Горячая вода обжигает нежную кожу ступней.
 
Одри медленно опускается в наполненную ванну и прижимается спиной к холодному мрамору. Вода плещется. Тихо, переливами, согревает. Но несущая волю Шепфамалума словно тепла не ощущает. Ее бьет мелкая дрожь, кожа покрывается мурашками. Обнимая себя руками, Одри пытается заземлиться — подсознательно пытается найти хотя бы один якорь и зацепиться за него, чтобы не поддаться эмоциям.
 
«Когда я была человеком, все было проще. Кто я сейчас? Монстр?»
В голове крутится одна единственная мысль, от которой хочется сбежать. Вместе с тем — и от переживаний, захлестывающих волной. Кажется, будто она находится под толщей воды. Пытается выплыть, чтобы надышаться воздухом, но ее крепко держат. За горло. И это Одри ощущает буквально — как сжимается костлявая рука Шепфамалума.
 
Сильнее.
Еще сильнее.
Чтобы она разучилась дышать и, наконец, умерла взаправду, отказалась от всего человеческого, что ей сейчас не чуждо.
 
«Да, ты — монстр».
Отдается набатом где-то на задворках сознания.
 
Одри практически не помнила, как тьма пробудилась в ней. Помнила только вспышку — ослепляющую, рвущую.
 

«Жгучая ненависть всколыхнулась из самой глубины, без имени и причины, будто всегда там была и лишь ждала момента. Боль прошила тело, выворачивая его наизнанку, дробя ощущения на сотни осколков. Чувств стало слишком много — они множились, давили, пытались разорвать ее изнутри».

 
Она не сопротивлялась им в тот момент. Впустила эти чувства, позволила им быть. Напитывалась, подобно земле после изнурительной засухи. Одри судорожно втягивает воздух и резко выпрямляется в ванне. Пальцы находят мочалку почти вслепую. Она сжимает ее так, что побелели костяшки, и с силой проводит по коже предплечья.
 
Скрип.
Жжение. Еще раз — по плечу, по груди, по ключицам. Сильно, до боли, до покрасневшей кожи, словно можно стереть произошедшее, содрать с себя эту силу, эту чужую волю, этот отпечаток. Вода мутнеет от резких движений, плещется через край.
 
— Неправда… — срывается с губ хрипло. — Я не…
Она не заканчивает фразу. Потому что не знает, кем не является теперь.
 
Стук в дверь звучит неожиданно, глухо, будто из другого мира. Одри замирает. Мочалка выскальзывает из пальцев и тонет у дна.
 
— Одри? — его голос — Давида — она узнает из тысячи. Из-за двери он доносится приглушенно и осторожно. Сердце болезненно сжимается. Из всех возможных свидетелей именно он сейчас кажется самым страшным. Не из-за осуждения — из-за того, что он может увидеть ее в момент слабости. Одри медлит, прижимая ладонь к груди.

— Я… — голос подводит, ломается. — Входи.  — как бы сильно Одри не старалась храбриться, она понимает — без него, его чуткого взгляда, теплых прикосновений не сможет справиться. В конце концов, ей хочется с кем-то поделиться переживаниями, чтобы не нести эту ношу самостоятельно.
 
«Ты же бессмертный, — думает она, мысленно обращаясь к Давиду, — и, уверена, сможешь понять меня».
 
Когда дверь приоткрывается с тихим скриптом, она переводит взгляд на своего демона. Улыбка — слабая, вымученная — едва касается губ. Одри не может не улыбаться, видя его.
 
— Я… Я хочу поговорить. Я не понимаю, что со мной происходит, и это пугает. — медленно начинает Одри, прикрывая округлую грудь руками, — Сегодня я могла бы погибнуть. Наверное? — вопрос звучит неуверенно. К горлу подступает ком. Умереть. Опять. Осознание приходит лишь после того, как она произнесла это вслух.
 
