— А мне хотелось, чтобы ко мне просто проявили сочувствие. Я так сочувствую вам.

Алисента не лгала. Она вообще не любила, да и не умела врать. Это всегда давалось ей с большим трудом и получалось как-то неловко. Именно поэтому самым большим её страхом было, что Рейнира узнает о том, что подруга навещает её отца. Что Алисента тогда скажет? Да это и не важно. Она хорошо знала Рейниру и знала, что та даже не станет слушать. И будет права. Наверное. Но Рейнира не спрашивала. Вероятно, принцесса даже и не догадывалась о происходящем. Хорошо. Недоговаривать, умолчать было гораздо легче.

Дурой Алисента тоже не была — прекрасно понимала, чего  пытается добиться её отец. "Он хочет, чтобы я соблазнила короля и стала новой королевой" — от этой мысли тошнило. Но Алисента не могла отказать отцу. Да и как она могла? Их отец не был наследником, он своим трудом заработал всё, что у неё было. Разве может она саботировать его старания? Она редко видела отца в гневе, но его холодное разочарование резало хуже ножа.

И Алисента пошла к королю. Она надела платье матери, хоть и чувствовала себя в нём также нелепо, как маленькая девочка, которая стащила длинные бусы матери и закуталась в них с ног до головы. Да, она ходила к королю месяцами и приносила с собой то книги, то ещё что-нибудь, но Алисента готова была поклясться перед богами, что никогда не пыталась намеренно соблазнить его. Во время их бесед она всегда чувствовала себя неловко, а король словно и не обращал на неё особого внимания. Это её даже радовало. Конечно, это правильно. Иначе и быть не могло. Визерис ведь знал Алисенту ещё малышкой, и конечно же он знает, что она лучшая подруга Рейниры. Нет, он никогда не поступит так со своей единственной дочерью и памятью любимой жены. Алисента походит к нему ещё немного, пока Отто не надоест пытаться, а потом забудет об этом как о постыдном происшествии.

Когда отец взял её собой в зал Совета, Алисента насторожилась, но увидев довольное лицо Лорда Велариона, немного расслабилась.

«Конечно, так будет правильнее. Веларионы — древний Валирийский род, женщины из их Дома нередко становились невестами Таргариенов раньше. Кроме того, они очень богаты...»

— Я возьму в жёны...

Взгляд короля упал на неё и сердце Алисенты пропустило удар. Её взгляд сразу же метнулся к Рейнире. Она чувствовала себя зверем, загнанным на охоте, которого вот-вот лишат жизни.

— ...Леди Алисенту Хайтауэр.

Она почувствовала, что задыхается, в зале словно мгновенно исчез весь воздух. Ноготь особенно сильно скользнул по пальцу, отрывая кусочек кожи. Алисента этого даже не почувствовала. Ей было не до того. На неё сейчас обрушился многомесячный груз вины, которую она заталкивала подальше всё это время. Дальнейшие возмущения Лорда Корлиса она уже не слышала. Её взгляд зафиксировался на Рейнире, словно кроме неё не было никого в целом мире.

Песня — единственное, что может спасти этот серый город.

Чистая и живая, идущая из глубины. Она звучит каждый день.
На перекрестках Невского проспекта.
На Дворцовой площади.
На Марсовом поле.
На крохотной кухне на Ветеранов с жалобно скрипящими половицами и давно облупленной штукатуркой, открытым настежь окном.

Она поет о любви, добре, нежности. О том, что тронет струны души любого — спешащего на работу, к любимой девушке, домой к ребенку.

В каждой строчке, каждом аккорде — частичка ее самой, как свет в окне, который не гаснет даже в самую длинную северную ночь.

И лучший отклик — это не монета в кофре и не донат на экране, а взгляд человека, что, услышав её голос, притормозил, задержался и позволил себе остановиться. Почувствовал момент. Возможно, улыбнулся — ей и своим собственным воспоминаниям, которые неожиданно пробудила мелодия.

Сегодня — не исключение.
Она вновь выходит на Невский проспект — туда, где он пересекается с набережной канала Грибоедова, перекидывает через плечо ремень от гитары, проверяет, подключены ли провода к комбику и ударяет по струнам.

Под накрапывающим дождем и воющим ветром в толпе туристов, стремящихся укрыться под козырьками небольших ресторанов и известного на всю страну Дома Зингера. И лишь местные — закаленные в дождях и метелях — стоят скромным полукругом, слушая голос, способный перебить даже разбушевавшуюся воду в канале. 

— Не стойте, пожалуйста, на проезжей части, так любви можно не дождаться, — громко произносит она нараспев в микрофон, глядя, как зевак становится все больше, — и продолжает свою песню.

тот, кто погас, будет снова любить
за рассветом близится вечное лето
ночь до зари, ты в душе береги свою птицу
не дай ей разбиться

Создавая такие песни, ты не ждешь широкого признания, но надеешься, что в самый сложный момент ее услышит тот, кому предначертано — судьбой ли, волей случая. И каждый раз такой человек находится — или несколько. Те, кто подходят, берут за руку, всматриваются в глаза, словно надеются найти там отблески солнца.

Но Марина и подумать не могла, что ее песня привлечет не просто зевак.
В ее голос вплетается чужой — такой же пробуждающий и воодушевляющий.
Мужской, с легкой хрипотцой.
Несущий в себе свет и облегчение.

Она улыбается ему, но близко к себе не подпускает — будет еще время.
Заканчивает песню под овации, она склоняется в легком реверансе, отводя в сторону подол юбки, расшитой кружевом. Отбрасывает мокрые пряди с лица и не перестает улыбаться — лучезарно, тепло. Ей так бы хотелось обнять каждого, кто сейчас вместе с ней живет в этом моменте, но фокус внимания переводит на себя мужчина, исполнивший часть песни вместе с ней.

