Ночью академия будто преображалась. Приглушенный аварийный свет темных коридоров, замершие в тишине производственные. Где-то в глубинах этого монструозного здания билось его огненное сердце, напитывая огнем снаряды. Отчаянный ва-банк человечества.

Такуми просто хотел верить, что Шион сейчас хоть немного, но отдыхает. Счастливый. Ведь теперь он не просто безымянное оружие, а равный им солдат. Часть команды. Сирея пришлось уговаривать долго и муторно — этот робот любит поупрямиться и поспорить. На это ушло немало времени: много подготовительной работы, после идеально исполненный план и нужная линия убеждения. И надо праздновать! Радоваться!

Они действительно тепло распрощались, оба воодушевленные результатом. И когда Такуми больше не чувствовал теплый огонь в своей груди, который тянулся к крупному источнику извне, он понял, что остался один. Накатила усталость.
— Вот что значит закончить большую работу.
Хорошей идеей было пойти спать, но перед лестницей на крышу академии Сумино понял, что не уснет. Вместе с проблемой Шиона ушла и хоть какая-то деятельность, отвлекавшая Такуми от осознания неприятного факта. И сейчас оно опять напомнило о себе застывшей тишиной тревожного ожидания.
— Значит, этой ночью?
Он не уснет, зная, что сирены тревоги его разбудят. Помявшись еще минуту на нижней ступеньке лестницы, Сумино медленно развернулся и направился на первый этаж. При тусклом свете ступени школьной лестницы казались жуткими и бесконечными. Хотя Такуми даже с закрытыми глазами мог спускаться по ней, ведь тело помнило каждый шаг. Пробовать он это не стал.

В кафетерии было пусто и прохладно. Рацион-о-матики стояли в тишине.
— В такой час, конечно, все спят. Сейчас бы кто-нибудь шатался, как я. Все по кроватям, головой в подушку…
Это была досада. Да, все могли мирно спать, кроме Такуми. Ну и ладно. Он потерпит.

Подойдя к кранам с лимонадами, Сумино долго смотрел на них. Выбирать приходилось по вкусу, а не маркам. Взяв стакан и трубочку, лидер защитного подразделения налил себе почти до краев газировки. Где именно сесть, он не думал долго. Место в углу кафетерия, которое не сразу проглядывается, если зайти в помещение. Это на уровне инстинктов, от которых, если задуматься дольше, чем на секунды об этом, становится не по себе.
— И кому понадобиться устраивать засады в академии?
На этот вопрос Такуми уж точно не хотел получать ответ.

Мягкий холодный свет аквариума успокаивал. Можно было смотреть на лениво снующих за стеклом сонных рыб и не думать ни о чем.
В какой момент газировка кончилась, Сумино не знал. Да и за временем не следил, ожидая сирену тревоги. Её не могло не зазвучать, ведь захватчики должны были напасть еще сутки назад. И то, что они до сих пор не показались, было тревожно.
Значит, Аоцуки добрался до В’екснесс.
Значит, что-то ей рассказал, раз верховная главнокомандующая сменила стратегию. И если раньше Сумино мог смотреть на поставленную между собой и захватчиками доску и планировать, какие действия совершить в тумане войны, то теперь был отрезан и он сам. Какой будет следующий шаг В’екснесс? Когда она нападет? Какого командира пошлет?

Такуми прикусил трубочку, привалившись виском к прохладной стене кафетерия.
— Если она задумала рокировку, то что это может быть? Она придет лично? А если ставка идет на попытку перехватить наши отряды экспедиции? Надо запретить выход за стену огня. Временно. Надо принять тот факт, что Аоцуки сдал всех нас. Предатель. Чтоб его.
Постукивая нервно кедом по полу, Такуми поморщился.
— Надо сказать Омокаге об этом. Или не стоит? Не хочется, чтоб он разочаровался в Аоцуки. Но если нет другого выхода? Нельзя потерять Омокаге, мы еще не закончили.

Сжав с силой в зубах трубочку, Такуми протяжно выдохнул.
Сплошная череда неверных, как минное поле, выборов. Вот была бы у него хоть какая-то информация!
— Если не сегодня ночью, то точно завтра. Аоцуки не упустит шанса ударить в спину.
Сумино вглядывался в замершую напротив него рыбу, так же не моргая. В голове, в сплошном хаосе, вертелись многочисленные «а что если».

Кэл не любит тоннели. Есть в них что-то тревожное. Даже если в Силе вокруг все спокойно, ему все равно некомфортно заходить в такое темное пространство с давящими по бокам стенами. В детстве ему казалось, будто бы в них прячутся тени, готовые его схватить, едва он зазевается и ослабит бдительность. Разумеется, детские страхи быстро уходят, стоит начать обучение в Храме. Под присмотром мастера Йоды юнлинги тренируются контролировать свои эмоции, умеют их обуздать, а самые простые — развеять. Они учатся чувствовать Силу, каждую ее крохотную точку, каждый всплеск и ее течение. Тогда все детские страхи перестают иметь значение.

Но Кэлу все-таки неуютно. В этом тоннеле не так уж и темно, приглушенный свет ламп вдоль стен и потолка хотя бы позволяет видеть, куда именно они идут. Здесь все исписано граффити — Кестис уже видел такие места на Корусанте, где-то на нижних уровнях. Там, где здание сената и Храм джедаев, подобного «вандализма» не встретишь, а если спуститься ниже — видна настоящая жизнь республиканцев, которые не принадлежат к элите правящей верхушки.

Интересно, насколько сильно все изменилось при Империи? Он не был в столице с тех пор, как они улетели на «Венаторе» вместе с мастером Тапалом и батальоном клонов освобождать Бракку от сепаратистов. Возможно, там стало гораздо хуже. Больше граффити, больше разрухи, больше голодных жителей в старой и рваной одежде… Или ничего не изменилось. В том, что там нет процветания, стабильности и улучшения условий для жизни и труда, он ничуть не сомневается.

У выхода они встречают группу местных нищих, которые просят денег. Кэл замирает, тоже узнавая голос, а когда поворачивает голову, встречается со столь знакомым ему взглядом. Клоны редко снимали шлемы, но узнать их совсем не сложно. Одно и то же лицо, которое могло быть жутким, но солдаты всячески старались подчеркивать свою индивидуальность. Они хорошо ладили с юным падаваном генерала-джедая Тапала, пока… Пока их обоих не предали.