—  И я испугалась не самой смерти, — голос дрожит, но Одри не отводит взгляда. Слова даются тяжело, будто каждое приходится вытаскивать из-под воды. Она делает неглубокий вдох, ощущая, как грудь сжимает знакомая, вязкая тяжесть — отголосок того самого давления, той силы, что тогда удержала ее над пропастью. — когда в меня ударили… — Одри запинается, сглатывает. — Я почувствовала боль. Настоящую. И на секунду подумала, что всё закончится. Что это правильно. Логично.А потом внутри что-то вспыхнуло. Не страх. Не инстинкт самосохранения. Ненависть. Чистая, ослепляющая.
Перед глазами на мгновение снова встает скала, пустота под ногами, резкий рывок вверх — и ощущение вседозволенности, от которого до сих пор мутит.
 
— Я позволила ей, Давид, — тихо говорит Одри. — Не сопротивлялась. Мне казалось, если я отпущу контроль хотя бы на миг, все закончится быстрее. Но вместо этого… — она замолкает, подбирая слова, и едва заметно качает головой. — Я взлетела. А они… — короткая пауза. — Они смотрели на меня так, будто я не должна существовать. И знаешь, что самое страшное? В тот момент мне было все равно.
 
Губы подрагивают. Она опускает взгляд на воду, где еще видна мутная рябь от ее движений.
 
— Я боюсь, что это повторится. Боюсь, что в следующий раз мне будет легче. Что эта сила станет привычной. Что голос… — Одри прикусывает губу. — Что он перестанет казаться чужим.
 
Она снова смотрит на Давида — открыто, уязвимо, без защиты.
 
— Я не знаю, где теперь проходит граница. Между мной и тем, что во мне живет. И если я ее потеряю… — голос срывается на шепот, — я не уверена, что смогу вернуться. — Одри замолкает. В ванной слышно только тихое плескание воды и ее неровное дыхание. Она не просит утешения — лишь возможности быть услышанной.
 
— Скажи мне, — наконец произносит она, почти беззвучно. — Это… можно пережить?
 

Доран усмехается и поднимается ей навстречу. Не слишком церемонясь, кладет ладонь на ее плечо и сгребает племянницу в объятия.
Сарасвати куда выше, чем он помнит, но все еще упирается макушкой в его плечо. Нос улавливает легкий пудровый шлейф с яркими нотами дикой черники и фиалки. Стоит признать, у младшей из племянниц есть вкус на парфюм.

Долго он в своих объятиях ее не держит, сильно не стискивает. Внешний вид зачастую обманчив, и его семьи подобное касается в первую очередь.
Женщины Басу славятся не только своей фамильной красотой, но и достаточно решительным характером, жёсткой хваткой и принципами. Первая семья в Дюжине, что удерживает власть уже полтора века.

Их с Сарасвати положение одинаковое — младшие наследники, которые остаются в тени за своей махарани. Те, кто замечают скрытое, делают всю грязную работу и собирают сведения. Таким был Доран до того, как взял в руки кханду и отправился на войну. Такой должна стать Сарасвати, занимая место за плечом старшей сестры.
Их обязанность — оберегать главную госпожу Дюжины, устранять препятствия и никому не позволить сеять смуту.

Насколько готова племянница к своей будущей роли? Видия обмолвилась, что уже готовилась передать Радхике свои обязанности, уступить ей место, но последние события выбили всех из колеи.
Надо же. Доран и подумать не мог, что буквально упадет лицом в такие новости. Чем же ты думала, Радхика, когда сделала выбор путаться с Дубеем даже после его помолвки?

— Садись, — он кивает на угловой диван, место рядом со своим и немного наискосок. Ожидая, пока Сарасвати устроится среди пестрых подушек, тянется к кувшину и наливает вино во второй бокал. — В это крыло нынче ночью никто не сунется, пока я не позову. Мы можем говорить свободно, а Видия уже спит и ничего не узнает. Тебе-то вино можно, в отличие от сестры.

Протягивает ей бокал, внимательным и цепким взглядом смотрит ей в глаза. Демонстрирует — он уже знает. Всё-то ему сестра рассказать успела. Доран пока не знает, как отнестись к этой новости. За исключением главного — пока она не уляжется в его голове, лучше бы избегать встреч с Раджем Дубеем. Интересно, а ему уже рассказали?