— Очень приятно, Ваня. Марина, — она поворачивается к нему, не переставая улыбаться и протягивает руку для знакомства.

— И вместе со мной для вас пел — Ваня Муйнен, — произносит она в микрофон, представляя второго солиста и отходит на несколько шагов в сторону, чтобы в заслуженной симпатии слушателей искупался и он.

— Ты красиво поешь. Почему я не видела тебя тут раньше? 

Она не спешит заводить новую трель, делая небольшую паузу — и люди не расходятся, ожидая продолжения. Которое, безусловно, будет.
С ним.

Смерть Эшли сильно подкосила Магнус. Она и сама не подозревала, что это может привести к таким плачевным последствиям, хотя на самом деле никогда всерьез и не задумывалась об этом. Ей совершенно не хотелось думать, что однажды она может остаться без дочери, хотя опасные миссии и постоянный риск не раз наталкивали на подобные мысли. И вот случилось самое страшное, что только могло случиться. Эшли не просто умерла, а перестала существовать. Принять этот факт оказалось крайне тяжело и Хелен едва не потеряла рассудок в попытках доказать, что ее девочка имела шансы уцелеть.
Не хотелось верить, не хотелось отпускать.
Фраза «Ты моя жизнь» была не просто словами — в тот день словно бы прервалась жизнь и самой Магнус, осталась лишь оболочка. Ее тело все еще существовало, функционировало физиологически, мозг все еще был способен мыслить, но внутри образовалась бездонная, разрастающаяся пустота. Словно бы в тот день в волнах Эм-щита растворилась и часть ее самой — еще не обнаруженная наукой и не имеющая названия, но очень важная и едва ли не ключевая. Все ее существо разрывала на мельчайшие кусочки боль, не сравнимая с физической. Люди не могут жить с вырванным сердцем, но Хелен все еще была здесь — могла дышать, двигаться и видеть окружающий мир, теперь навсегда потерявший краски. Наверное, она уже слишком давно не человек и в ней больше от вампиров, потому-то смерть обходит ее стороной, каждый раз забирая тех, кто рядом. Теперь костлявая отобрала самое ценное и дорогое, что только было.
Она жила на свете долго, непозволительно долго для человеческого существа. Физическое здоровье лишь малая часть того, что нужно для долголетия. Многие мечтают о бессмертии, не подозревая обо всех его последствиях, самое страшное из которых — смерть. Однажды настает момент, когда запускается механизм, противостоять которому невозможно. Близкие и любимые люди начинаю угасать и покидать этот мир один за другим, и этот процесс ускоряется до тех пор, пока не остается рядом никого. Увы, человек не машина и не может с легкостью отказаться от чувств и эмоций. Есть лишь два варианта — навечно скрыться ото всех или научиться не проявлять того, что творится в душе, скрывая все это под циничной и безразличной маской.
Хелен потеряла многих, слишком многих, чтобы не научиться ценить чужие жизни. Чтобы не научиться не привязываться к людям. И все же в какой-то момент одиночество стало слишком невыносимым. Теперь же все изменилось окончательно и бесповоротно — последний огонек надежды окончательно угас, оставив ее в кромешной темноте. Потому так хотелось найти причину, пусть самую бредовую и невозможную, крохотный шанс, что Эшли могла уцелеть. В какой-то момент это стало идеей фикс, затмевая глас разума и погружая Магнус в пучину безумия. И лишь Уиллу удалось достучаться до нее и вытащить из пропасти, в которую она начала падать.
С похорон прошло несколько дней, но женщина все еще балансировала на грани безумия, блуждая по тонкому льду, хоть внешне теперь это и было незаметно. Она с головой погрузилась в работу, пытаясь то ли отвлечься от собственных мыслей, то ли наоборот утонуть в них окончательно. Дела «Убежища» по инерции продолжали тянуть ее вперед, но почти все она делала на автомате, превратившись в робота, забывая об отдыхе и пище. Хелен изо всех сил старалась загрузить себя настолько, чтобы потом от переутомления и усталости ей даже не снились сны, ведь в них всегда было лишь два сценария — либо повторялся момент смерти Эшли и женщина просыпалась с бьющимся о грудную клетку сердцем и стекающим по щекам слезами, либо все было настолько хорошо, что возвращаться в реальность не хотелось.

Кэл не любит тоннели. Есть в них что-то тревожное. Даже если в Силе вокруг все спокойно, ему все равно некомфортно заходить в такое темное пространство с давящими по бокам стенами. В детстве ему казалось, будто бы в них прячутся тени, готовые его схватить, едва он зазевается и ослабит бдительность. Разумеется, детские страхи быстро уходят, стоит начать обучение в Храме. Под присмотром мастера Йоды юнлинги тренируются контролировать свои эмоции, умеют их обуздать, а самые простые — развеять. Они учатся чувствовать Силу, каждую ее крохотную точку, каждый всплеск и ее течение. Тогда все детские страхи перестают иметь значение.

Но Кэлу все-таки неуютно. В этом тоннеле не так уж и темно, приглушенный свет ламп вдоль стен и потолка хотя бы позволяет видеть, куда именно они идут. Здесь все исписано граффити — Кестис уже видел такие места на Корусанте, где-то на нижних уровнях. Там, где здание сената и Храм джедаев, подобного «вандализма» не встретишь, а если спуститься ниже — видна настоящая жизнь республиканцев, которые не принадлежат к элите правящей верхушки.