Кэл молчит, сглатывает и невольно делает шаг в сторону. Не сразу после трагедии он осознал, что нет вины солдат, выполнявших приказ и получивших ложную информацию. Они всего лишь стали винтиками в большом механизме оружия, направленного на то, чтобы сокрушить Орден. Канцлер Палпатин обманул их всех. Обманул всю Республику, Орден, сенат, а еще ходили слухи, что кто-то их всех предал. Наверняка тот человек, что скрывается под устрашающей броней. Цере мало рассказывала про то, что она пережила на Нуре, с Триллой Кэл и вовсе лишний раз не поднимает эту тему — ее внутреннее состояние в Силе все еще слишком нестабильно.
Все это было спланировано, и нельзя винить бластер в том, что кто-то нажал на его спусковой крючок.

Все равно джедай смотрит на постаревшего клона странным взглядом. Они больше не нужны Императору, который набрал себе элитное войско из штурмовиков, их гораздо больше, чем было клонов в батальонах. Жители Империи с промытым ее пропагандой сознанием и готовые положить ради кровавого режима жизнь. Бывшие дети войны теперь такие — сидят в переходах на людных планетах и просят себе денег на еду. Кэлу даже их жаль… Их производили, когда они были нужны, а потом выбросили, словно мусор. Как и джедаев.

Он тоже упускает ощущение угрозы и чуть ли не вздрагивает от неожиданности при виде двух бандитов. Катар и дурос — слишком просто выглядят, чтобы быть охотниками за головами. Скорее всего, местные банды. За пределами космопорта, кажется, власти не слишком хорошо следят за обстановкой на Дайю. Кэл чувствует нерешительность Асоки и ее колебания и понимает ее. Пока лучше попробовать решить все без оружия, но как, если они вдвоем находятся под прицелом?
— Я попробую все уладить… Почти мирно, — он шепчет, наклонившись к тогруте, а потом делает шаг вперед, разводя руками. Единственное его оружие спрятано под длинными полами пончо, и увидеть его в таком полумраке сложно, даже если случайно откроется вид на пояс, где и висит рукоять.

— Эй, парни, может быть, попробуем договориться? — джедай широко улыбается и делает несколько шагов вперед. К Силе прибегать тоже не хочется, но и слишком тушеваться не вариант. В конце концов, ему надо подобраться достаточно близко, чтобы обезоружить их обоих. Клоны не должны заметить, что бластеры из чужих ладоней выпрыгнут сами собой.

Еще шаг, еще один аккуратный шаг, и Кэл нарочно спотыкается, падая вперед, прямо на двоих бандитов, успевая ухватиться за их плечи прежде, чем они смогли сделать шаг назад.
— Простите, тут слишком темно и неровно, — все та же улыбка, он подключает свое обаяние и, вернув себе устойчивое положение, еще раз поднимает обе руки. Со стороны клонов все выглядит так, как будто бы оружие рыжий парень отобрал у этих двоих, едва в него вцепился. На самом деле, Кэл даже не прикоснулся к бластерам, пока они не оказались в его руках.
— Опасные игрушки в вашем возрасте, — невозмутимо, кидая один из бластеров прямо в руки Тано. — А теперь повторите свою просьбу еще раз, а то я не расслышал.

Фурина встаёт с постели и тут же хочет вернуться обратно. Кто вообще решил, что пол в спальне должен быть металлическим?

Она морщится, перепрыгивая к стопке одежды и разыскивая пару носков, чтобы хоть немного спастись от ледяного металла под ногами. И она находит их, но только после того, как обнаруживает, что Ризли добавил в список своих вчерашних провинностей ещё несколько пунктов.

Отнёс её в кровать, оставил ей свой плащ, чтобы она спала, накрытая им, и ещё привёл в порядок её собственный плащ.

Да как он посмел, в самом деле. Как она теперь будет расплачиваться с ним за это? Не говоря уже о том, до чего самонадеянно он провернул все свои трюки...

Она стонет, беря стопку — угх — удобной одежды, которую он оставил для неё, и переодевается.

Одежда невероятно тёплая и мягкая, и Фурина непременно устроит Ризли выговор за всё это.

источник

Морро и не намерен прятаться: Ризли находит его неподалёку от бараков — возле правого крыла, — докуривающего тонкую сигарету в углу, куда не смотрят камеры. Ризли посылают улыбку, которую не назвать иначе, как томной, и Ризли готов поставить на то, что сигарета на деле самокрутка, в которую входят ударяющие в голову растительные добавки. Но его теория терпит крах; находясь вблизи, легко почувствовать слишком знакомый аромат табака: эту марку Ризли не забудет, верно, до конца своих дней.

— Тратишь сбережения на «Житан»?

— Oui, — простой ответ, максимально расслабленные плечи, — un charme irrésistible. Могу поделиться.

— Я не курю.

— Никогда бы не подумал, — беззвучный смех, — от вас иногда разит по-цыгански. Откуда же, — затяжка, протяжный выдох, — я это знаю? А не всё ли равно? Под вас очень трудно копать, господин управляющий, не уверен, что вы реально существующий человек. — Сброшенный на пол пепел, следом летит окурок и давится носком пошарпанного ботинка. — Ну и зачем я вам понадобился? Я не сообщник, не похищал девчонок, не стерёг их, вообразите, даже не трогал красавицу Сильви. Да, герцог, слухи разносятся стремглав, когда вы начинаете наводить свои порядки.

— Пытаешься сказать, что в последнее время не ввязывался ни в какие инциденты?

— Разве что проиграл в карты и выпил полбутылки разбавленного самогона. Скрутило так, что я приготовился бесславно подохнуть, но выходной поставил меня на ноги. Подходит под инцидент?

— Что насчёт драки с Луи?

Морро разом меняется в лице, и виной тому притупленный рассудок либо отторжение по отношению к Лини. Упоминание Лини — как красная тряпка, брошенная быку. У Морро ходят желваки, от вальяжности нет и следа.

— Какая разница, из-за чего мы сцепились? Купоны в долг, грязные сплетни, его милейшая, но недоступная сестричка — вот вам на выбор, делайте ставку! Вы всегда опрашиваете обо всех случаях, когда один начистил морду другому? Я в крепости уже год, но впервые слышу о таком. Вам обыкновенно безразлично, кто чем занят, так с чего вдруг... А-а, — многозначительно умолкает, потряхивает кудрями, точно вода залилась в ухо, — он настучал на меня. И вы по первому зову прибежали отстаивать его честь, так, что ли? А когда он исчез, помчались в тайник Дювалье, просто, — перевозбуждённо-громко, вплеснув руками, — рыцарская легенда во плоти! Сколько ж моры вы бы отдали за выкуп этого гадёныша, всю, что у вас есть на банковских счетах?