Неожиданная встреча в коридоре мужского крыла вдруг предстает перед ним более полной картиной. Пока Доран менял свой лопнувший ремень на другой, оставив кинжал на столике за дверью, ушлая госпожа Шарма туда пробралась, и ее любопытство заставило взять его в руки.
Доран не винит ее за это, а когда узнал причину ее появления в неподобающем для нее месте, тем более не станет.

Дивия говорила, что искала служанку, которая подслушала ее разговор. Важный разговор. Позже Доран случайно услышал ее описание от Тхакура, который рассказывал об этом Сарасвати. Короткие волосы, кольцо в носу, золотой браслет…
Шудры не имеют права носить подобные украшения, если только это не подарок хозяев за особую верность. В их доме подобное не приветствуется — есть множество других способов поощрить хорошую службу. Даже если это украшения, слугам велено прятать их от посторонних глаз и надевать лишь в особых случаях, типа праздников.

Все факты складываются в единую паршивую суть, и Доран хмурится, когда откидывается на подушки сам и делает глоток. Определенно, значит, госпожа Шарма в курсе положения Радхики и они это обсуждали. Служанка подслушала и пошла докладывать своему господину — никого сегодня, похожего на это описание, он уже не видел. Сбежала подальше от Палача, поджав хвост? Оно и к лучшему. Каждый шудра старается не встречаться с ним взглядом с тех пор, как Доран снова переступил порог этого дома.

Слава бежит впереди него, и при поисках предателя это будет на руку. Люди под влиянием страха часто склонны совершать необдуманные и глупые поступки. Остается только придумать, как бы сделать так, чтобы генерал-губернатор не слишком путался под ногами.

— У нас с тобой, моя дорогая Сарасвати, тоже есть дела, — многозначительно тянет Доран, позволяя хитрой улыбке тронуть свои губы. Поворачивается к ней, поигрывая кубком в пальцах. — Ваша мать уже успела сообщить мне последние новости, но я жажду узнать подробности. О Радхике, разумеется. Как же это произошло? Не мнись, я все равно узнаю и предпочту, чтобы ты сама мне все рассказала. В конце концов, это касается всей нашей семьи.

Доран прекрасно понимает — у двойняшек особая связь, свои секреты. Если бы старшенькая бегала к этому безмозглому тигру на свидания и дальше, никакие асуры не заставили бы Басу сунуть нос в ее дела. Он уважает чужой выбор и личную жизнь своих любимых девочек, да вот только внебрачный ребенок — это серьезно. Он может стать проблемой, опозорить всю семью, лишить их власти и положения.
Не говоря уже о грядущей Кали-юге, которую сулит союз двух первых семей в Дюжине. Даже Доран ощущает, как злится Темная мать на непослушание своих детей.

Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.

Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.