Интересно, насколько сильно все изменилось при Империи? Он не был в столице с тех пор, как они улетели на «Венаторе» вместе с мастером Тапалом и батальоном клонов освобождать Бракку от сепаратистов. Возможно, там стало гораздо хуже. Больше граффити, больше разрухи, больше голодных жителей в старой и рваной одежде… Или ничего не изменилось. В том, что там нет процветания, стабильности и улучшения условий для жизни и труда, он ничуть не сомневается.

У выхода они встречают группу местных нищих, которые просят денег. Кэл замирает, тоже узнавая голос, а когда поворачивает голову, встречается со столь знакомым ему взглядом. Клоны редко снимали шлемы, но узнать их совсем не сложно. Одно и то же лицо, которое могло быть жутким, но солдаты всячески старались подчеркивать свою индивидуальность. Они хорошо ладили с юным падаваном генерала-джедая Тапала, пока… Пока их обоих не предали.

Кэл молчит, сглатывает и невольно делает шаг в сторону. Не сразу после трагедии он осознал, что нет вины солдат, выполнявших приказ и получивших ложную информацию. Они всего лишь стали винтиками в большом механизме оружия, направленного на то, чтобы сокрушить Орден. Канцлер Палпатин обманул их всех. Обманул всю Республику, Орден, сенат, а еще ходили слухи, что кто-то их всех предал. Наверняка тот человек, что скрывается под устрашающей броней. Цере мало рассказывала про то, что она пережила на Нуре, с Триллой Кэл и вовсе лишний раз не поднимает эту тему — ее внутреннее состояние в Силе все еще слишком нестабильно.
Все это было спланировано, и нельзя винить бластер в том, что кто-то нажал на его спусковой крючок.

Все равно джедай смотрит на постаревшего клона странным взглядом. Они больше не нужны Императору, который набрал себе элитное войско из штурмовиков, их гораздо больше, чем было клонов в батальонах. Жители Империи с промытым ее пропагандой сознанием и готовые положить ради кровавого режима жизнь. Бывшие дети войны теперь такие — сидят в переходах на людных планетах и просят себе денег на еду. Кэлу даже их жаль… Их производили, когда они были нужны, а потом выбросили, словно мусор. Как и джедаев.

Он тоже упускает ощущение угрозы и чуть ли не вздрагивает от неожиданности при виде двух бандитов. Катар и дурос — слишком просто выглядят, чтобы быть охотниками за головами. Скорее всего, местные банды. За пределами космопорта, кажется, власти не слишком хорошо следят за обстановкой на Дайю. Кэл чувствует нерешительность Асоки и ее колебания и понимает ее. Пока лучше попробовать решить все без оружия, но как, если они вдвоем находятся под прицелом?
— Я попробую все уладить… Почти мирно, — он шепчет, наклонившись к тогруте, а потом делает шаг вперед, разводя руками. Единственное его оружие спрятано под длинными полами пончо, и увидеть его в таком полумраке сложно, даже если случайно откроется вид на пояс, где и висит рукоять.

— Эй, парни, может быть, попробуем договориться? — джедай широко улыбается и делает несколько шагов вперед. К Силе прибегать тоже не хочется, но и слишком тушеваться не вариант. В конце концов, ему надо подобраться достаточно близко, чтобы обезоружить их обоих. Клоны не должны заметить, что бластеры из чужих ладоней выпрыгнут сами собой.

Еще шаг, еще один аккуратный шаг, и Кэл нарочно спотыкается, падая вперед, прямо на двоих бандитов, успевая ухватиться за их плечи прежде, чем они смогли сделать шаг назад.
— Простите, тут слишком темно и неровно, — все та же улыбка, он подключает свое обаяние и, вернув себе устойчивое положение, еще раз поднимает обе руки. Со стороны клонов все выглядит так, как будто бы оружие рыжий парень отобрал у этих двоих, едва в него вцепился. На самом деле, Кэл даже не прикоснулся к бластерам, пока они не оказались в его руках.
— Опасные игрушки в вашем возрасте, — невозмутимо, кидая один из бластеров прямо в руки Тано. — А теперь повторите свою просьбу еще раз, а то я не расслышал.

По ногам пробегает сквозняк от хлопнувших в тишине суда высоких деревянных дверей. Минтара оборачивается. Она уже узнает эти лица. И от этого ее нынешнее положение становится во сто крат постыднее.

Зачем они пришли?

Оставили ее в живых, чтобы лицезреть ужасы пыток перед неминуемой казнью? Коварство у дроу ценилось куда выше любой жестокости. Однако девушка неожиданно высказывается в ее защиту, подтверждая невиновность командующей. Лицо Минтары меняется на глазах. Нижнее веко едва заметно приподнимается, глаза слегка округляются, выдавая растерянность. Милосердие — новое, незнакомое доселе дроу чувство. Она еще не знает, как оно выглядит. Но где-то глубоко внутри надеется увидеть его проявление.

Но для бессмертного генерала чужих слов оказывается недостаточно. Кажется, Кетерик принял решение задолго до начала суда, а все происходящее было лишь частью показательной порки, призванной одновременно стать назиданием и внушить страх остальным участникам культа.
Когда звучит приговор, Минтара невольно подается назад, отступая на несколько шагов прочь от трона.

— Нет! Прошу вас, пощадите!

А как же все ее прежние заслуги?
Паладин служила культу верой и правдой. Но этого оказалось недостаточно. Стоило лишь однажды оступиться, и Торм решил избавиться от нее, как от старой вещи, отслужившей свой срок. Истошный крик Минтары о пощаде разносится под сводами высокого зала Лунных Башен. Двое широкоплечих мужчин в тяжелых латах хватают ее под руки и силой волокут в тюрьму под радостное улюлюканье гоблинов и торжествующий взгляд адепта Зарелл.

