Это утро началось так же, как множество других — с предчувствия рассвета, побуждающего открыть глаза в еще туманящийся по углам маленькой комнаты полумрак, придавленный посветлевшим небом. Вдохнуть пахнущий туманом воздух, потянуться — и легким рывком сесть на кровати в предвкушении нового дня. Умыть лицо холодной водой, заготовленной с вечера, освежить тело и поменять одежду на дневную, переплести волосы и заколоть косу на голове... Всё прежде чем опуститься коленями на тонкую подушку у небольшого святилища, возведенного в узком алькове стены. Карающий молот, поддерживающий весы правосудия. Сплетя пальцы на цепочке амулета, отражавшего тот же символ синей эмалью по серебру, Элат c медленным выдохом закрыл глаза, обращаясь мыслями к своей вере. На губах аколита играла мягкая умиротворенная улыбка, а свет из узкой прорези вверху стены ронял бледную дымчатую серость на его макушку, подсвечивая взъерошенные волоски над косой, словно по-отечески приласкав ладонью.

Солнце поднимется выше крыш ещё не скоро, и встретить его лучи на самом рассвете можно только на крыше храма. Но подниматься туда сегодня и присоединяться к общей молитве Элат не стал. Всё равно дождливые тучи, до сих пор не разошедшиеся с неба, не пропустят на улицы Врат Балдура золотые лучи. Хорошо если к полудню прояснится — но утром на чистое небо в это время года не стоит и надеяться. Тем более что этим утром Элата ждали другие дела. Важнее вежливости и общения с братьями и сестрами. И в предвкушении их завершения у него разве что пятки не чесались от нетерпения, с трудом оставляемого позади в молитве — недолгой, но полной проникновенной надежды, сквозь которую свет начинающегося дня проникал в самое сердце. Документы, с которыми он вчерашним поздним вечером добрался до своей кельи из Верхнего города, лежали на тумбочке у кровати в надёжно застёгнутом кожаном чехле.

• • •

Дом на углу с другой стороны от храма встречает спешащего юношу странной тишиной. Странной даже для такого тихого уголка Хипсайда, в котором авторитет храма Тира удерживает Гильдию от шалостей, а людей попроще нравами — от споров и беспорядков. И не то чтобы по утрам здесь бывало как-то особенно оживлённо и шумно — не было такого свойства у размеренной жизни людей, большинство из которых работало на нужды храма и его верующих. Но сейчас... было в этой тишине что-то глухое, вязкое, недоброе. Что-то, отчего стоящий в одном ряду с другими дом словно выпадал из привычного единообразия. Что-то, что заставило всё его нутро напрячься и кисло свернуться не до конца осознанным ожиданием беды. Элат выдохнул ртом, отчетливее чувствуя своё сердце, поднявшееся биться к самой ямочке меж ключиц. Да что ж такое-то? Мерещится с утра неясное, словно забытые с другими снами ночные кошмары всё ещё цеплялись за душу и незаметно скребли по ней коготками. На секунду крепче стиснув кулак и сглотнув, парень громко и отрывисто постучал в дверь.

— Дамира? Нелли? — позвал он, поглядывая на свет, мерцающий за тонкими щелками ставень. Ничего. Тишина. Только туман у ступеней стелется и густеет в переулках, скрадывая звуки просыпающегося города.

Элат постучал ещё раз, перемявшись с ноги на ногу. Что-то не так. Что-то не как всегда. Но почему? И что он мог с этим сделать? Юноша опустил взгляд на ручку двери. Войти без приглашения? Он, конечно, знал, что среди простого люда это считалось нормальным, привычным делом, никому и волоска на брови бы не дернувшим — заходить к соседям как к себе домой; все, кто жил на этих улочках рядом, знали всех остальных. Но он-то был воспитан иначе, и поэтому...

Нахмурившись и сжав губы, Элат решительно взялся за ручку, повернул её — оказалось уже не заперто, — и толкнул дверь. Если что-то действительно случилось, он не должен медлить — а если не случилось ничего, то он просто...
...

Отсветы зажжённых по утреннему полумраку маленьких масляных ламп оживляли красный оттенок на разлитой по полу чёрной от густоты крови. Запах ударил в нос, словно мокрой тряпкой с размаху, облепив лицо: тяжелый, мясницкий, железисто-сырой. Тошнота давящим отвращением взмывает по горлу, и Элат зажимает ладонью рот, ошарашенно распахнутыми глазами уставившись на разложенные посередине комнаты тела. Что их там три, парень соображает не сразу. Собрать мыслями воедино лежащее на чашах весов разделанное маленькое тельце в обрывках простенького младенческого платья удаётся хорошо если к пятому удару сердца, спазмами усилившего биение почти до боли. Отрезанная пухлощёкая головка в основании символа равновесия.