— Какой ещё выкуп?

Прикусывает язык, таращит на Ризли округлившиеся глаза, начиная понимать, что его развели как ребёнка. Вот ты и попался, не отвертишься.

Ризли хватает его за шиворот и тащит ещё дальше, вглубь тупикового коридора, в котором либо уединяются, чтобы быстро перепихнуться, либо отбивают бока и спину всей толпой против одного, валяющегося на холодном полу. По выражению лица Ризли не узнаешь о намерениях, но каким-то чутьём мальчишка догадывается, что его скорее приложат лицом о стену, чем стащат брюки. Он цепляется за Ризли, пытается извернуться, притормозить пятками о выступы погнутого от времени металла и не перестаёт трещать:

— Хватит, хватит! Только не по лицу! Да отпустите, я расскажу, что знаю, но знаю я мало..! Ай-й, заду́шите, смилуйтесь!

— Хватит, хватит! Только не по лицу! Да отпустите, я расскажу, что знаю, но знаю я мало..! Ай-й, заду́шите, смилуйтесь!

Вот ведь заливала, думает Ризли, но всё-таки отпускает, чтобы послушать объяснения.

— х —

— В общем, Морро настучал на тебя Дювалье из-за личной антипатии, а Дювалье только и ждал случая, чтобы расширить лабораторию и договориться со мной о поставках реагентов, дополнительных помощниках и крышевании. Наверное, кто-то из тех, кто покрывал Дювалье, понял, что запахло горелым, и решил отстраниться от экспериментов. Похищение Линетт слишком поспешное.

Всё же нехватка отдыха сказывается во всём, начиная от заторможенных движений и заканчивая паузами между фразами и посередине них. Ризли трёт глаза, после — переносицу, пока читает папки, недавно принесённые из архива. Надо бы прерваться если не на сон, то на эспрессо и закинуть в себя что-нибудь сытнее овощного салата.

В конце концов, Дювалье не сбежит, его с сообщниками непрерывно стерегут в целом надёжные люди. Даже Катриль и та ушла спать, только не в бараки, а в лазарет: у неё разболелась голова. «Поспать на койках мягче, чем продавленные матрасы, — что может быть лучше для здоровья», — заявила она перед тем, как уйти в сопровождении стражника. Ризли приставил к больничному крылу троих людей — на всякий случай.

Свидетели нужны были живыми.

— Зато у нас появилось два имени, предположительно тех, кто скрывается под номером четырнадцать и пятнадцать. Эме и Терез, двоюродные сёстры, Дювалье неоднократно беседовал с ними в прошлом месяце. Что странно, у них нет разительных перемен в поведении, они ни о чём не заявляли охране, — поднимает взгляд на Лини с Линетт. — Как всё прошло у вас?

Давид появился на пороге гостиной почти бесшумно, словно и не входил вовсе, а всё это время находился где-то совсем рядом, лишь позволяя разговору дойти до той точки, после которой его вмешательство перестало бы выглядеть неуместным. Сырым вечерним воздухом, ворвавшимся вслед за ним из приоткрытой двери, на короткое мгновение потянуло дождём и мокрой листвой, но уже через несколько секунд этот запах растворился среди тёплого аромата свежезаваренного чая и старого дерева, которым был пропитан особняк.

Закрывая за собой дверь, Давид не торопился заговорить.

Он успел услышать последние слова Малека и потому сразу понял, о чём шла речь. Его взгляд медленно скользнул по комнате, задержавшись сперва на профессоре, а затем на Агате, и именно она заставила его незаметно нахмуриться.

Со стороны могло показаться, будто она совершенно спокойна. Всё та же ровная осанка, всё тот же внимательный взгляд, всё та же сдержанная вежливость, с которой Агата неизменно встречала любые неприятности, словно одним лишь усилием воли могла запретить себе выглядеть слабее, чем чувствовала себя на самом деле. Но за последние месяцы Давид слишком хорошо научился замечать мелочи, которые безошибочно выдавали её истинное состояние. То, как чуть сильнее обычного были сжаты пальцы, удерживавшие чашку, как на короткое мгновение она отвела взгляд после слов Малека, как едва заметно напряглись плечи, хотя уже в следующую секунду она вновь заставила себя расслабиться.

Большинство людей никогда не обратило бы внимания на подобные пустяки.

Давид обратил.

Именно потому, что слишком часто видел похожее выражение лиц у людей, которым приходилось улыбаться значительно дольше, чем они были способны выдержать.

— Кажется, я всё-таки заставил вас ждать, — произнёс он с привычной лёгкостью, позволяя уголкам губ приподняться в едва заметной улыбке. — Прошу простить. Дорога решила напомнить мне, что даже Боги не обладают властью над пробками.

Он произнёс это скорее для Агаты, чем для Малека. Не потому, что пытался отвлечь её или развеселить — подобные дешёвые попытки сейчас выглядели бы скорее издевательством, — а потому, что слишком хорошо понимал цену нескольких лишних секунд, в течение которых человек может позволить себе ненадолго выдохнуть.

Подойдя ближе, Давид коротко кивнул профессору.

— Господин Малек.

И только после этого позволил себе опуститься в кресло, однако не расслабился ни на мгновение. За внешней непринуждённостью, как и всегда, скрывалась привычка наблюдать.

Он смотрел на Малека не впервые.

И каждый раз ловил себя на странном ощущении.

Профессор производил впечатление человека удивительно спокойного, почти безупречно владеющего собой, однако это спокойствие не казалось Давиду естественным. Оно было слишком выверенным, слишком точным, словно каждое слово, каждый жест и даже каждая пауза заранее занимали предназначенное им место. В этом не было ничего подозрительного само по себе, но за долгую жизнь Давид успел понять одну простую вещь: люди, которые никогда не позволяют себе случайностей, обычно скрывают значительно больше остальных.

Впрочем, сейчас это было далеко не главным.

Гораздо важнее оказалось другое.

Он вновь посмотрел на Агату и неожиданно поймал себя на мысли, что за последнее время почти перестал воспринимать её как ту растерянную девушку, с которой их когда-то свела судьба. Она менялась настолько постепенно, что заметить эти перемены сразу было невозможно, однако теперь, оглядываясь назад, Давид ясно видел, насколько иной она стала. Страх по-прежнему жил где-то глубоко внутри неё, и, наверное, исчезнуть окончательно уже никогда не сможет, но рядом с ним появилась удивительная, почти упрямая решимость продолжать идти вперёд, несмотря ни на что.