Когда на Арракисе наступал вечер, все фримены старались укрыться. Это было продиктовано безопасностью и необходимостью отдыха, поэтому по вечерам в ситч-таборе было куда более многолюдно, чем днем, когда большинство из них были в пустыне, чтобы добывать специю — меланж или спайс, тут каждый волен называть как угодно.
Ситч-табор Стилгара находился не так далеко в пустыне, как было прежде, но все же фримен предпочитал жить за чертой города. Арракин, и так единственный большой город на всей планете, пугал и фрименов и гильдию, и тех, кто стал прибывать сюда не так давно, после того, как перенесли императорскую резиденцию. Первых, потому что они до сих пор не доверяли городам, вторых — потому что теперь добыча специи контролировалась куда более тщательно, а третьи и вовсе считали Арракис диким местом, не пригодным для жизни. Все они были правы, но по-своему. Однако, за год жизнь начала меняться, и все были вынуждены принимать, а, главное, признавать эти изменения.
Стилгар по-настоящему старался. Он даже старался обращаться к Муад'дибу, как полагает — «сир», только давалось ему это с трудом. Хотя никто не сомневался в том, что Стилгар был одним из самых доверенных фрименов при нынешнем императоре.
— Может быть, останетесь в ситч-таборе на ночь? — Спросил Стилгар с некой надеждой. Такое практиковалось и ранее. Пол и Чани уходили в пустыню, где и ситч-таборе могли провести даже несколько дней. Для Чани это был ее дом, а чем это было для Муад'диба, Стилгар мог только догадываться. Вот только в пустыне Пол Атрейдес себя ощущал куда лучше, чем сам Стилгар — во дворце. Только в этот раз Пол покачал головой:
— Не могу, сегодня — праздник. Прошел год, и люди должны видеть, что я не пренебрегаю своими обязанностями.
«Год — это так мало», подумал Стилгар. Даже Алия еще как будто кажется совсем маленькой, а Пол и Чани и вовсе не изменились. Порой ему даже казалось, что этого года и вовсе не было, и они до сих пор находились в пусти, строя планы, как уничтожить Харконненов.
Только в этот раз около ситч-табора действительно стоял орнитоптор.
Пол и Чани все еще были в конденс-костюмах, когда орнитоптор приземлился в Арракине. Летели они не долго, но теперь небо из алого уже стало черным — усеянным звездами.
— Мы встретимся за ужином, — пообещала Чани.
В этом не было необходимости. И так было известно, что в этот вечер в Арракине соберется не мало людей из Великих Домов Империи. Основной частью их визита был ужин, где должна были собраться практически все ныне присутствующие во дворце. Полу вспомнился тот день, когда только оказался здесь. Это воспоминание было и есть довольно ярким воспоминанием. Арракис отличался от Каладана так сильно, что порой могло казаться, что то, что Пол видел в детстве, всего лишь сон. Здесь боролись за каждую каплю воды, там — можно было плавать в воде, окунаясь в нее с головой. Герцог Лето знал, что Арракис слишком не похож на его родной Каладан, и только жизнь здесь сложна, но и управление планетой. Теперь же эта планета стала центром Империи.
По такому случаю Арракин все-таки стали приводить в порядок. Активно возводился храм в честь Алии, и хотя его постройка была еще не завершена, уже угадывалось, что выглядеть он будет куда масштабнее других строений Арракина, не считая дворца. Дворец тоже старались преобразить, и к недовольству Пола, и Чани, хотя последняя и молчала, никто не прекратил разводить цветы. Наоборот, сочли это хоть каким-то украшением унылого пейзажа. Цветов было мало, но все-таки их можно было заметить, то тут, то там. На желтой земле они выделялись особенно четко.
Пол снял конденс-костюм и переоделся в то, что ему приготовили на этот вечер. Ничего вычурного, строгий темно-зеленый костюм, как дань Каладану и Атрейдесам. Отчего-то говорили, что темно-зеленый часто использовался в одеждах его семьи, потому что на Каладане много деревьев. Только теперь он не гармонировал с синими от меланжа глазами.
Во дворце тоже были фримены, те, кто хотел остаться в городе, или быть по ближе к Императору — тут каждый решал для себя сам: остаться в пустыне или быть здесь. Один из них, совсем молодой парень с синими глазами хотел сказать что-то, когда Пол вышел и направился в противоположную от Большого зала сторону, но смолчал.
До ужина еще оставалось время. Все говорили, что Пол должен был там быть, но никто — что с самого начала, выслушивая болтовню вновь прибывших. Там достаточно одной Алии, чтобы потешить общее любопытство: и их, и девочки, и Пола.
Пол вышел с территории дворца, остановить его никто не посмел. Поэтому он твердой походкой, не обращая внимания на провожающие взгляды, шел вперед, к недостроенному храму Алии.
Пол остановился. Казалось, что он был здесь один. В темноте лишь белели стены недостроенного храма. Но он повернул голову и проговорил, зная, что будет услышан.
— Барон, ваше присутствие на празднике обязательно. Почему вы все еще здесь?

Внутри Джун Хо медленно закипает злость. Она наполняет по капле его тело и душу, оседает горько где-то на кончике языка. Как будто бы яд этого места проник ему под кожу, поселился паразитом еще четыре года назад. В тот самый момент, когда детектив Хван задушил рабочего и сбросил его тело в залив, отправляя вместе с ним туда же свое служебное удостоверение, а сам переоделся в его костюм.