— Ха-ха... Давай, до свидания!

Смуглая кудрявая гоблинша довольно щурится, скаля частокол мелких острых зубов. Публика жаждет хлеба и зрелищ. Сегодня она получила и того, и другого с избытком.

— Гоблинов тоже убить.

Кетерик поднимается со своего места. Кажется, суд уже успел ему наскучить.

— Что?! Нет!

Гоблин-разведчик явно не ожидал, что гнев генерала коснется и их. Казалось, кровожадность избранника Миркула должна была закончиться на опальной дроу.

— Ах ты старого говна кусок!

Кудрявая гоблинская воительница не собирается ни умирать, ни покорно ждать своей участи. Крепкая коротышка толкает ближайшего стражника, вырывает из его рук алебарду и с размаху швыряет ее прямо в грудь Торму. Со свистом пролетев через весь зал, алебарда вонзается между ребер стального доспеха генерала. Любой смертный согнулся бы от боли и истек кровью. Но наружу выплескивается лишь густая черная жижа. Тот самый запах, что ударил в нос при первом посещении Башен, становится сильнее, насыщеннее, почти невыносимым.
Кетерик ударяется спиной о свой белый костяной трон, но тут же выпрямляется и с той же легкостью, с какой воин стряхнул бы с себя пушинку, вытаскивает алебарду из груди.

— Прошу прощения, мой господин. Она не верующая. Она вне моего контроля, — почтительно ропщет Зарелл, пока черная жижа медленно капает с доспеха на каменный пол.

Тем временем Кетерик неторопливо, но уверенно приближается к вышедшей из-под контроля воительнице. Он бросает алебарду к ее ногам.
Оружие со звоном ударяется о камень. Генерал предлагает ей нанести еще один удар пока гоблинша дрожит.
Любой нормальный человек уже давно умер бы от подобной раны. Размахнувшись, она наносит новый удар — на этот раз по незащищенной шее генерала. Голова остается держаться буквально на волоске. И вновь — ни крови. Ни зловонной черной жижи. Торм спокойно поправляет голову, словно та была всего лишь частью сложного составного доспеха. А затем с размаху обрушивает закованную в тяжелую железную перчатку руку на голову гоблинши. Маленькое тело превращается в кровавое месиво. Трое оставшихся рядом гоблинов содрогаются от ужаса перед бессмертным избранником Миркула. Едкий запах аммиака ударяет в нос всем, кто стоит поблизости. Похоже, кто-то из верных не сумел совладать со страхом перед угрожающей фигурой Кетерика.

— С остальными разделайся, как сочтешь нужным. — Старец небрежно бросает эти слова Зарелл. Затем, словно передумав, останавливается.

— Впрочем, нет. Мы лучше воспользуемся нашей неожиданной гостьей и ее выдающимися творческими талантами. — Низкий бархатный голос Кетерика обращается уже к новоприбывшим.

— Уверен, результаты помогут нашим войскам не забывать о важности дисциплины. — Под полными ужаса взглядами присутствующих Кетерик неторопливо удаляется.

— Приказ генерала понятен? Гоблины теперь твои. Поступай с ними, как знаешь.

В голосе орчихи отчетливо звучат язвительные нотки, прежде чем она следует за генералом. Кажется, она и сама была бы не прочь устроить показательную казнь. Минтара почти мертва. Но даже сейчас Кетерик вновь отдал предпочтение кому-то другому.

Нёвиллет. Значит, вот как в быту зовут Владыку Гидро? Это обещало быть интересным.

Моракс мягко улыбнулся, едва заметно качнув головой, давая понять, что его нисколько не отвлекли. В самом деле, прошлое следовало оставить в прошлом и двигаться дальше. Однако терять память о событиях, ставших частью его самого, ему не хотелось. Пусть Цзи Бай тогда и была несовершенной, она оставалась верной напарницей и подругой. Как и Гуй Чжун… Мысли об Архонте Пыли он предпочёл отодвинуть. Даже спустя века рана не зажила — она не должна была закончить так. Как и яксы, которых он некогда считал почти что своими детьми, своей настоящей семьёй.

Воспоминания о том, как они с Владыкой Камня и Меногиасом порой наслаждались чашкой чая из Цяоин в обители адептов, до сих пор отзывались тихой печалью. Он потерял слишком многих… И, несмотря на новые знакомства, Чжун Ли так и не научился не привязываться к людям. Рано или поздно они все покидают его, а он… Лишь теперь он начал по-настоящему ценить саму жизнь. Смерть от старости ему была недоступна, а уничтожить его обычным способом — почти невозможно. Оставалось лишь надеяться, что он не утратит рассудок, как когда-то его верный друг Аждаха, утонув в ярости, способной сравнять Гавань Ли Юэ с землёй.

Приглашающе махнув рукой, мужчина указал направление и пошёл бок о бок со своим новым знакомым, внимательно слушая его и задумчиво глядя вдаль. Лёгкий ветерок принёс с собой в низину не только тонкий аромат чайных листьев, но и влажную свежесть земли, а также едва уловимую сладость цветков-сахарков, смешиваясь в мягкий, живой запах горной долины. В отличие от сырого и порой тяжёлого воздуха гавани, здесь хотелось просто молчать и дышать полной грудью, растворяясь в безмятежности, что дарила эта деревня. Хотелось взять в руки чашку, согреть о её бока пальцы, ощутить терпкость местного чая и забыться в тихой, почти невесомой неге.

