[indent] - Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
[indent]Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
[indent]Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
[indent]А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
[indent]Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
[indent]Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

[indent] - Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

[indent] - Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
[indent]Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
[indent]Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
[indent]А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
[indent]Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
[indent]Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

[indent] - Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

Фрагменты:

Харуно привела себя в чувства, болезненно надкусив губу, чтобы вернуть себе ясность ума. Куноичи не могла сейчас думать обо всех. Она концентрировалась на том, что происходило здесь и сейчас, и эта сосредоточенность сыграла злую шутку. Разговор Цунаде и неизвестного врага она услышала отчётливо, и этого было достаточно, чтобы руки куноичи задрожали, нависнув над грудной клеткой Неджи. Злость. Беззащитные? Эти Акацки? Что за чушь говорит этот человек? Но дальше прозвучали слова, перекрывшие всё негодование. Истина о том, кем Наруто был для деревни все эти годы. Да, Сакура знала значение слова «джинчурики», но не знала, что это касалось и Наруто. Цунаде когда-то объяснила термин, но умолчала главное. Причину особенности Узумаки, даже предполагаемую причину, почему он отправился в двухлетнее путешествие с Джирайей.

Всё происходящее приняло гнетущий оборот. Куноичи осознала не только то, что узнала, но и то, в какую опасность втянула его сама. Зная бы Харуно всё заранее, не позволила бы Наруто прийти прямо в руки Акацки. Ведь именно за ним они и явились. Наверняка и в Страну Ветра прибыли по той же причине. Всё это осознание стянулось в тугой узел, и развязать его было невозможно простыми словами вроде «всё обойдётся». Сакура сдержалась, зло цыкнув, и тень легла на её зелёные глаза. Страх за товарища, осознание слишком большой истины, всё смешалось в бушующую смесь не самых приятных чувств. Даже пугающих её саму чувств.

Тишина. Сакура погрузилась в состояние, которого раньше не знала, и её техника едва не сорвалась, стоило куноичи позволить уйти мысли дальше. Она подняла взгляд, переполненный жгучей болью, к Цунаде. В памяти вспыхнули слова Неизвестного об оружии… и тут же из чертога разума поднялось одно из самых болезненных воспоминаний Сакуры.

Слова Забузы, обращённые к Хаку:

«Он всего лишь инструмент»

Погружённая в мысли, Сакура почти перестала замечать, что происходит вокруг. Голова наклонилась вниз, и её взгляд, сосредоточенный, но опустевший, был прикован к центру лучащейся чакры.

Невидимая сила ударила по всем вокруг, а те, кто оказался в эпицентре, пострадали сильнее всего. Наступила гробовая тишина. Ни взрывов, ни голосов. И через десять секунд деревню накрыла волна криков боли, слёз и отчаяния. Голосов было так много, что казалось, что они доносятся прямо из головы. Не в силах сдержаться, на глаза Сакуры накатываются горькие слезы. Предательски заболело в переносице, куноичи резко закрыла зелёные глаза, чувствуя, как крупные капли скользнули к шее. Когда распахнула их снова, перед ней клубился густой дым. Он застилал собой почти всю деревню, а огонь окрашивал его в рыжий, почти красный оттенок, поднимаясь к небу и растворяясь в ночной тьме.

— Р.. Ребята, — голос предательски дрогнул. Информация Рикена накладывалась на увиденное. Куноичи сразу сосознала страшную истину: удар пришёлся именно по тому месту, о котором говорил Хьюга.

Наруто не стал впадать в ступор и предпочёл шоку — сопротивление. Он действовал инстинктивно, игнорируя здравый смысл, потому ринулся на выручку столь вероломно. Сакура же ещё какое-то время не могла избавиться от парализовавшего её чувства страха, того самого связывающего тебя по ногам и рукам ужаса. Взгляд её зависает на клубе дыма и бросившегося на помощь товарищам Наруто, стремительно отдаляющегося от неё. Снова он уходил, снова рисковал собой, снова брал на себя всё бремя команды номер семь, вбирал в себя всю боль деревни. А Сакура снова смотрела ему в вслед, не способная сделать шаг.

Это осознание поднимает со дна злость… На себя, на свою беспомощность, на свои слёзы и бессмысленную жертвенность. Куноичи злобно оскалилась, чувствуя, как челюсть смыкается до хруста, ощущает, как вена у виска болезненно пульсирует, как нефильтрованная, первобытная злоба поднимается с самых низов её души. Рука вновь сжалась в кулак, тело охватил невероятный жар от переполняемых куноичи чувств.