Будто бы вирус, прошедший период инкубации, и вот уже наконец-то жахнул по организму, полностью меняя человека. Джун Хо чувствует этот вирус, этот яд и свою злость. Хмуро смотрит на человека, которого когда-то называл своим старшим братом.
Он жаждал этой встречи и одновременно ее боялся. Не Ин Хо, конечно же, боялся.
Боялся этого взгляда, сказанных слов и своего возможного разочарования. Этот страх неизвестности был куда опаснее, тяжелее и невыносимее реальности в данную минуту. Хуже, чем весь спектр чувств, которые Джун Хо испытывает сейчас.

Как будто бы в этом темном коридоре перед запертой дверью они заодно. Будто бы заблудились где-то в лесу неподалеку от дома и теперь в темноте пытаются найти туда путь. В тепло, к свету, ко вкусному какао и пульгоги, приготовленном рукой матери. Домой, в безопасность и привычную обстановку.
Иногда Джун Хо кажется, что такое когда-то уже было.
Иногда он уверен, что подобное приключение ему приснилось в кошмарном сне. Возможно, прямо перед выпускными экзаменами и присягой. Или в армии? Черт его разберет. Было или не было — уже слишком много времени прошло.

Это чувство — всего лишь иллюзия, которую безжалостно режет реальность. Они вовсе не заодно. Его брат — преступник, который отвернулся от закона, от своей семьи и выбрал прислуживать толстосумам, которым не хватает развлечений. Вот как на самом деле обстоят дела.
Эти игры изменили Хван Ин Хо до неузнаваемости, и он перестал быть тем человеком, которого знал Джун Хо. Больше не старший брат, который взял на себя воспитание младшего, уважая при этом свою мачеху. Больше не любящий муж, всеми силами желающий помочь умирающей беременной супруге. Теперь-то он даже не приходит в поминальный зал на кладбище. Не был там ни разу за эти девять лет — цветы от самого Джун Хо, от мамы, но не от него.

Ин Хо даже предпочел не прощаться с ними. Он просто выбросил свою обычную жизнь и выбрал новую. Что же с ним случилось на этих играх? Что превратило старшего брата в подобного равнодушного ко всему ублюдка?
Джун Хо задавал себе подобный вопрос не раз с тех пор, как открыл глаза после комы. Прокручивал каждую секунду их недолгой встречи перед глазами. Анализировал взгляд, тон голоса, жесты и поджатые губы. В этом всем не было ответа, но детектив его отчаянно искал, мешая личные эмоции с профессиональной деформацией.

Ему казалось, что так будет лучше. Он снова найдет этот гребаный остров, а капитан Пак ему поможет. Джун Хо найдет брата и дорвется до всех ответов на вопросы, которые мучают его по ночам. Как всегда, все вышло совсем не так, как представлялось.

Хуже всего, что Ин Хо не умер внутри. Всего лишь изменился до неузнаваемости. Перед ним не его брат, не другой человек внутри вместо него. Перед ним все худшее, что было внутри Ин Хо, оно вылезло и вытеснило лучшее, даже несмотря на крупицы его прежнего.

Может быть, под личностью холодного и жестокого Фронтмена где-то еще спят остатки его старшего брата. Может быть, до него даже возможно достучаться.
Только вот Джун Хо понимает — у него это не получится. Нет сил, нет решимости, нет никакого желания это делать. Фантомное покалывание в области почки пытается напомнить ему про его цель, но детектив Хван лишь беспечно отмахивается. Кажется, он действительно устал и с него хватит.

— Не полагаю, — отзывается столь же холодным и равнодушным тоном, которым с ним разговаривает Фронтмен. Единственный комментарий, который Джун Хо оставляет на его слова про остров. Разумеется, за все эти годы, в которые существуют эти адские игры, кто-то мог пробираться и уже никогда не покидать это место. Такого человека могли застрелить и выбросить в пучину, как Ин Хо поступил с ним. Разве что стреляли более прицельно — прямо в лоб, чтобы уж наверняка. Возможно, его пускали на органы, как тех несчастных, кто не прошел игру.