Он не был уверен, хорошо ли это.

Люди чаще всего взрослели именно так.

Через боль.

— Я успел услышать последние слова господина Малека, — произнёс Давид уже значительно серьёзнее. — И, боюсь, не могу с ним не согласиться.

Он ненадолго замолчал, словно тщательно подбирая слова.

— Очень часто опасность представляется людям чем-то громким и очевидным. Нам кажется, что её непременно сопровождают угрозы, открытая вражда или хотя бы возможность заранее понять, откуда последует удар. На практике всё происходит значительно прозаичнее. Самые серьёзные проблемы начинаются именно тогда, когда человек перестаёт устраивать окружающих.

Его взгляд на короткое мгновение встретился со взглядом Агаты.

— Вы начали менять слишком многое. Причём значительно быстрее, чем от вас ожидали.

В голосе не прозвучало ни осуждения, ни сожаления.

Лишь спокойная констатация факта.

— Люди, годами пользовавшиеся чужим бездействием, редко воспринимают перемены как возможность начать всё сначала. Для них это почти всегда означает потерю денег, влияния, привычного положения или власти. И чем больше человек теряет, тем охотнее он начинает искать виноватого.

Давид медленно переплёл пальцы.

— Проблема в том, что такие люди редко считают себя злодеями. Напротив, они искренне убеждены, будто лишь возвращают принадлежащее им по праву. Именно поэтому предугадать их следующий шаг становится значительно сложнее. Они действуют не из ненависти, а из уверенности в собственной правоте.

Он говорил спокойно, однако где-то глубоко внутри уже давно крепло ощущение, которое никак не удавалось заглушить.

Слишком многое перестало быть совпадением.

Слишком многие события складывались в одну цепочку.

И слишком мало времени оставалось между ними.

Давид перевёл взгляд на окно, за которым продолжал размеренно шелестеть дождь.

Когда-то подобные разговоры не вызывали у него почти никаких чувств. Очередное расследование, очередной человек, оказавшийся не в том месте и не в то время, очередная история, в которой требовалось лишь сохранять холодную голову и выполнять свою работу настолько хорошо, насколько это вообще возможно.

Он слишком долго жил именно так.

Настолько долго, что постепенно перестал замечать разницу между чужими судьбами.

Однако рядом с Агатой это привычное безразличие почему-то перестало работать.

Не потому, что он испытывал к ней чувства, о которых так любили писать поэты или говорить люди, отчаянно нуждавшиеся в красивых объяснениях собственных поступков.

Всё было значительно проще.

За время, проведённое рядом, он успел увидеть её растерянность, сомнения, упрямство, редкие минуты радости и бесконечные попытки сохранить достоинство даже тогда, когда обстоятельства не оставляли для этого почти никаких сил. Он слишком хорошо знал цену подобной стойкости, чтобы позволить себе относиться к ней как к очередному имени в длинном списке тех, кого однажды пришлось защищать.

Именно поэтому мысль о том, что кто-то действительно может попытаться причинить ей вред, вызывала внутри не гнев и даже не желание наказать виновного.

Она вызывала куда более неприятное чувство.

Ответственность.

Тяжёлую, почти физическую ответственность человека, который прекрасно понимает: если однажды он ошибётся хотя бы на один шаг, расплачиваться за эту ошибку придётся уже не ему.

Давид медленно выдохнул и вновь посмотрел на Агату.

— Именно поэтому я прошу вас отнестись к словам Малека настолько серьёзно, насколько это вообще возможно. Не потому, что мы пытаемся вас напугать, а потому, что сейчас осторожность — единственная роскошь, которую мы действительно можем себе позволить.

Он позволил себе едва заметную улыбку, уже не пытаясь скрыть усталость.

— И, если вас хоть немного успокоит эта мысль... теперь вы больше не остались с этим одна. Иногда это значит гораздо больше, чем любые меры безопасности.

— Или ты не веришь в своего наследника?

Вопрос резал не хуже валирийской стали — прямо по сердцу, оставляя после себя едва различимую царапину. Рейнира замерла в объятиях Деймона, раздумывая над его вопросом.

В Джейкериса, безусловно, она верила — он, как наследник Железного трона, был умным, хорошо воспитанным и, что главное, был готов к решительным действиям. Однако здесь же крылась и основная проблема, которая заставляла королеву медлить. Джейс, как и все юнцы его возраста, был вспыльчивым. Он слишком остро воспринимал несправедливость — особенно в вопросах, касающихся семьи и престола. В этом Рейнира видела и достоинство, и опасность одновременно. Хороший король не может быть равнодушен к оскорблению чести, но будущий король обязан научиться понимать, когда оскорбление — всего лишь приманка на крючке рыбака.

— В Джейса я верю, — ответила она на высоком валирийском, — но не в мир.

Слова прозвучали тихо и устало. Глубоко в душе росла тревога: королева помнила, что случилось с ее вторым сыном. Люцерис тоже был храбрым и послушным. Он летел не воевать, а напомнить о давно озвученной клятве. Но море, несмотря на благие помыслы второго наследника, забрало его.

— Один мой сын уже отправился с письмом, — отбросив деликатность, напомнила Рейнира, — и его больше нет с нами.

В его объятиях настолько тепло, что она позволила себе еще одно короткое мгновение близости. Рейнира прикрыла глаза и вдохнула глубже, позволяя знакомому запаху кожи, дыма, морской соли и дракона заслонить собой все остальное. Рядом с ним не нужно было быть безупречной. Деймон видел ее и девочкой, мечтавшей о свободе, и наследницей, которую учили держать лицо, и женщиной, слишком рано потерявших детей, и королевой, которой теперь приходится биться за право занять престол, принадлежащий ей по праву.

— Но ты прав. Джейс полетит, но не с одним письмом и материнским благословением. Мы дадим ему полномочия говорить от моего имени, ставить любые условия, чтобы Север был верен данной клятве. Думаю, как король-консорт, ты тоже должен наставить его.

Это была не просьба и не приказ. Скорее признание, что Джейсу нужна будет не только ее осторожность, но и хваленая жестокость Деймона, которую Рейнира не всегда одобряла. По ее мнению, мужи слишком часто прикрывали ею кровь на руках, когда хотели казаться мудрее, чем были на самом деле. Но Деймона от них отличало другое — он был расчетливым, как и любой опытный военачальник.