Однако за внешней лёгкостью скрывалась привычная внимательность. Чжун Ли анализировал слова своего спутника, вновь погружаясь в воспоминания.

Фурина… Фокалорс. Он помнил их визит. И помнил, как предпочёл скрыться от взора Нёвиллета, чтобы не допустить возможного конфликта между древним Гидро Владыкой и Гео Лордом на своей земле.

Но Фурина всё же сумела его отыскать. Они долго говорили — и главным её беспокойством было пророчество о затоплении Фонтейна. И всё же… что-то тогда казалось ему странным. Моракс помнил Фокалорс в самом начале её пути как Архонта. Но в той девушке, что стояла перед ним тогда, ощущалась… неполноценность. Словно она была лишь частью чего-то некогда цельного — как и Цзи Бай в своё время. Любопытно. Ещё более любопытным было то, что именно она порекомендовала его Нёвиллету. Похоже, та её часть, что являлась маской, не хранила памяти о вражде между Изначальными Владыками и Архонтами.

Мужчина сложил руки за спиной, на мгновение задумавшись, прежде чем ответить.

- Всё верно. Моя работа в ритуальном бюро Ван-Шэн заключается в помощи директору Ху и оказании разнообразных… услуг. Порой, сопровождая потерянные души в их последний путь, мы и сами находим пищу для размышлений. Вероятно, именно поэтому госпожа Фурина столь благосклонно отозвалась обо мне.

Он слегка улыбнулся.

- Однако уверяю вас, мой слог весьма скромен по сравнению с лучшими рассказчиками гавани. Доводилось ли вам слышать о Тяне Железном Языке? По моему мнению, он один из величайших мастеров повествования.

Указав на второй этаж чайной, где располагались гостевые столики, Чжун Ли пропустил Нёвиллета вперёд и последовал за ним. Отсюда открывался прекрасный вид на деревню. Само место, укрытое шатром из ветвей плакучей ивы, казалось почти волшебным — словно даже обычное чаепитие здесь превращалось в особый ритуал. Кроме того, он прекрасно знал: здесь подают тот самый фирменный чай Цяоин, заваренный по старинному методу.

- С удовольствием приму приглашение госпожи Фурины, если директор Ху позволит мне взять несколько дней отдыха. Я слышал, что Оперный театр «Эпиклез» славится на весь Фонтейн своими постановками. Буду рад посетить его.

Он слегка склонил голову.

- Не могли бы вы порекомендовать что-нибудь из репертуара? И, пока мы ожидаем чайного мастера, позвольте спросить: знакомы ли вы, мсье Нёвиллет, с искусством заваривания чая? В этих краях оно возведено в ранг настоящего искусства — и, полагаю, вам будет любопытно увидеть его своими глазами.

В первый год своего уединения Шэнь Цинцю был вынужден наконец научиться готовить. Его стряпня по-прежнему не шла ни в какое сравнение с шедеврами кулинарного искусства от Ло Бинхэ, но вкус становился всё более приемлемым и даже с претензией на утончённость, а кроме того, само занятие необычайно умиротворяло, позволяя привести в порядок мысли.

Поначалу Шэнь Цинцю всерьёз опасался, что не удовлетворившись его смертью, Ло Бинхэ каким-то образом прознает, что его учитель на самом деле жив. Как? Да разве Шан Цинхуа станет держать язык за зубами! Его даже запугивать не понадобится, этот жалкий предатель сам выложит всё, как на духу. И тогда Ло Бинхэ, ведомый жаждой мести и дрянным сюжетом, из-под земли его достанет, несмотря на то, что Шэнь Цинцю сам оттуда выбрался в буквальном смысле слова. А выбравшись, он дал дёру подальше от великих школ Центральной равнины. Страх перед участью стать человеческой палкой гнал его в самую глушь континента, куда даже слух о событиях в Цзиньлане и Хуаюэ не долетали.

Во второй год своего уединения Шэнь Цинцю уже настолько освоился в бамбуковой хижине, которую возвёл для себя в пустынной роще по образу и подобию своего жилища на пике Цинцзин, что решил обогатить интерьер и взялся за кисть. Сначала он тренировался на веерах. Привычный аксессуар здесь утратил актуальность — больше не перед кем было сохранять лицо и скрывать настоящие эмоции, а тень от рощи дарила прохладу даже в самый жаркий день. Зато теперь стены украшали расписные веера различных размеров, от совсем маленьких, почти кукольных, до больших — в человеческий рост. Миниатюрные горные пейзажи и фантастические сцены из какого-то — вполне определённого — романа. Это тоже успокаивало. В прошлой жизни Шэнь Цинцю и не подозревал в себе такой талант к живописи.

Проводя значительную часть в длительной медитации, он заметил, что это его новое тело обладает исключительными духовными свойствами. Таким должно было быть тело его предшественника, если бы не некоторые изъяны в совершенствовании и «неисцелимый». Он словно вечный аккумулятор на подзарядке, у ёмкости которого нет предела, и ему некуда было направить такой заряд духовной энергии. Теперь он, пожалуй, даже смог бы противостоять главному герою, конечно, если бы не сюжетный костыль в виде ореола крутости. Но Шэнь Цинцю даже не по этой причине стремился избежать новой встречи с Ло Бинхэ. Злость на себя, злость на свою роль сюжетной функции для возвышения главного героя, что заставила его так обойтись с учеником, не позволяли надеяться на нормальное возвращение. А лишаться конечностей по-прежнему не хотелось.