«Проклятые Акацки» — пронеслось в ее голове, внутренний голос звучал громче страха, громче биения девичьего сердца, готового вырваться из груди. Злость возвращает ей мнимый контроль, но даже этого хватает, чтобы отбросить страх. Она обернулась, наконец приходя в себя, и попыталась хоть немного сориентироваться в хаосе, который окружал троицу.

(У меня пока нет постов за Дорана, но как только появится, обновлю и вставлю сюда, а пока пусть будет этот)

Гладиаторские бои на Гьеди Прайм — часть традиции, их культуры и развлечение для гостей. Все показательное, исход фактически предопределен заранее. Даже несмотря на это, Фейд-Раута не позволяет себе сражаться спустя рукава. Он прекрасно понимает, чем все кончится. Разве есть шанс у раба, одурманенного эллакой, победить племянника барона — тренированного, в своем ясном уме, да еще и со всех сторон окруженного не только ценными уроками, но и самым лучшим?

Фейд-Раута уже не строит иллюзий. Старый кретин хоть и тратит на его содержание баснословную сумму солари, нанимает ему лучших учителей и тщательно следит, чтобы во время такого представления Фейд-Рауте не угрожала серьезная опасность, но придется ждать долго, чтобы занять его место.
Ничего, главное, чему научился на-барон — это терпение. Возможность не торопиться, наблюдать, делать выводы и собирать в своей голове ценную информацию. Дядя гордится им, будто бы ценным трофеем.
Никакого «смотрите, какой у меня замечательный, умный, красивый и талантливый племянник!».
Не это, не такими словами.
Все иначе.
«Смотрите, сколько усилий я приложил, чтобы вырастить своего драгоценного Фейда-Рауту!».

Перед никчемными дальними родственниками он хвастается вовсе не им, он хвастается собой, используя его. Фейд-Раута злится, хочет наказать его за такое самолюбование, но пока у него нет возможности. Дядя хитер, несмотря на то, с удовольствием на праздниках хлещет вино и жрет деликатесы как не в себя. Дядя наблюдателен и знает все, что происходит в его резиденции, несмотря на то, что вечерами запирается в своей комнате, чтобы очередной красивый мальчик, купленный на невольничьем рынке, его ублажал.
Фейд-Раута готов поклясться, что даже несмотря на плотно закрытую дверь, не пропускающей звуки, сквозь щели сквозит дым от благовоний с мерзким приторным запахом, расползаясь по всей резиденции не хуже самого отвратительного яда.

Фейд-Раута набрался терпения и подыгрывает дяде. Вежливо улыбается и любезен, представляя, с каким удовольствием отравленным кинжалом вырезает из его жирной туши все гравипоплавки — один за другим, а потом смотрит, как эта туша падает с грохотом на пол и барон корчится от яда, что успевает впитаться в его кожу.
Какая жалость, что это всего лишь мечты!
«Пока что», — напоминает себе младший Харконнен, уверенным шагом выходя на арену.

Раб уже его ждет, и на-барон касается колеса регулятора мощности щита. Он включен и гудит, напоминая Фейд-Рауте, что он относительно в безопасности. У раба только его половина. Кожа блестит оранжевым цветом в лучах их тусклого солнца. Дополнительный свет дают прожекторы вдоль арены.
Этим охочим до зрелищ гостям должно быть все идеально видно, так?

Фейд-Раута бросает беглый взгляд в главную ложу. Дядя уже восседает на своем месте. Между его губ, что расползлись в довольной и благосклонной улыбке, зажат тонкий мундштук курительной трубки.
Питер стоит за его правым плечом, щурит свои непроницаемо-синие глаза и поджимает красные губы. Звук гонга возвещает о начале боя.

Противник, одурманенный наркотиками, кидается на него моментально, но Фейд-Раута ловко ускользает от первой атаки. Хорошо сложенный мужчина, давно уже немолод. О нем говорили, что победил многих, в том числе и сегодня. Часто на арену выпускают рабов драться между собой. Даже без наркотиков. Каждый из них сражается за свою жизнь. Исключений нет — или ты покинешь арену сам в качестве победителя, или тебя вынесут вперед ногами.