Дыхание пережимает ужасом древнее самой смерти, застилая глаза судорожной темнотой, и колени обессилено подогнувшихся ног стукаются об пол. Выронив сверток документов в кожаной тубе, Элат ловит себя одной рукой, опираясь на пол и тяжело дыша. Извращённая сцена бьёт по глазам, и он не знает, куда смотреть, не знает, чем дышать, когда повсюду запах пролитой крови, забивающий горло, и воздух ощущается греховным, опороченным, чужим; его претит вбирать в себя, но без него никак, и это ощущается горькой уступкой-поражением. Только сейчас он замечает девочку, сидящую на краю ритуального круга. Кто она? Погодите...

— Нелли? — хрипло спрашивает Элат, побледневший на вид даже вопреки от рождения смуглой коже. — Что с...

"Что случилось", хочет он спросить, но прикусывает язык сам. Не так. Неправильно. Она не должна — не сейчас... Не над телом матери, брата и... кто тогда третий ребенок? Одного роста с Нелли, одетая похоже, как она сама... лицом вниз, голова залита кровью, слипшиеся волосы почернели. В крови и одежда, и всё вокруг, и... Его опять едва не стошнило; с глухим противящимся звуком Элат прижал костяшки к губам — и снова злым рывком выдернул себя из болота опустошающего осознания, резко отталкиваясь коленом от пола. Сделать несколько шагов к Нелли, прикоснуться к ней, обнять и отвернуть от чудовищного зрелища. Кто мог сотворить такое?! Зачем?!..

— Пойдём, — юноша старается заставить свой голос звучать твёрже. Надёжнее. Сейчас ему не до того, чтобы переживать свой собственный шок, свой собственный страх. — Пойдём отсюда, я отведу тебя в храм...

Если она сможет идти. Не важно, если не сможет — он легко донесёт ее на руках.

Элат сгребает Нелли рукой, прижимая к себе в попытке защитить — от паники, от горя, от ужасающего вида, — но в дыхание удушающим смрадом крови по самому низу лёгких вплетается горькое знание: она никогда, никогда не забудет ни единой детали этой до трясучки тошнотворной, вымораживающей нутро сцены. Невозможно забыть то, что доводит до грани надлома — и сталкивает за неё, в липко-багровые объятья трупа матери, в уничтоженную, рассечённую невинность тела младенца, брата, с которым обошлись как с куском мяса, в чудовищную гибель — кого, подруги?... И в собственное выживание. Кровь повсюду — пристаёт к рукам, к лицу, к языку, залепляет нос и обволакивает собой всё без нужды в прикосновении — одним только присутствием, всеобъемлюще наполняющим комнату. Элат усилием воли заставляет себя сфокусироваться на Нелли, тянет ее вверх, заставляет подняться на ноги — и идти прочь, прочь отсюда, в кажущуюся безопасность туманного раннего утра, спокойного, не перемазанного в крови. Девочка — она младше его насколько, год, два? с момента посвящения в аколиты Тира Элат со всеми другими детьми ощущает себя старше, — едва держится на ногах, как оглушённая, совершенно беспомощная в его руках, скользит ногами по крови, и та мазью бурых следов тянется за ними до порога, за пределы убийственного зрелища.

Но им обоим сейчас не до запятнанных досок. Шаг, шаг, ещё один шаг. Дверь остаётся открытой, безразлично забытой нараспашку. Утро на просыпающихся улицах — не время для воров, да и вряд ли случайный вор рискнёт обыскивать залитую кровью комнату со сценой извращённого убийства. Инсталляцией буквально, приходит в голову Элата случайная догадка. Но почему так?..

Можно ли смыть с досок такое количество крови? Можно ли жить в доме, запятнанном подобной трагедией?..

Шаг за шагом, Элат ведёт бледную от шока девочку на спасительный свет огней храма. Туда, где спокойствие и безопасность окутают мягкой пеленой кровоточащие шрамы пережитого, объятья заботы и внимания приглушат страдания души, а исцеляющие руки разделят с ней ношу воспоминаний.

Для него эти огни были маяком надежды. Нелли же едва ли смотрит, куда они идут, дрожит и прерывисто вдыхает, потрясённая, замутнённая и совершенно не в себе. Но всё в порядке, ей и не нужно видеть... или нужно?..

— Смотри, мы почти на месте, — Элат старается придать голосу ободряющий тон, отвлечь навсегда пострадавшую от навязчивой жути видений, выжженных трагедией изнутри её век. Но даже его голос подрагивает и срывается с нервно-слабеющим, заикающимся смешком. — Ты в порядке. Всё будет в порядке, я обещаю. Я буду рядом, пока всё не наладится.