Поэтому, утешая себя мыслью, что сейчас у Ло Бинхэ всё хорошо, и он идёт предписанной ему дорожкой к зениту славы, Шэнь Цинцю продолжал заниматься тем, о чём всегда мечтал — в уединении медитируя и совершенствуясь, изучая бесконечное количество волшебных растений этого мира, автор которого не удосужился раскрыть их свойств, и даже пытаясь кое-что выращивать самостоятельно.

В третий год поляна, на которой стояла бамбуковая хижина, полностью преобразилась, и окружающая роща стала напоминать дивный сад, в котором в разное время дня и ночи и в каждый сезон цвели новые цветы и созревали новые плоды. Если бы кто-нибудь пришёл звать Шэнь Цинцю вернуться в мир, он ответил бы, как тот император: “Если бы вы видели, какую хрустальную капусту я вырастил, вы бы перестали меня уговаривать”.

Капуста и впрямь удалась на славу, на поляну стали заглядывать солнечные кролики-единороги, чтобы полакомиться ею. Существа безвредные и может быть даже чем-то полезные, но пугливые. Они подходили близко только когда Шэнь Цинцю сидел неподвижно в позе лотоса и медитировал, мгновенно оказываясь на другом конце поляны, стоило ему только открыть глаза.

Шэнь Цинцю культивировал чистую духовную энергию, потому это место становилось привлекательно и для других созданий. Однако когда к нему в хижину вломился волчий вепрь, он задумался над тем, чтобы возвести вокруг своего жилища какие-то отпугивающие защитные барьеры. Люди в этой глухомани не ходили, роща была надёжно защищена скалами со всех сторон, и вела сюда только одна узкая горная тропка, а волчий вепрь от волка имел только заднюю часть туловища, спереди имея весьма травоядное рыло, хоть и с торчащими клыками размером с полруки. Но существовали в этом мире и паразиты, которые питались светлой энергией, которые высасывали её досуха будь то из живого существа или священного места.

Шэнь Цинцю возвёл защитную формацию вокруг всей рощи, а в центре поляны, перед хижиной, вырыл пруд, в центре которого посадил с большим трудом добытое семя священного лотоса кристальной истины. Оно должно было взойти через год.

«Эх, блять», — других мыслей, глядя на прикид от Французика, у нее нет. Сомнений, что он подошел к задаче с полной самоотдачей, не было, но… блять, нет, это пиздец.

Подростковая одежда, подобранная мужчиной, нельзя сказать, что выглядела сильно к месту: вместо банальной школьной формы или хотя бы худи оверсайз выбор мужчины пал на клетчатую мини-юбку, гольфы выше колена и белую жилетку, которая едва ли сходилась на девушке. Черная кепка с надписью LA была вершиной модного приговора. Видимо, именно она должна была окончательно убедить всех вокруг, что перед ними не половозрелая женщина, бывшая участница Семерки, засветившаяся во всех новостях, а действительно проблемный ребенок с тяжелой судьбой.

В совокупности это выглядело настолько плохо, что Энни на секунду задумалась, не является ли это отдельной частью плана: если охрана и обратит на них внимание, то исключительно из жалости к униженному человеческому достоинству.

Старлайт повернулась боком, потом обратно, машинально одернула край юбки. Переодевания по чужой указке возвращали ее в прошлое: сначала за нее решала мать, затем — Vought. Разница была лишь в том, что тогда все называлось не маскировкой, а ребрендингом, чтобы вдохновлять девочек по всей Америке. Ну и там, в Vought, за дверью не маячил Бутчер, который обязательно отстегнет очередной комментарий, от которого в лучшем случае захочется дать ему по лицу.

Биография новой «воспитанницы» лежала рядом, раскрытая на середине. Лор банальный: сорвавшаяся малолетка с резким проявлением способностей, нестабильной менталочкой и родителями, которые, конечно же, «не справились с воспитанием». Формулировки были гладкими, вычищенными до лоска — все как любит Vought. В совместном проекте с Red River, думала она, такого ребенка «стабилизировали» бы через индивидуальных реабилитационный протокол, чтобы сделать из него «светлое будущее Америки».

А что на самом деле?

Стук в дверь выдернул из размышлений. Маячащий за дверью Бутчер, судя по тону, терял последние крохи спокойствия. Она медленно выдохнула, отложила папку на стол и открыла дверь с выражением лица, которое должно было заранее предупредить: если он спизданет хуйню, фонд помощи травмированным детям-суперам сегодня пополнится еще одним пострадавшим.

Бутчер, разумеется, спизаднул хуйню. Энни посмотрела на него спокойно, почти ласково, и от этого сама себе показалась похожей на тех женщин из рекламных роликов Vought, которые улыбались перед тем, как объявить новую чудовищную инициативу во имя безопасности нации.

— Ну ты и шутник! — сказала она наконец, забирая у него мешок двумя пальцами, как нечто зараженное. — Правда. Чувствуется опыт. Ты, наверное, часто покупаешь шмотки в секс-шопах, раз так уверенно разбираешься.

Алгоритм в целом не новый: мешок на голову, связанные руки, седативы. Но тем не менее вся их операция держится на липовых документах и удивительной уверенности в том, что, если говорить достаточно уверенно, люди почему-то перестают задавать вопросы. И самое неприятное заключалось в том, что план мог сработать. Поработав в Vought, Старлайт убедилась: разумом здесь отличаются только в одном случае. Если Хоумлендер выпишет пиздюлей размером с монгольскую степь.

— Биографию читала, — кивнула Энни в подтверждение своих слов, — сорвавшаяся малолетка, нестабильные силы, родители не справились с воспитанием, закрытая программа адаптации.