Выскальзывая из объятий мужа, она отвернулась к морю. Корабль зеленых уже подходил к пристани. Издалека он казался не угрозой, а щепкой, прибитой волнами к берегу после шторма.

— Мне нужно поговорить с ним первой, — сказала Рейнира после короткой паузы, — не как королева с наследником. Как мать с сыном.

И мать внутри нее хотела запереть все двери, поставить у покоев сына стражу, приказать не выпускать Вермакса из логова и больше никогда не смотреть на грозовое небо. Но королева знала: дракон, которого держат на цепи из страха, однажды перестает быть драконом. А мальчик, которого берегут от долга, никогда не станет королем. Как же горько, что оба вывода были верны.

— Он должен понимать, зачем летит, — продолжила она, — и должен знать, что я отпускаю его не потому, что мне не страшно. А потому, что верю: он справится.

Ветер тронул серебро ее волос, бросил несколько прядей на лицо. Рейнира не стала их поправлять.

— И да, позавтракаем, — произнесла она наконец, возвращая себе ровный, королевский тон, — затем созовем совет. Выслушаем капитана, прочтем письмо и решим, каким ответом одарить моего брата.

На миг опустевший взгляд Дэ Хо скользит по рукам, что лежали на коленях. Дрожь волной прокатилась по всему телу от осознания, что пальцы едва заметно подрагивают. Он боялся посмотреть вбок. Не мог преодолеть себя, даже на мгновение взглянуть на прикованного наручниками Ки Хуна. Он всех подвел, всех подставил, испугался настолько, что все пошло прахом.
Нет, вовсе нет, все совсем было не так, и он тут ни при чем. Вся эта затея изначально показалась Дэ Хо провальной. В таком случае, почему он решил выступить вместе со всеми? Ответ очевиден — он видел надежду в чужих глазах, слышал твердость слов, уверенность в том, что в этот раз все получится. Особенно верил в победу Чон Бэ. А что они знали на самом деле? Да ничего! Количество треугольников, квадратов и кружков, выходы из этих запутанных лабиринтов, количество глазков камер, которые следили за каждым их передвижением.

Они. не. знали. ничего.

Каждый, кто взял в руки оружие, сам обрек себя на смерть, а он спасся. Он не виноват в том, что оказался умнее и не сунул голову в пасть льву, когда та окончательно захлопнулась.
Шмыгнув носом, Дэ Хо подтянул к себе колени, сминая белую простынь на кровати, и уложил на них руки. Вдох-выдох, попытаться успокоиться, забыть то, что уже случилось, отпустить.

Чья-то рука легла на плечо Дэ Хо, заставив его вздрогнуть всем телом. Расширившиеся от ужаса зрачки заполнили радужку, а испуганный взгляд уставился в лицо Ён Сика.
— Эй, ты как?
Дэ Хо нахмурился, словно не расслышал за громкими ударами собственного сердца чужие слова. Через секунду сказанное Ён Сиком дошло до мозга.
— Нормально, нормально, — в подтверждении слов, он кивнул головой, опустив взгляд на руки. Те снова дрожали. Испугавшись, что это станет заметно, Дэ Хо сжал пальцы в кулаки.
— Бедняга, он ведь так старался.
Дэ Хо исподлобья глянул на Ён Сика, заметив, как тот мотнул головой куда-то в сторону.
— Столько человек погибло зря. Но мы хотя бы попытались. Эх, я мог бы тоже пойти с вами, выступить единым фронтом против этих ублюдков, но... мама, сам понимаешь.
Ён Сик виновато пожал плечами и улыбнулся, словно оправдываясь за то, что все еще жив. В отличие от тех, кто уже никогда не увидит света солнца.

Сглотнув ком, вставший в горле, Дэ Хо заставил себя повернуть голову в сторону, чтобы взглянуть на Ки Хуна. Волна паники накрыла с головой, забившись в легкие, мешая дышать. Он смотрел на Ки Хуна не мигая несколько долгих секунд и собственная вина, мрачная, вязкая, густая, как патока, пробралась в каждую клеточку тела.
На какое-то жалкое мгновение Дэ Хо почувствовал непреодолимое желание рвануть вперед, упасть перед Ки Хуном на колени и молить о прощении. Он их подвел, он всех подвел, но он исправится, честное слово. Мгновение прошло, а вместе с ним и унизительная мысль преклоняться перед глупцом, что повел ни в чем неповинных овец на заклание волкам.

Так ли он на самом деле виноват или большая часть вины лежит на другом?

***

Очередная игра, очередные правила, очередной взгляд в сторону Ки Хуна. Дэ Хо сжимает в руке нож так, словно это его последняя надежда. Они оказались по разные стороны баррикад, но так ли это важно? Возможно в конце этой игры один из них умрет.

Кто? Кто умрет?

Дэ Хо наблюдает за тем, как команда «прячущихся» покидает общий зал. Вокруг него сразу становится шумно. Разговоры не смолкают. Одни уже объединяются в коалиции, другие — и Дэ Хо замечает это в их глазах — жаждут чужой крови. Они будут охотиться на людей, как на бездомных собак. Шумный вздох срывается с губ мужчины. Давно ли они были людьми? Полные милосердия, заботы о близких. Сейчас каждый похож на сумасшедшего зверя, низвергнутого цивилизацией на дно, где существуют только примитивные инстинкты.

Бей, беги, замри.

Настал их черед. Один за другим игроки, сжимающие ножи, проходят через арку, затем через ворота. Те захлопываются за спиной. Дэ Хо вертится вокруг своей оси, оглядывает множество ответвлений и коридоров, дверей и проходов. Инстинкт зверя, тот самый, который помогает человеку выжить в опасной ситуации, заставляет анализировать местность, искать, где может спрятаться враг, где он сам мог бы спрятаться. Дыхание на миг замирает от осознания, что он стал совсем, как они, те, кто окружает его, готовясь к кровожадной расправе. Взгляд Дэ Хо скользит по лицам разбредающихся в разные стороны игроков. Ему нельзя стоять на месте, надо что-то делать, куда-то идти.
А Ки Хун? Что он будет делать, когда столкнется с Ки Хуном? Убьет его или попытается сбежать? Он опускает взгляд на нож в руке, перебирает пальцами, поудобнее хватаясь за ручку. Придется действовать по ситуации. Главное не поддаться страху.
Сколько бы Дэ Хо не пытался кичиться, высоко задрав подбородок, страх продолжал ворочаться внутри, касаясь липкими щупальцами стенок желудка.