Он окидывает Фронтмена тяжелым и мрачным взглядом. Почти ничего не выражая больше. Джун Хо прячет злость, разочарование и боль (да когда же ты уймешься уже, скотина?!) в самой глубине себя, позволяя себе оставаться спокойным. Пока что они заодно, им нужно покинуть комплекс до взрыва. Когда они окажутся на берегу, что будет тогда? Ин Хо закончит начатое четыре года назад и прикончит ненужного свидетеля? Джун Хо нейтрализует его, свяжет и отвезет в свой участок или любой ближайший?

У него серьезные проблемы с комиссаром, который не верит «бредням про остров». У его начальника те же самые проблемы из-за него. Пусть его увольнение переоформили в бессрочный отпуск, будет ли возможность восстановить все, что он сам похерил из-за своих поисков брата? Когда-то ему казалось, что это все того стоит.
Теперь же Джун Хо совсем в этом не уверен. К черту, будет смотреть по обстоятельствам. Начиная с этой же секунды.

— А ты себя считаешь невероятно умным? — он усмехается, кривая ухмылка ползет по лицу в сторону левого уха, но застывает где-то на середине щеки уродливой маской.
Больше Джун Хо ничего не говорит, но послушно отходит в сторону подальше от двери, наблюдая. Забавно, если у Фронтмена был способ открыть эту дверь с самого начала, зачем же был этот тест? Видимо, этот человек, что однажды еще его братом прибыл на эти игры, не может перестать в них играть ни единой минуты.

Джун Хо не спорит также и после открытия двери, лишь молча следует за человеком в черном плаще, отстраненно глядя ему в спину. Фронтмен сливается с обстановкой, но тусклый свет оранжевых фонарей очерчивает его фигуру. Когда-то Джун Хо без колебаний шел за братом, целиком и полностью ему доверяя. Даже теперь он не может прекратить за ним идти, но уже потому что альтернативы нет.
Джун Хо, возможно, был готов умереть и допускал такое развитие способностей, но теперь из принципа хочет выжить. Собрать свою разбитую на осколки жизнь. Склеить, как когда-то любимую чашку, и попробовать сделать пригодной для себя. Уже не будет как раньше, но, возможно, все когда-нибудь наладится. Лет, например, через десять.

Развилка приводит их к решетке, и Джун Хо буквально инстинктивно дергается назад, когда у него пытаются забрать винтовку.
— Не собираюсь, разумеется, — он снова позволяет себе посмотреть ему в глаза. Дерзко, с вызовом и так же мрачно, как и до этого. Джун Хо хотел бы добавить «Я же не убийца», но не собирается обманывать ни себя, ни этого человека. Он уже убил четверых людей, принес их в жертву своим идеалам и надеждам, а жертвы оказались не оправданы. Это его проблема, и ему потом с этим жить, но подумает об этом Джун Хо в более спокойной обстановке. И в одиночестве.

Поколебавшись, он вспоминает про свой револьвер, спрятанный во внутреннем кармане куртки, и все-таки прислонил винтовку к стене, прежде чем протиснуться сквозь прутья.

Свежий воздух после катакомб слегка кружит голову. Джун Хо с наслаждением вдыхает его вместе с капельками соленой влаги от залива. Где-то здесь есть пара шлюпок, на которых можно выбраться с острова. Где-то вдалеке слышны голоса — видимо, эвакуируется персонал, либо эти ВИП-гости. Не разобрать, корейская речь или английская. Джун Хо даже не старается это сделать.

— Зачем же ты ее тогда оставил? Чего ты этим хотел добиться? — злость, накрывшая Джун Хо, уже отступает, оставляя только усталую горечь. Как бы он ни старался, скрыть ее не получается. Она вырывается из его нутра и повисает между ними в воздухе, как грозовые облака в небе. — Я искал тебя все пять лет с тех пор, как ты пропал. Цеплялся за малейшую зацепку, за любой призрачный шанс. Я не строил иллюзий, что обязательно найду тебя живым и здоровым, пусть на это и надеялся.