Фейд-Раута слышит неистовый рев толпы и снова думает — этим все равно, кого унесут. Если бы погиб он, они были бы рады ничуть не меньше. Каждый хочет подняться по иерархической лестнице, вдруг бы барон назначил другого наследника? Его полубрат, отец Фейд-Рауты и Глоссу, уже давно мертв, других братьев не имеется. Глоссу не годится на роль наследника, барон Владимир Харконнен выбрал младшего.

Бой не слишком продолжительный, но достаточно зрелищный. Подойти к рабу не так легко, не говоря уж о том, чтобы проникнуть под щит кинжалом.
Фейд-Раута чудом уходит от двух атак — одна громко разбивается о щит, а вторая… Он ощущает легкий укол в районе плеча. Интересный финт. Быстрый удар, чтобы отвлечь, и в то же время медленный, чтобы задеть.
Сколько же дали ему эллаки? Меньше, чем обычно? Или этот мужчина уже привык к той дозе и никто не додумался ее увеличить?
Фейд-Рауту охватывает азарт. Бой обещает быть не таким скучным, как обычно.

Еще несколько движений, заставить его открыться незащищенной стороной. Рука с длинным кинжалом лежит вперед, почти касается оранжевой кожи, но раб уворачивается… Не подозревается, что левая рука на-барона уже проникла под щит. Фейд-Раута оставляет на нем легкую царапину, а затем прыжками отходит назад, не опуская оружия.

Десять. Мужчина снова несется на него, Фейд-Раута резво прыгает в сторону.
Девять. Он разворачивается, уже не так быстр, яд начинает действовать.
Восемь. Еще один шаг назад, и уголок губ поднимается в довольной улыбке.
Семь. Еще один рывок, но Фейд-Раута на этот раз блокирует удар кинжалом в правой руке, краем глаза следя за чужой левой.
Шесть. Снова резкий прыжок назад.
Пять. Дыхание предательски сбивается.
Четыре. Эта секунда, чтобы тыльной стороной ладони утереть пот со лба, он оседает на кожаной черной перчатке.
Три. Бежать у раба уже не выходит, он делает несколько шагов к нему.
Две. Остается только молча наблюдать.
Один. Раб падает с грохотом прямо на пол арены, взметнув вокруг себя желтоватый песок.

Фейд-Раута смотрит, как он корчится в агонии. Глаза закатываются, на губах выступает пена. Трибуны скандируют одно-единственное слово — «Добей! Добей! Добей!».

Он оглядывает их. Множество лиц, что с такого расстояния кажутся одинаковыми. Идентичные рты, изуродованные контуром криков, идентичные пьяные глаза, идентичные красные от возбуждения морды… Люди в большинстве своем теряют индивидуальность, стоит им сбиться в подобное глупое стадо с примитивными инстинктами и желаниями.

На-барон поворачивается к воротам и видит ту девушку, что помогала ему с кинжалами до выхода на арену. Видит ее взгляд, выражение лица, но та смотрит не на него, а на поверженного раба. Яд все сильнее расползается по его организму, кожа из оранжевой становится синей. Фейд-Раута мог бы дальше наблюдать, прежде чем дать толпе то, о чем они так просят с трибун. Оценить все побочные эффекты яда, запомнить, громко комментировать — самая интересная часть боя, в отличие от него самого, непредсказуемая. Эта смесь — новая, Фейд-Раута не знает еще всех эффектов, но…
Что-то в ее выражении лица заставляет его передумать. Девчонка кажется куда сложнее, интереснее и загадочнее, чем ему казалось. Она сообразительная и, возможно, хитра. Она может ему пригодиться.

Дальше он не колеблется, уверенным шагом подходит к гладиатору, садится на корточки и длинный кинжал с силой вонзает в грудь, прямо в сердце. Раб перестает дергаться и затихает, теперь уже навсегда.
Фейд-Раута снова встает, поднимает руки с кинжалами вверх, обозначая свою победу. Теперь, когда с церемониями покончено, он резко разворачивается и идет к дверям, где застыла фигурка Нерии Корр.
— Понравилось представление? — без каких-либо эмоций в голосе, внимательно на нее смотрит. «Да, я велел тебе никуда не уходить, но не запрещал выглядывать и смотреть», — говорит взгляд на-барона. Приказам девчонка следовать умеет, но и думать — тоже. Ценный ресурс, который стоит привлечь на свою сторону.
— Идем внутрь, продолжим наш разговор, — но сначала пусть осмотрят его царапину. На всякий случай. Она побаливает, пусть и не критично.