Он не умрет здесь, он выберется, чего бы ему это ни стоило.

Угроза Кроноса осталась позади. Бесчисленное множество раз сразив титана времени, а после и кошмарного Тифона, победу дочери Аида наконец признали и сделали из нее героиню всем напоказ. Ей рукоплескали боги и даже сам отец с матерью. Но на этом ее путь не закончился. Объединив силы вместе с дедушкой (что само по себе звучало странно после стольких раз, когда ее кинжал достигал узкой груди бога времени, пронзая ту насквозь), ей предстояло раз за разом вновь проходить уже проторенный путь, дабы изничтожить последние вариации Кроноса, жаждущего захватить власть в Тартаре.
Но даже Мелиноя, чья неугомонная энергия хлестала, что живой источник из фонтана, уставала от однообразия своих действий.

«Как белка в колесе», — бросила однажды Эрис после чего звонко расхохоталась. То ли собственной шутке, то ли двусмысленности фразы. Мелиноя же задумалась. Нет, не о том, есть ли смысл в ее действиях, он определенно был, а в том, чему еще она могла бы посвятить свободное время, ведь еще оставались вопросы, на которые богиня кошмаров так и не получила ответы во время своего спуска в глубины отцовских земель или же пока карабкалась на Олимп.
Одной из таких неразрешимых загадок был Гипнос.

Она помнила ясно, как день, момент, когда сумела его разбудить, плутая среди множества снов, коими бог окружил себя, словно одеялами, завернувшись в крепкий кокон. Как путались ее мысли и сбивали с пути. Как тяжелели натренированные ноги, а взгляд все время обращался назад, и голову наполняла паника «а что, если она застрянет здесь навсегда?». Нет, Мелиноя не боялась снов, ища в них отдохновение перед новым спуском вниз в глубины Тартара, но и ведала, что чем глубже в них проникает, тем опаснее становится окружение. Однажды она попыталась о том заговорить с прародителем всего сущего. Хаос так ничего и не ответил, лишь перевел разговор в иное русло, оставив принцессу с ворохом еще больших вопросов, чем когда она только пришла.
И тогда осознание, что делать дальше, опустилось на голову, как обух — зачем бродить и спрашивать о толковании снов у тех, кто так же, как и она, лишь на время погружается в пелену сладостной дремы, если можно задать все вопросы непосредственно главному создателю оных?
Изрядно удивившись, как сия простая мысль не пришла ей раньше, Мелиноя решила, что уж в эту ночь она поговорит лично с Гипносом, да расспросит его о таинствах сна.

Сообщив коротко Наставнице о том, чем планирует заниматься следующие несколько часов, Мелиноя услышала от Гекаты лишь короткое «да будет так» и больше ничего. А вот Немезида вызвалась было сопроводить подругу в глубины отцовских земель. Принцесса знала, сколь далек путь до обители Аида и путь этот будет весьма скучен, а потому с радостью согласилась. Их пути разошлись лишь у самых дверей, ведущих в главный зал.

Сглотнув ком в горле, что возникал у Мелинои каждый раз, когда она глядела на реку крови перед собой, девушка в очередной раз задалась вопросом, отчего нельзя открыть двустворчатые двери, через которые можно было бы попасть внутрь? Вопрос этот однажды Мелиноя задала отцу, на что тот лишь пожал плечами, сообщив, что, к сожалению, замок заклинило и починить его покамест не удалось, а обращаться к Гефесту со столь малой просьбой ему как-то неудобно.
Поэтому, набрав в грудь побольше воздуха, Мелиноя оттолкнулась от каменного пола, позволив телу дугой изогнуться, да погрузиться в прохладу кровавой воды. И все для того, чтобы мгновением позже, словно после купания, выбраться из бассейна в тронном зале отца.

— Фу, ну и мерзость, — скривилась Мелиноя, ощущая, как алые капли, что рубины, падают с кончиков ее пальцев, оставляя на полу, вопреки ожиданиям, не лужицы, а маки. Яркие цветы ковром следовали за принцессой, вторя каждому ее шагу, но в том она, отнюдь, не находила ничего противоестественного.
Приметив дальше по коридору знакомую фигуру, девушка решительно направилась вперед. Ее присутствие заметили раньше, чем Мелиноя успела открыть рот и поздороваться.

Однако, вот Гипнос сообщил, что готов ее выслушать и принцесса даже разомкнула губы, дабы задать свой первый вопрос, да так и застыла, пытаясь осознать странное чувство, что вдруг навалилось на плечи, склоняя юное тело к земле. Взгляд опустился вниз. Крови на теле как не бывало, словно и не искупалась она только что в алой реке, да и отголосков прикосновений к своей руке Немезидой больше не чувствует. Зато ковер из маков под босыми ступнями все так же цветет и пахнет.
— Я сплю? — срывается с губ закономерный вопрос и на лице принцессы выступает искреннее удивление. Все это время ей казалось, что она бодрствует. Когда же Мелиноя успела прикорнуть? А где покоится тело?
— Здравствуй, Гипнос, — наконец произносит она, поднимая взгляд на бога сна и отступая на шаг, чтобы сделать элегантный поклон. — Ты знаешь, я думала, что все это взаправду, но есть кое-что, что меня смущает.
И снова взгляд себе под ноги обращает, глядя с задумчивостью на цветы, а после обводит обстановку вокруг. Она знает, что тронный зал еще закрыт для посещений, а потому и стол вдали, за которым привык восседать отец, пуст. А где же Цербер? Где хоть что-то, что намекало бы на присутствие знакомых лиц.
— Ты здесь один?
Мелиноя с интересом смотрит на Гипноса, лицо его изучая пристально и гадая, заснула ли она по доброй воле или же все происходящее забава бога сна, что соскучился по ее обществу?

Осень в Форксе серая, дождливая. Душит своей влажностью, жемчужным небом, тяжелыми грозовыми облаками, которые стелятся подобно тяжелому одеялу и не дают вдохнуть полной грудью. Воздух кажется вязким — с примесью сырой хвои, прелых листьев и темной, напитанной дождем земли. От елей тянет смолистой терпкостью, густой и почти сладкой, будто лес медленно выдыхает влагу, которой так не хватало летом.

Перед выездом в резервацию Белла хмуро смотрит в окно, застегивая фланелевую рубашку. В такие непогожие дни город кажется отрезанным от всего мира — как если бы облака опустились слишком низко и прижали Форкс, ставший таким любимым и ненавистным одновременно, к земле.