— Сзади. Если уж я у нас опасный груз, давай хотя бы не развалим легенду до ворот. — если Vought поймет, что в этой истории что-то не так, лучше не подставляться под камерами на дороге. Любой поворот в подворотню может вызвать подозрения.

Со скрипом открывая дверь кузова, Энни поставила ногу на подножку и зашла внутрь. В нос резко ударил запах металла, старого пластика и легкой химии. Она устроилась сзади, положила мешок рядом и снова прокрутила в голове маршрут: въезд, пост, внутренний корпус, архив, данные, выход.

«Просто войти и выйти. Может даже справимся без лишних потерь», — повторила она, будто заранее знала, что сердце дрогнет в самый последний момент.
Дорога тянулась вязко и неприятно. Энни молчала, слушая гул мотора, пока Бутчер не решил, что лучшее, что можно сделать по дороге в возможную лабораторию с экспериментами над детьми, — попиздеть.

«Разбавить обстановку решил?»

Она медленно повернула голову в сторону кабины и несколько секунд просто смотрела на его профиль, пытаясь понять, он правда специально тычет палкой в ближайшее больное место, чтобы посмотреть, как она дернется?

— Да в целом нормально, — она могла бы огрызнуться и попросить Бутчера не лезть не в свое дело, но предпочла не провоцировать конфликт. В конце концов, общей задаче это не поможет, — но я начинаю жалеть, что он втянут в эту историю.

Хьюи не подходил для войны с суперами. В нем было слишком много живого, человечного, что пускают под нож в первую очередь. Кэмпбелл пытался найти причинно-следственную связь, искал оправдания, словно верил, что где-то обязательно проходит грань между добром и полным моральным пиздецом, кто-нибудь обязательно остановится и скажет: «Боже, Хьюи, ты прав».

С суперами так не работало. Здесь нельзя было победить добрым сердцем. И именно это пугало Энни сильнее всего: не то, что Хьюи может сломаться рядом с Бутчером, а то, что однажды ему придется перестать быть собой, чтобы выжить.

Она откинулась обратно, повернувшись к небольшому окну, закрытым массивной решеткой. Мимо проплывали огни, вывески, чужие дома — идеальный вид для рекламы про светлое будущее Америки. Жаль, что картинка была обманчива.

— Давай договоримся на берегу, — прервав молчание, четко произнесла Энни, — Я понимаю, зачем нам архив, но если внутри окажутся дети, Бутчер, живые дети, я не буду стоять рядом с сервером и делать вид, что не слышу их за стеной.

Она выдержала долгую паузу, надеясь, что ее слова он не воспримет как просьбу.

«Хотя, кого я обманываю?»

Надежда таяла на глазах, потому что подход Бутчера всегда был более прагматичным. Наверное, в этом был смысл — но он не вписывался в картину мира Старлайт, где во главе угла стояли именно человеческие жизни.

— Я не спорю с планом «заходим, забираем данные и выходим», — добавила Энни уже сухо, — но если придется выбирать между твоим большим и разрывным компроматом, а также тем, чтобы вытащить кого-то оттуда живым, я выберу живых.

Вдали проступил силуэт комплекса. Глядя на покатые крыши, Энни медленно выдохнула. Веселье начиналось. Натягивая мешок на голову, она прижалась спиной к холодному металлу кузова и переплела пальцы в замок.

«Теперь задача в том, чтобы не спалиться прям на входе».

Перед тем, как составить Малеку компанию в гостиной, Агата вежливо откланялась и заглянула на кухню. Там уже вовсю хлопотала горничная по имени Мэри — темноволосая хрупкая женщина лет сорока.

Она была одной из первых откликнувшихся на вакансию домоуправительницы. Во время собеседования Агате показалось, что кандидата лучше, чем Мэри не найти — дело в ее безупречном знании этикета, скромной улыбке, во время которой у глаз собирались морщинки, тихого и спокойного голоса. Во время беседы Агата не уловила ни волнения, ни попытки подлизаться к ней, как к потенциальной руководительнице. Впечатления были настолько приятные, что после диалога с Мэри девушка отменила все остальные собеседования, запланированные на следующий день.

В первые дни сомнения еще оставались. После Марты Нильсен-Харрис опасалась, что скромность напускная, а за мягким вкрадчивым голосом прячется демон, который еще даст ей прикурить. Однако со временем Агата поняла, что ее опасения беспочвенны.

— Мэри, сделайте чай и подай пирог, который собирались выносить к ужину.

«Каким бы ветром его не занесло, надо показать радушие», — подумала Агата, опираясь ладонью об угол стола. Малек когда-то действительно ей помог, и Агата прекрасно это помнила. Теперь, когда у нее был собственный бизнес, восстановленный дом и русская мафия за спиной, уверенность в том, что услуги Малека однажды снова могут пригодиться, крепла с каждым днем.

— И еще вынесите легкие закуски, пожалуйста. У нас важный гость, — бросила Нильсен-Харрис через плечо, уже подходя к двери.
— Да, миз.

Оставлять гостя ненадолго не хотелось. В конце концов, это дурной знак. Хозяйка всегда должна быть рядом — развлекать светскими разговорами, следить, чтобы бокалы (или чашки) не пустовали, заполнять неловкие паузы и всем видом показывать, что ни одна мелочь не способна выбить ее из колеи. Даже есть гость совершенно нежданный.

Агата задержалась у двери всего на секунду, прислушиваясь к тому, как за ее спиной Мэри тихо переставляет посуду, открывает шкафчик, достает чашки. В старом доме звуки ощущались громче: скрип дерева, приглушенный звон фарфора, шорох юбки о край стола. После продолжительной жизни в квартире это все казалось таким… непривычным.