Июль. Середина лета. На улицах летающего наукограда, где находился научный комплекс «Челомей», расположенный на летающей платформе «Икар», царила духота. Виктор не любил жару, во всяком случае — не в городе, а в деревне, где он мог бы сходить на речку, умыться прохладной водой из колодца или просто присесть в тени дерева, пока по бумаге бы порхал карандаш, создавая эскиз очередного будущего робота, который потом перенесется в его лабораторию и команда приступит к воплощению мысли в жизнь. В деревне жара хотя бы настоящая, а не то, что здесь — парник, искусственный, идущий от асфальта и каменного мешка, называемого наукоградом. Но увы, сейчас отдых был также недосягаем, как и будущая свободная жизнь. Судя по тому, что Сеченов планировал и спустил приказ о разработке нейросети «Коллектив 2.0», их ждало будущее в цифровом рабстве, под эгидой просвещения, что несла бы эта разработка в массы.

Почти сразу Виктора насторожили некоторые тезисы, и ключевые функции, которыми должно было обладать это новое «детище» Сеченова — команде предлагалось разработать объединение людей и роботов в общее сознание, кроме того, для разграничивания прав в новой сети предполагалось также создать некие коннекторы, которые бы делали обладателя невидимым для остальных. Чисто технически, разумеется. И если ранее, молодой специалист, получивший такую высокую должность о которой мечтал каждый в Советском Союзе, боготворил Сеченова, подобно тому, как его коллега в смежном отделе, Лариса Филатова, почти боготворила профессора Харитона Захарова, входившего в золотую Сеченовскую когорту, то первым звоночком для него стало то, что в гражданских роботов, которых он же и разработал, требовали тайно от общественности встраивать боевой режим. Роботы должны были уметь вести рукопашный бой, а уж о том, что машина будет обладать силой в разы превышающую человеческую, знал каждый инженер, вынужденный подчиниться странной прихоти руководства.

Мало-по-малу, вокруг талантливого молодого инженера собралась небольшая группа людей, которые считали, что Сеченов ведет страну к неминуемому всеобщему рабству. Конечно, поначалу все опасения среди сплотившейся команды выдавались крайне завуалировано, ведь случись чего — и каждого из них объявят предателем Родины, и приставят к стенке, чтобы пустить пулю в затылок. Или, чего хуже — отправят на опыты, тестировать Лимбо на себе. Ведь только через Лимбо, по осторожным слухам от Ларисы, нервно теребившей краешек халата во время визита в их инженерку, пока можно было заставить людей делать то, что хотят высшие руководства. Петров лишь кусал губу и усиленно думал, как они могут остановить Сеченова, ведь прийти на ковер к начальству и сказать о том, что он ошибается — на смех поднимут! И, именно в таких долгих и тихих перешептываниях за созданием очередного робота с боевым режимом встроенным в алгоритмы по-умолчанию, родилась безумная идея.

12 июля была назначена выставка достижений Советского Союза в области робототехники, на которую обязали привезти как более распространенных ВОВ-А6 и РАФ-9 (ласково называемых в народе Рафиками),а также более узкоспециализированные модели — БР-1(более известную как БУРАВ) и НА-Т256 (Наташу). Конечно, туда хотели добавить еще и ЕЖХ-7, но в последний момент выяснилось, что она не поместится в помещение, предполагаемое для выставки. Пожалуй, если предполагаемых организаторов это и расстроило, то Виктору позволило выдохнуть с облегчением — в его безумной затее этот горнопроходческий робот мог стать непредсказуемой переменной.

Жара плавила асфальт, и даже то, что Икар безмятежно парил под солнцем, не спасало от маленьких капелек пота, что собрались под воротником накрахмаленной рубашки. Виктор обреченно выдохнул — хотелось сейчас бросить все и уехать в деревню. Ну, или хотя бы трусливо сбежать, прихватив Нечаева в охапку, скрыться от законов, запрещающих открыто целовать эти невероятные губы и ворчать на щетину, что приятно кололась. Но умом он прекрасно понимал, что даже если они сбегут (а червячок сомнения в голове противно так ехидным голоском заявлял, что капитан Нечаев скорее сдаст его, узнав о планах, чем согласится бежать), они не смогут быть в безопасности вечно — Сеченов все равно запустит Коллектив 2.0 и у него будут глаза и уши повсюду, а потому вернуть беглецов не составит никакого труда. Поэтому, подавив очередной тяжелый вздох и выискивая Сергея в толпе глазами, Виктор нервно облизал губы — сегодня они с командой переступали очень тонкую грань и все могло пойти не так. Конечно, каждый из команды знал свою роль в уготованном мероприятии, и точное время, когда нужно будет осуществить их план, только нервов Виктора это не отменяло.

