#1 Большинство членов его семьи, являющихся «ужасными людьми», попали в Ад и приняли форму пауков из-за их «преступной паутины». Все они (за исключением Арахнисса) названы в честь наркотиков. Его имя ("angel dust" — «ангельская пыль») — это одно из жаргонных названий фенциклидина. Собственно, именно этот наркотик является его любимым и его он покупает в начале пилотного эпизода.
#2 Энджел — италоамериканец из Нью-Йорка 40-х годов и знает итальянский.
#3 На момент смерти Энджелу было около 35 лет.

Хаск снова устал, он так устал ждать в этих томных глазах напротив хоть капельку искренности, причём, совершенно не понимая зачем ему. Больше всех надо?
Народ тут знает Энджела Даста целую вечность, никто не лезет ему в душу.
Никто, даже хорошенькая оптимистка Чарли, у которой светлая вера в лучшее чуть из ушей не льётся. Вообще-то, она этот сраный отель за ради искупления последних мразей основала.
Вернее, она пытается. Она пытается помочь  каждому облегчить вес цепей, кандалов и прочего дерьма, что тут носят за собой, будто сгнившую опухоль.
Словно человек до ада это сиамский близнец демона здесь, вот и таскаешь на плечах дохлое прошлое.

— Да, я старый. Зришь в корень, детка. Хм, ты только что пришёл со смены и у тебя уже следующая? Стахановский график.
Иногда Хаск вворачивал в свою речь какие-то термины, которые явно знал только он.
Кто такой Стаханов и о чем это, блядь, вообще — неизвестно.
— Паршиво брешешь, примерно как и выглядишь, — буркнул Хаск, на такие полградуса снижая ауру своего колючего недружелюбия, что это было незаметно.
Злиться на Даста занятие, примерно равное тому, чтобы толочь воду в ступе.
На Земле звалось Сизифов труд. Да и злился Хаск, строго говоря, не на Энджела, а на себя. На себя, за то что не может уже, наконец, собрать свою кошачью шкуру и решиться на действие.
Как когда пошёл присмотреть за ним, не дал опоить, а затем заставил вывернуть всю душу наизнанку. Наивно было надеяться, что лишь после одного откровенного разговора они станут друзьями и Даст оставит эти свои актёрские штучки, эти пулемётные фразочки с двойным дном. То есть, они как бы стали друзьями, но теперь выходило, что в негативных обстоятельствах и когда у кого-то происходит плохое — всё ещё нет.

— Твои слова — ебанная мишура и я предельно четко запомнил почему ты такой. Кривляние среди тошнотворных розовых блёсток, всеми восемью лапами, будто насекомое на раскалённой сковороде — защита. Я уже говорил тебе. И не стану повторять. Но я был настолько плох тогда, что один раз подпустив ближе, теперь можно отшвырнуть обратно?
Хаск собирался взять бокал, чтобы занять руки его протиркой, но так и замер, опасаясь просто раздавить на осколки.

— Мы с тобой вместе сражались за этот отель, да буквально накануне и, как я успел подумать, за все эти сопливые привязанности, которых нам удалось достичь, хотели мы того или нет, живя тут. Для меня это значит... достаточно.
Хаск хлопнул крыльями и перемахнул через стойку, по инерции сделав несколько шагов за Энджелом.

Дальше всё как в плохом кино — рука Хаска тянется за плечом Энджела, но так и не решается коснуться. Обе руки виснут вскоре безвольными плетьми, крылья поникают, а глаза Хаск уводит вниз и в сторону.
Лишь перьевой кончик хвоста нервно, едва заметно, метёт по полу.

— Продаешь кабалу подороже? Я помню. Сравнивать нас в таком контексте обидно. Но я не обиделся. Я не хочу унижаться ещё больше, выпрашивая у Аластора ништяков. Проиграть можно лишь один раз, а затем: ты бармен во вшивом отеле для убогих. И ты живёшь, поднимая морду так высоко, как можешь.

Энджел уже объяснял всё это — о своей незавидной судьбе, в буквальном смысле игрушки, бразды правления которой принадлежат другому.
Не самому доброму и психически устойчивому из возможных хозяев. Валентино — ебаный влиятельный псих, садист каких поискать.

Энджел вновь припоминает обоим тот простой факт что у каждого из них на глотке ошейник, но вербальные унижения, лишь иногда перемежающиеся затрещиной или болезненным впиванием железа в тело, если хорошенько разозлить Аластора: ничто, по сравнению с тяготами существования Даста.

Большую часть времени у Хаска есть непозволительная роскошь не помнить о том, что он чья-то собственность. Ему, сука, не нужно напяливать на себя сетчатые чулки со стрингами и вытворять всякое на шесте под софитами или под прицелом десятков камер.

Стоило поблагодарить самого дьявола, что Аластора не интересует секс, а Хаск самый не соблазнительный старый бубнящий хер во всем Пентаграмм-сити. Надо же, в аду как и на земле, сочное умелое красивое тело — валюта. Инструмент. Вещь.

Хаску удаётся не ощущать себя вещью 24/7, он превратил эту хуйню скорее в симбиоз. Он не разменивается на ненависть и негатив к Аластору, к тому же, карточный долг святое. Почти дело чести.

Энджел тоже пытается приспособиться, но у него другие методы.

— Думаешь, у тебя есть броня, мальчик? Думаешь, хоть один из твоих истеричных оскалов, хоть один из твоих фееричных пошлых скафандров — броня? Когда мы выяснили, однажды, что не одиноки, я думал это что-нибудь значит. Но я не хочу быть в списке тех, кто тебя заставляет. Заставляет слушать меня. Говорить со мной. Звать или приходить ко мне. Природа наших оскалов разная, парень, но суть одна. «Не твоих» выборов слишком много. Ты не принадлежишь себе слишком часто, чаще, чем кто-либо из нас. Но ты всё ещё можешь выбирать что-то. Или кого-то. До потери пульса объебаться в сраном клубе, а потом по очереди пойти со всеми в сортир — херовый выбор. Такой, где два стула, на одном пики точные, на втором хуи дроченые. Надумаешь за другой ты знаешь где меня найти.

Хаск не был уверен какие из последних его слов услышал Энджел и услышал ли, вообще.