Домоуправительница в особняке, безусловно, нужна, но Агата не привыкла к такому уровню сервиса. Почти всю свою сознательную жизнь она самостоятельно занималась домашними делами: готовила, стирала, убирала, выбрасывала мусор. Тетушка же была птицей совершенно другого полета: вокруг нее была куча ассистентов, садовник, горничная, а однажды она даже хотела нанять дворецкого.

— Миссис Нильсен-Харрис, — вдруг негромко окликнула Мэри, стоя у буфета с чистым подносом в руках. — что-нибудь еще?

Вопрос был простой и совершенно будничный, но Агате на миг показалось, что Мэри не о пироге и чае. Она удержала паузу ровно настолько, чтобы не выдать ни раздражения, ни настороженности.

— Нет, этого будет достаточно, — ответила Агата мягко. — Только не заставляйте гостя ждать.

Мэри склонила голову.

— Разумеется, миз.

Агата вышла из кухни и направилась по коридору в гостиную, машинально поправляя обручальное кольцо на пальце. Этот жест давно стал привычной: короткое движение большого пальца по холодному металлу, чтобы успокоиться и заземлиться. Как будто проверка, что она все еще здесь и сейчас: в своем доме, на своем месте.

Тем не менее, она явственно ощущала, как ее постепенно накрывает беспокойство. Дело в том, что в ее понимании Малек не относился к людям, которые приходят просто выпить чаю. Он мог улыбаться, говорить любезности, вспоминать прошлое с почти светской теплотой — но за каждым его визитом всегда стояла причина.

«Так в чем же дело сейчас?»

Несмотря на то, что бизнес ее тетушки — Аннет — был не совсем легальным, Агата при вступлении в наследство старалась держаться «правильной» стороны: избегать махинаций, уклонения от налогов и прочих схем, которые бросили бы тень на ту империю, что выстроила покойная. Однако в голове она все еще держала Кадоганов. По отношению к близнецам она испытывала первобытный страх и ожидала, что несмотря на достаточно мирное урегулирование разногласий, мужчины еще себя проявят.

«Неужели уже? Времени прошло не так много с того времени. Что они уже могли устроить?»

У дверей гостиной Агата остановилась, сделала неглубокий вдох и позволила лицу снова принять то выражение спокойного радушия, которое в последнее время давалось ей почти без усилий. Лишь после этого она толкнула дверь и вошла внутрь.

— Извините, что заставила вас ждать, Малек. В скором времени принесут чай и ранний ужин.

К моменту ее возвращения Малек уже расположился в глубоком кресле. Мягко улыбаясь, она опустилась напротив и, разгладив подол юбки, закинула ногу на ногу. Стараясь не выдать беспокойства от его слов, слегка склонила голову набок.

— Нет, тетушка мне не рассказывала. Есть что-то, о чем мне следует знать? Вы можете говорить открыто. Я сейчас перенимаю ее дела, постепенно погружаюсь в бизнес. Если дело важное, то, полагаю, мне стоило бы знать. — она сказала это спокойно, стараясь не делать поспешных выводов.

— Есть риск, Агата, и огромный, что вам снова грозит опасность, — произнес он наконец. — И наш договор еще до конца не исполнен. Давид объяснит подробнее.

Имя Давида прозвучало внезапно. С трудом, но Агата удержала лицо, но сердце пропустило удар. Пальцы на колене едва заметно сжались.

— Давид? Не знала, что вы действуете совместно. - вопрос прозвучал мягко, почти светски. Но Агата внимательно следила за реакцией Малека: за тем, как меняется его улыбка, задерживается ли взгляд, дрогнет ли хоть один мускул на лице. Дверь гостиной тихо открылась, и Мэри внесла поднос. Тонкий фарфор звякнул, когда чашки оказались на низком столике; следом появились пирог, нарезанный аккуратными ломтями, и легкие закуски.

— Благодарю, Мэри, — сказала Агата. Горничная склонила голову и так же тихо вышла, оставив после себя запах свежей выпечки и травяного настоя.

Агата взяла чашку, но пить не стала. Горячий фарфор приятно обжег пальцы, помогая сосредоточиться.

— Необходимо вычислить источник опасности, — продолжил он. — Кому вы еще перешли дорогу, Агата?

Она не ответила сразу. Формулировка была неприятной. Не «кто мог желать вам зла», не «есть ли у вас враги», а именно — кому она перешла дорогу. Будто вина уже лежала на ней, оставалось только назвать имя. Агата медленно провела пальцами по краю чашки.

— Вы спрашиваете так, словно список должен быть внушительным. — она позволила себе легкую улыбку, но та, кажется, вышла холоднее, чем хотелось бы. — Боюсь, после смерти тетушки я унаследовала не только дом, счета и обязанности. Вместе с этим мне достались чужие недоброжелатели, старые долги, недосказанные договоренности и люди, которые почему-то уверены, что имеют право распоряжаться наследием Аннет лучше меня. — Агата сделала паузу, подбирая слова. — Если говорить о тех, кого я могла задеть лично, то в первую очередь — Кадоганы. Наши разногласия удалось урегулировать, но я не настолько наивна, чтобы считать это окончательным миром. Такие мужчины не забывают поражений. Кроме того, есть люди из окружения Аннет. Ее партнеры, посредники, бывшие доверенные лица. Те, кто был доволен прежними правилами игры и не слишком рад тому, что теперь им приходится иметь дело со мной. Я навожу порядок в документах, закрываю сомнительные направления, отказываюсь от схем, которые однажды могли бы уничтожить весь бизнес. Полагаю, это раздражает.