Он твердит об этом негромко, с пылкостью, за которой слышится укоризненная обида на случившееся. Для неё Лар-Амир говорит или для себя, толком и не понять, но взгляда от света от не отводит, хоть тот и ранит яркостью глаза. В туманной утренней тишине тают все звуки, кроме их шагов. Кто бы ни расправился с семьей, он наверняка уже далеко отсюда — и не осмелится вернуться. Не осмелится. Все будут настороже. Никто не забудет ещё долго. И за той, кого уберегла судьба, найдётся, кому присмотреть.

Всё будет хорошо.
Элат очень хотел в это верить.

Но не мог.

Кое-что было не так. Не так, очень не так, неправильно. Словно от сцены убийства откололся осколок и застрял между ним и Нелли, и ощущение от него обжигает холодом, заставляя дыхание провалиться вслед за сердцем, столкнутым вниз неумолимо подползающим осознанием. Тем, которое очень не хочется впускать, но и прогнать уже не получится.

Шаг за шагом, что-то продолжало тыкать его в бедро и впиваться с него с твердостью камня... или металла. Оружие на её поясе. Кинжал, скорее всего; слишком тонкий для короткого меча.

Нелли никогда не держала в руках ничего острее кухонного ножа. У неё не было оружия. Она не знала бы, что с ним делать.

На несколько секунд Элат практически забыл, как дышать; напряжение свернуло ему внутренности в тугой ком, из-за чего ноги охватила вязкая, полубесчувственная неловкость. И всё же с шага он не сбился, смог себя заставить, крепче прижимая девочку к себе и сглатывая: рот его неожиданно превратился в потрескавшееся от засухи поле. Мысли кидались из угла в угол, звенели в голове. Что делать? Что ему с этим делать?..

Не вооруженному ничем кроме простенького перочинного ножа в кармашке на ремне, без единого свидетеля в этом тумане, ему, если поступать разумно, стоит дождаться момента, когда за порогом храма их окружат клерики и служители, прежде чем поставить вопрос ребром...
Но Нелли первой ступает поперек потока событий — останавливается у самой двери, заставляя его вздрогнуть от неожиданности и быстро бросить на неё взгляд.

— Мне страшно, — шепчет она, и её голос дрожит. — Я не хочу туда идти. Что если я зайду и опять увижу кровь? — девочка всхлипывает. — Моя мама, мой братик, моя подруга... Я не выдержу потерять кого-то ещё. И я не чувствую безопасности. Даже здесь.

Слёзы в глазах, поникшие под тяжестью пережитой трагедии плечи, и ничего в её облике не наводит на подозрения. Элат отчаянно хочет ошибаться, но знает, что ему не почудилось. Это пугает, давит тисками волнения до боли и... злит его? Кто эта девчонка? Как? Почему?..

У Нелли ведь не было никаких длинноволосых подруг того же возраста и сложения среди соседских детей. Он, по крайней мере, не знал ни одной — а знал он их всех хорошо.

— Кровь? Откуда в храме взяться крови? — настороженно-недоверчивый голос Элата ему самому кажется чужим в своих ушах, доносящимся издалека, из-за пределов мыслей, из-за нарастающей готовности действовать. Он должен. Обязан. Он извинится после, если понадобится. Ему придётся рискнуть её доверием, рискнуть ранить её ещё глубже, но... это если Нелли вообще здесь. С ним. Перед ним.

— Не глупи, — он даже слегка, по-родительски заботливо и снисходительно улыбается. — Пойдём, нам нужно...

Ладонью Элат снова касается спины девочки — и в следующий же момент хватает и выворачивает её руку; отбирая кинжал, с силой впечатывает в дверь. Это и правда кинжал — необычный, мастерски выкованный и тончайше-острый, — но его красота не играет роли теперь, когда он прижат опасной гранью к горлу "Нелли", почти что царапая кожу; одно неверное движение — и полоснёт, проливая кровь. Элат сглатывает с ощутимым напряжением, глядя прямо ей в глаза. Боль сожаления сжимает ранящими когтями его сердце куда сильнее, чем он сам держит девчонку — даже при том, что он её не щадит. Он оскорблён, предельно насторожён, и шипы обвинения опасно нацелены в синих вопреки седой бесцветности тумана глазах.

— Кто ты такая? Почему пришла с оружием? — юноша выдыхает сквозь резко сузившиеся ноздри, напрягая челюсть и крепко сжимая губы. Злость одолевает его всё сильнее и сильнее с каждым мгновением, с каждым словом. Сможет ли он вовремя остановиться?..
Придётся ли ему вообще останавливаться?..