И в этой же погоде она находит утешение. Словно так ей дают карт-бланш быть собой: померкнувшей, блеклой, невзрачной.

Выходя из дома, она замирает на крыльце, сжимая в тонких пальцах ключи от пикапа. Эдвард был бы против ее поездки в Ла-Пуш — и она почти слышит его спокойный голос, в котором забота, обернутая в приказ.

— Тебе не стоит ехать туда. Там небезопасно. — Белла сильнее сжимает ключи, чувствуя, как металл впивается в кожу.

— Я больше не твоя ответственность, — думает она, закрывая глаза. — ты же сам решил, что мне будет лучше без тебя.

Слово «лучше» до сих пор звучит внутри как издевка. Если это «лучше», то почему дышать до сих пор трудно? Почему каждое утро начинается с секундной паники — с той крошечной доли мгновения, когда кажется, что ничего не произошло?

— Ты сказал, что не хочешь быть частью моей жизни, — продолжает она мысленно. — значит, я научусь жить ее сама.

Она выдыхает, спускается по ступеням и направляется к машине. Голос в голове постепенно стихает, растворяясь в шуме дождя. Но ощущение незавершенного разговора остается — будто спор, начатый в лесу, продолжается в ней самой, без возможности быть услышанным. Дверь пикапа поддается со знакомым скрипом. Белла забирается в салон, чувствуя запах старого металла и масла. Вставив ключ в замок зажигания, она аккуратно проворачивает его. Мотор отзывается почти мгновенно, низким, уверенным рычанием.

Свон невольно улыбается. Без Джейка эта машина давно превратилась бы в ржавую декорацию на заднем дворе. Он разбирал ее так же сосредоточенно, как будто суть была не только в исправности двигателя.

Белла опускает руки на руль и смотрит сквозь лобовое стекло на серую дорогу. Ей кажется, что в этом есть что-то символичное. Он ушел, потому что считал себя слишком опасным. Джейкоб — опасен по-настоящему. И все же рядом с ним ей не страшно. Не потому, что она не понимает риска, а потому что рядом с ним она чувствует тепло. Настоящее, человеческое, почти обжигающее. Пикап трогается с места, и дождь начинает стекать по стеклу быстрее. Если Эдвард когда-нибудь узнает, он, вероятно, снова назовет это ошибкой. Но Белла устала жить в ожидании правильных решений. Иногда движение вперед — единственный способ убедиться, что ты все еще существуешь.

Въезжая в резервацию, ей почему-то становится спокойнее. Ла-Пуш пахнет иначе — соленым ветром, мокрым песком и дымом из печных труб. Но самое главное — не это. Здесь куда больше искренности и тепла, заботы. Нет аккуратного, стерильного «я лучше знаю, что для тебя правильно».

Крыша дома Блэков видна издалека. За время, проведенное в резервации, она сможет найти дом Билли и Джейкоба завязанными глазами — и эта мысль теплом отдается в душе. Ветер шуршит в кронах, стряхивая с ветвей капли, и они падают на землю мягким, едва различимым шепотом. Даже океан где-то вдалеке будто звучит приглушенно — не грохочет, а перекатывается лениво, в тон этому низкому небу.

Свон глушит мотор у дома и несколько секунд сидит неподвижно, наблюдая, как редкий дождь оставляет на стекле неровные дорожки. Двор пустой, гравий темный от дождя, в окнах горит свет. Мир вокруг выглядит так, будто его слегка приглушили — убрали резкость, снизили громкость. Когда Эдвард стоял в лесу и произносил свои правильные, выверенные слова, небо было таким же тяжелым. Она до сих пор помнит, как облака нависали над кронами деревьев, и как его голос звучал ровно, почти нежно. Он говорил, что это ради нее. Что так будет лучше. Белла до сих пор не уверена, для кого именно стало лучше.

Она выходит из машины, чувствуя, как влага моментально оседает на волосах и ресницах. Холод пронизывает — забирается под куртку, липнет к коже. Хочется достать шарф и затянуть потуже. Но дом Блэков кажется островком тепла на фоне сырого леса. Она стучит и почти ждет, что откроет он. Почти рассчитывает увидеть знакомую улыбку, услышать громкое «Белла!». Дверь распахивается, и реальность делает крошечный, но болезненный шаг в сторону: на пороге стоит незнакомая девушка.

Белла ощущает, как в груди что-то сжимается. Это ощущение возникает внезапно. Чужая фигура в его доме.
«Кто ты? — вопрос рождается почти инстинктивно, — кто ты для него? Как давно? Почему я не знала?»
И следом — укол, быстрый и острый, как порез бумагой. Ревность.

Она бы хотела молниеносно совладать с эмоциями, но волна негодования поднимается выше и выше. Изабелла не верит своим глазам.

«Какая другая девушка? Почему? К чему тогда были все знаки внимания и навязанная забота?» — мысли вспыхивают слишком быстро, почти унизительно быстро. Белла чувствует, как жар поднимается от груди к щекам — не тот спокойный, ровный огонь, к которому она привыкла рядом с Джейкобом, а резкий, колючий. Смешно. Она не имеет права на такие реакции.

Она вспоминает, как он смотрел на нее в гараже, как стоял слишком близко, как злился, когда она рисковала собой. Вспоминает его ладони — горячие, широкие, всегда готовые удержать. Его хмурый взгляд, когда кто-то позволял себе лишнее. Это ведь что-то значило? Или она снова придумала больше, чем есть на самом деле? Снова?

«Ты не имеешь права претендовать, — холодно напоминает внутренний голос. — ты ведь все еще живешь прошлым».

Да. Живет. И от этого злость становится еще острее — не на девушку, не на Джейкоба. На себя. Она не хочет быть той, кто ревнует. Не хочет быть той, кто цепляется. Не хочет снова оказаться в положении, где ее чувства — лишние. Но тело реагирует раньше разума. Сердце ускоряется. Плечи напрягаются. В горле пересыхает.

Сильный порыв ветра возвращает из размышлений в реальность. Сколько она уже стоит здесь молча? Минуту? Две? Дождь мелко моросит, холод пробирается под ворот рубашки, а незнакомка все так же спокойно смотрит на нее — без вызова, без смущения. Просто смотрит.

«Соберись».

