Не такие они втроём (впятером, если с собаками) страшные, чтобы запугать… Ага, вот и причина. Невесело, должно быть, жить, если тебя так боятся подчинённые, в который раз за последние месяцы думает Келегорм, в который раз за последний час поднимая потяжелевший меч.     

Балроги сливаются в одну окутанную клубами дыма тень, подсвеченную всполохами пламени, и разделяются, уже оказавшись на расстоянии удара хлыстом. Келегорм не медлит: подставляет под огненные взмахи чёрный меч, разрубает на части фол и плеть, пока в руках врагов не остаёются бесполезные кнутовища с парой футов обугленных кожаных ремешков на конце, переглядывается с Фингоном — и переходит в наступление.

[indent]Конечно же, Дилюк понимал, в насколько неприглядном свете предстал перед Кейей в ту ночь, и его не удивляло, что брат так думает. Но всё-таки ненависть - не обида и не злость, не разочарование, не отчаяние. Для неё недостаточно пожелать навредить человеку, ведь, остыв, Дилюк горько раскаивался в своей реакции. Ну, накричал бы, избил бы даже, пусть бы по всему дому летали несчастные предметы и разбивались оконные стёкла, что угодно, но это... это было за гранью его собственной черты приемлемого. Даже разбив друг другу носы и вывихнув челюсти, да что уж там - руки-ноги переломав, люди могут, как поправятся после потасовки, снова вместе выпивать, уже веселясь над тем, что ещё недавно служило причиной ссоры. Но, если бы не крио Глаз Бога, Кейи бы не стало, и просить прощения Дилюку пришлось бы около его могилы, аккурат рядом с Крепусом, навещал бы их обоих. И, как он ничего не мог сделать тогда, чтобы хоть как-то помочь отцу, решившему пожертвовать собой - чувствовал такое же бессилие, когда Кэйя сбежал после их ссоры.
[indent]Ему не помогло наказание себя использованием Глаза Порчи, как будто этим он мог тогда искупить вину перед отцом, беспомощность и слабость, и понимание, что после применения этой проклятой силы отец не сможет жить дальше, и всё, что остаётся - избавить любимого человека от агонии. Он хотел испытать то же самое, пройти через такую же пытку. Был уверен, что рано или поздно осквернённая вещица добьёт его. Как будто такое вообще работает... Дилюк мог хоть отправить себя в могилу вслед за Крепусом, это бы ничего не изменило. не искупило бы его грехи, не помогло бы ему не бояться - не кого-нибудь, а именно самого же себя, своих недостатков и той тьмы, что, как оказалось, пропитала его куда глубже, чем он полагал. И как же тошно далось Дилюку осознание, что, в отличие от Крепуса, Глаз Порчи не убьёт его, даже не заставит сойти с ума - о, нет, такого лёгкого избавления никто ему не даст.
[indent]Ему не помогла борьба с Фатуи, которых не становилось меньше от того, что он разрушал их укрепления и избавлялся от подчинённых. Предвестники по-прежнему оставались на своих местах, а, даже доберись он до кого-то из них - кажется, не так уж и сильно в их рядах дорожили людьми. Незаменимых, как говорится, нет, пусть и не всегда подыскать кого-то можно быстро и легко, но рано или поздно всё равно получится. И, кроме того, в конце концов Дилюк осознал, что все эти «кары небесные», пусть и стократно заслуженные хитрыми и изворотливыми мерзавцами, прячущими нож в рукаве, даже когда протягивают ладонь для рукопожатия, не приносят ни удовлетворения, ни душевного покоя. Он не жалел о том, что взялся за это, но личная война не утоляла его печали, разве что отвлекала, и то лишь ненадолго.
[indent]Не помогло и рождение легенды о Полуночном герое - потому что можно обмануть десятки обывателей, но не самого себя. Никакой он не герой, просто человек, отчаянно пытающийся стать хоть немного лучше, но вместо этого лишь глубже тонущий в одиночестве. Да, вокруг него всегда кто-то есть, и даже в изобилии, но все эти жизнерадостные и дружелюбные обыватели, готовые ему улыбаться и беспечно приветствовать, едва завидев, не исцеляли пустоту в душе. Огромную зияющую дыру. Хотя создать легенду, полагаться на которую люди захотели чуть ли не больше, чем на Ордо Фавониус, было отчасти приятно, как наказание Ордо Фавониус за лживость и двуличие, за то, что лишили отца заслуженной славы, но слишком уж мелочно для мести.
[indent]- Не делаю, - коротко отвечает Дилюк на слова Кейи, теперь стоя к нему почти вплотную и глядя прямо в лицо. - Сказал же. Я не смог. Только не тебя. Ненавижу я... по-настоящему ненавижу... только себя.
[indent]Он наблюдал за ним со стороны. Никогда не выпускал из поля зрения. Если бы тайна Кейи раскрылась - готовился защитить его. Иногда втайне надеялся на это, представляя себе, что так сделал бы шаг к их примирению, не наступая на горло собственной гордости, первым заговаривая об извинениях за ту ночь. Дилюку претило это - как бы он ни осуждал своё же поведение, он отказывался идти на сближение, потому что хотел сперва увидеть, что Кейе тоже плохо, что брат сожалеет не меньше него, а не... капитана кавалерии, вечно улыбающегося, словно бы ничего и не произошло, и он попросту выкинул Дилюка из своей жизни, маяча перед глазами и навязываясь то ли по одной лишь привычке, то ли действуя на нервы специально, чтобы окончательно добить человека, которому уже вывернул наизнанку всю душу.
[indent]Да, Дилюк осознавал, что, если Мондштадт узнает об истинной личности Кейи - случится катастрофа, и не мог желать этого по-настоящему, поэтому такое развитие событий представлял лишь украдкой, стыдясь столь неуместных фантазий.
[indent]- Если бы ты выбрал другое время или хотя бы как-то иначе об этом рассказал... я бы не поступил с тобой так. Но сразу после смерти отца... ты показал мне, что мой мир окончательно разрушился, и в нём больше нет ничего надёжного. И всё-таки... не только ты, но и я избегал этого разговора. Мне было проще внушать себе, что мы теперь чужие.
[indent]Выражение его лица оставалось спокойным, но по мелочам вроде того, как он шевельнулся, будто собирался сделать шаг назад или в сторону от Кейи, или по тому, как едва заметно начала приподниматься рука, становилось ясно: хозяин винокурни колеблется между тем, чтобы увеличить дистанцию между ними, да так, будто бы от этого зависела его, Дилюка, безопасность, или наконец-то забыть обо всём и просто обнять Кейю, как в прежние времена.
[indent]- И вместе с тем я прекрасно знал, что не поверю в это. Ты причинял мне боль каждый день, когда беспечно веселился, выпивал и болтал с горожанами вместо того, чтобы просто подойти ко мне и сказать «извини». Ты правда до такой степени меня боялся? - Дилюк изогнул бровь в выражении открытого скепсиса.
[indent]В точности как если бы речь шла о какой-то несусветной глупости и ерунде. Хотя в действительности он так к чувствам брата вовсе не относился. Ему ведь ясно как божий день, что, когда человек уже пытался тебя убить, причём пытался по-настоящему, и не преуспел вовсе не потому что старался плохо - ты подумаешь сто раз, прежде чем подойти к нему слишком близко и оказаться в уязвимом положении.