Он замолкает всего на минуту, взвешивая все «за» и «против». Следующую фразу произнести все еще тяжело. Как будто бы, пока это не прозвучало вслух, еще есть шанс изменить реальность и сделать вид, все иначе. Оставить надежду на лучшее.
Хватит уже бегать от этого. Хватит позволять несказанному растягивать эту моральную пытку и отправлять его на дно.
— Я был готов к тому, что могу найти твои останки и подтверждение, что ты действительно мертв. Лучше бы так и было, — в самый последний момент голос предательски дрогнул, наполняясь горечью все сильнее.

Энтони безрадостно всматривается в темно — янтарного цвета жидкость, покручивая в руке простенький стакан. Хотелось бы считать, что вместо глэнкерн он получил более обыденный рокс, но, черт подери — это просто обычный тонкостенный дешевый стакан!
Ладно...
Как будто он и правда думал, что на кухне этого мужлана есть то, что он запросил. Хорошо, что не приходится хлебать вискарь прямо из горла, передавая друг другу бутылку. В конце концов это была, можно сказать, что насмешка, желание поддеть и поглазеть, как хозяин дома начнет тихонько раздражаться.

Однако, не случилось.
Стирать самодовольные улыбки с чужих рож, эта псина умеет профессионально и не только физически, но и словом.

Первый глоток из чужого стакана Тони провожает понимающим взглядом.
То, насколько Хоукер по жизни в целом и конкретно сегодня заебался, видно с первого на него взгляда. Так что, никакого осуждения. А вот от бубнежа о том, что никаких де развлечений на его территории, веет явной озлобленностью, а дослушав фразу до конца,  Тони и вовсе удивленно вскидывает брови.
По его мнению — город очень даже хорош, даже куда лучше Нью — Йорка в некоторых моментах, а с позиции максимально приближенного к боссу мафии личного телохранителя — так и вовсе. Тут очень хочется в очередной раз съязвить, но мужчина помнит, что уже пообещал сам себе, больше этого не делать.

— Я люблю этот сраный город.

Свою порцию блондин отпивает небольшим глотком, перекатывает из -за одной щеки за другую, лишь потом проглатывает и смакует послевкусие.
Виски хорош! Хозяин явно не пожалел для не самого желанного гостя своих дорогих запасов. Хотя, наверняка, гостей тут не бывает в принципе.

... Со стола на него летит все, что ни попадя, а сам стол кажется слишком высоким. С противоположной стороны на него глядит его же разъяренная рожа.

— Не может быть, что это моя такая! - невпопад выдает Энджел и тянется к знакомому лицу, пощупать. — Лапы! - в поле зрения попадает своя конечность. — Когти!!  — в хриплом голосе начинает проскакивать тень истерики. Лапа мгновенно отдергивается, ведь теперь уже не так интересует почему Энджел Даст сидит напротив, как то, почему Энджел Даст, вообще — то не он сам!

— Аааыыы...! — из горла вырывается только нечто невнятное, полное ужаса и сожаления, когда, Эндж судорожно ощупывает и осматривает везде, где может достать, новое тело. Ну, как — новое? Со стороны оно ему отлично знакомо. Эта пушистая разномастная шкура принадлежит Хаску, вообще — то.

Завершив знакомство с новым собой, Даст понимает, что по сути то, на его вкус, хороши тут только крылья. Ну, хвост еще, может быть.
Хочется орать.
Очень.
Вместо этого, новоявленный котик откидывается вдруг на спинку дивана и начинает заливисто хохотать. Как выглядит со стороны ржущий во все горло «Хаск» можно увидеть впервые.

— Ты расслабься, Хаски! Я вчера кинул в бутылку такую маааленькую таблеточку. - когтистая лапа поднимается, чтоб показать собеседнику, примерный размер лакомства — Желтенькую. Продавец уверял, что будет просто феерия! —  паучок продолжает еще немного похихикивать — Как отпустит — возьму еще. Глюки как живые! Смотри, у меня хвост есть! - свободной лапой Эндж вытягивает из -за спины длинный хвост с яркой кисточкой и демонстрирует Хаску, как нечто, чего тот никогда не видел. — Огонь, правда?

Все таки, кошачье тело — это еще ничего. Вот если бы он пил эту дурь с Валом... Эти красные глазки и плешивая башка...