Белла чувствует, как внутри медленно оседает первая волна — резкая, горячая. На ее месте остается знакомое, почти привычное онемение. Она заставляет себя вдохнуть глубже, выпрямляет спину, будто это может вернуть ей контроль. В конце концов, она пришла сюда не устраивать сцену. И не выяснять отношения, которых, по сути, не существует.

«Ты же сама сказала — ты учишься жить без него. Значит, учись не цепляться и здесь».

— Привет, я Белла. А Джейкоб дома? — голос звучит тише, чем хотелось бы, и ровнее, чем она себя чувствует. Вопрос получается коротким, почти сухим. Белла опускает взгляд на мокрый порог, чтобы не выдавать слишком многое. Сердце все еще стучит быстрее обычного, но теперь это не паника — скорее настороженность. Она не имеет права требовать объяснений. Не имеет права ждать. И все же ждет — ответа, шага в сторону, какого-то знака, который подтвердит или опровергнет ее худшие догадки.

Угроза Кроноса осталась позади. Бесчисленное множество раз сразив титана времени, а после и кошмарного Тифона, победу дочери Аида наконец признали и сделали из нее героиню всем напоказ. Ей рукоплескали боги и даже сам отец с матерью. Но на этом ее путь не закончился. Объединив силы вместе с дедушкой (что само по себе звучало странно после стольких раз, когда ее кинжал достигал узкой груди бога времени, пронзая ту насквозь), ей предстояло раз за разом вновь проходить уже проторенный путь, дабы изничтожить последние вариации Кроноса, жаждущего захватить власть в Тартаре.
Но даже Мелиноя, чья неугомонная энергия хлестала, что живой источник из фонтана, уставала от однообразия своих действий.

«Как белка в колесе», — бросила однажды Эрис после чего звонко расхохоталась. То ли собственной шутке, то ли двусмысленности фразы. Мелиноя же задумалась. Нет, не о том, есть ли смысл в ее действиях, он определенно был, а в том, чему еще она могла бы посвятить свободное время, ведь еще оставались вопросы, на которые богиня кошмаров так и не получила ответы во время своего спуска в глубины отцовских земель или же пока карабкалась на Олимп.
Одной из таких неразрешимых загадок был Гипнос.

Она помнила ясно, как день, момент, когда сумела его разбудить, плутая среди множества снов, коими бог окружил себя, словно одеялами, завернувшись в крепкий кокон. Как путались ее мысли и сбивали с пути. Как тяжелели натренированные ноги, а взгляд все время обращался назад, и голову наполняла паника «а что, если она застрянет здесь навсегда?». Нет, Мелиноя не боялась снов, ища в них отдохновение перед новым спуском вниз в глубины Тартара, но и ведала, что чем глубже в них проникает, тем опаснее становится окружение. Однажды она попыталась о том заговорить с прародителем всего сущего. Хаос так ничего и не ответил, лишь перевел разговор в иное русло, оставив принцессу с ворохом еще больших вопросов, чем когда она только пришла.
И тогда осознание, что делать дальше, опустилось на голову, как обух — зачем бродить и спрашивать о толковании снов у тех, кто так же, как и она, лишь на время погружается в пелену сладостной дремы, если можно задать все вопросы непосредственно главному создателю оных?
Изрядно удивившись, как сия простая мысль не пришла ей раньше, Мелиноя решила, что уж в эту ночь она поговорит лично с Гипносом, да расспросит его о таинствах сна.

Сообщив коротко Наставнице о том, чем планирует заниматься следующие несколько часов, Мелиноя услышала от Гекаты лишь короткое «да будет так» и больше ничего. А вот Немезида вызвалась было сопроводить подругу в глубины отцовских земель. Принцесса знала, сколь далек путь до обители Аида и путь этот будет весьма скучен, а потому с радостью согласилась. Их пути разошлись лишь у самых дверей, ведущих в главный зал.

Сглотнув ком в горле, что возникал у Мелинои каждый раз, когда она глядела на реку крови перед собой, девушка в очередной раз задалась вопросом, отчего нельзя открыть двустворчатые двери, через которые можно было бы попасть внутрь? Вопрос этот однажды Мелиноя задала отцу, на что тот лишь пожал плечами, сообщив, что, к сожалению, замок заклинило и починить его покамест не удалось, а обращаться к Гефесту со столь малой просьбой ему как-то неудобно.
Поэтому, набрав в грудь побольше воздуха, Мелиноя оттолкнулась от каменного пола, позволив телу дугой изогнуться, да погрузиться в прохладу кровавой воды. И все для того, чтобы мгновением позже, словно после купания, выбраться из бассейна в тронном зале отца.

— Фу, ну и мерзость, — скривилась Мелиноя, ощущая, как алые капли, что рубины, падают с кончиков ее пальцев, оставляя на полу, вопреки ожиданиям, не лужицы, а маки. Яркие цветы ковром следовали за принцессой, вторя каждому ее шагу, но в том она, отнюдь, не находила ничего противоестественного.
Приметив дальше по коридору знакомую фигуру, девушка решительно направилась вперед. Ее присутствие заметили раньше, чем Мелиноя успела открыть рот и поздороваться.

Однако, вот Гипнос сообщил, что готов ее выслушать и принцесса даже разомкнула губы, дабы задать свой первый вопрос, да так и застыла, пытаясь осознать странное чувство, что вдруг навалилось на плечи, склоняя юное тело к земле. Взгляд опустился вниз. Крови на теле как не бывало, словно и не искупалась она только что в алой реке, да и отголосков прикосновений к своей руке Немезидой больше не чувствует. Зато ковер из маков под босыми ступнями все так же цветет и пахнет.
— Я сплю? — срывается с губ закономерный вопрос и на лице принцессы выступает искреннее удивление. Все это время ей казалось, что она бодрствует. Когда же Мелиноя успела прикорнуть? А где покоится тело?
— Здравствуй, Гипнос, — наконец произносит она, поднимая взгляд на бога сна и отступая на шаг, чтобы сделать элегантный поклон. — Ты знаешь, я думала, что все это взаправду, но есть кое-что, что меня смущает.
И снова взгляд себе под ноги обращает, глядя с задумчивостью на цветы, а после обводит обстановку вокруг. Она знает, что тронный зал еще закрыт для посещений, а потому и стол вдали, за которым привык восседать отец, пуст. А где же Цербер? Где хоть что-то, что намекало бы на присутствие знакомых лиц.
— Ты здесь один?
Мелиноя с интересом смотрит на Гипноса, лицо его изучая пристально и гадая, заснула ли она по доброй воле или же все происходящее забава бога сна, что соскучился по ее обществу?