Сквозь шум от галдящих пионеров, которых журила усталая девушка, очевидно, также непереносящая жару, над ухом послышался знакомый голос и нежная ладонь Ларисы тронула плечо:

— Игорь готов, все пройдет хорошо, не волнуйся.
— Знаю. Но волнуюсь, — честно отозвался молодой человек, играя на публику, и чуть повышая голос, чтобы не дай бог, их не заподозрили суровые бугаи, призванные охранять выставку, добавил — Привет, милая. Жарко сегодня, а? Паримся тут как в парнике, а все во имя науки.

Повернувшись и легко поцеловав запястье Филатовой, он лишь легонько, едва заметно кивнул, уже вперив взгляд за тех, кто появился в дверях и чувствуя как в животе все сплетается в тугой горячий комок ревности. Нечаев шел с Блесной (называть эту девушку по имени Виктор не хотел упрямо, будучи уверенным в том, что она хочет увести ЕГО Сергея), обнимая легко девушку за талию, и они о чем-то весело шептались между собой и с Алисой, лаборанткой из его отдела, посвященной в план. Среди всей этой безликой серой массы только Сергей выглядел единственным цветным пятном и по-настоящему живым, был его якорем, и чем ближе он был к Виктору — тем прочнее он чувствовал те нити, что удерживают его в реальности, на этой земле. Но вот, Блесна сжала руку мужчины, а внутри у Витора все словно стянули в один тугой узел, лишающий дыхания, отзывающийся набатом в голове. Ее пальцы были чужими — они касались того, что ей не принадлежит, они были подобны грязи, что пачкала собой идеально белую рубашку. Хотелось приказать Наташе  отбросить эту наглую пиявку от Нечаева, только одно слово и робот исполнит все, что Виктор пожелает, все, на что у него самого бы никогда не хватило духу. Алиса сидела на протянутой руке НА-Т256, так легко качая ногами, словно забыв о том, как легко этот робот может одним ударом переломить ее хребет. Петров сморгнул вставшую перед глазами непрошенную кровавую сцену и выдавил вежливую улыбку.

— Капитан Нечаев, рад Вас видеть. И вас, товарищ Муравьева. — на имени Екатерины его голос едва заметно обдал девушку холодком, впрочем та ничего не заметила, восторженно осматривая грузную НАТАШУ. Вздохнув тяжело, ощущая себя как в цирке, но перед этим успев обжечь Плутония горячим взглядом, в котором ревность просто клокотала, Виктор поднял датапад к груди и чуть махнул рукой, отдавая роботу приказ:

— Наташа, вторую руку, пожалуйста.

Что ж, если Блесна так хочет покататься на роботе, пожалуй, он это ей осуществит, если только она отлипнет от Сергея. Он мог приказать Наташе стряхнуть эту самозванку как пушинку, и притворно вздохнуть, ссылаясь на неосторожность девушки... Ха. Неосторожность. Чтобы член элитного отряда «Аргентум» — и был таким? Тут скорее, поверишь в Рафика-балерину. А все ведь почему? Да потому, что она лезет туда, где ее быть не должно. Рядом с ним ЕГО место, а она думает, что сможет его своровать? Не выйдет. Он не отдаст капитана этой дряни.

Книга в его руках — всего лишь бульварное развлекательное чтиво. Благо, не для юных английских дев, прикрывающих ключицы застегнутым наглухо воротом, собирающих волосы в пучок и скромно опускающих взгляды при виде мужчины. Так принято женщинам вести себя в этой стране пуританства. Прятать свою красоту за слоями одежды, а не подчеркивать ее дорогим шелком сари.
Женщины из рода Басу порой не знают слова «скромность». Видия предпочитает более скромный фасон (как и мама когда-то), но не гнушается распустить или красиво уложить волосы, расправить плечи и дерзко смотреть прямо в глаза любому мужчине.

Радхика пошла в нее — наряды старшей племянницы тоже не отличаются излишней открытостью, а в последнее время та и вовсе прячет подозрительной еще до свадьбы растущий живот. Не потому что ей стыдно за эту беременность, все дело в отце еще нерожденной девочки… Девочки ли? Насколько будет милостива Богиня после случившегося запрещенного союза? Насколько довольна Махакали столь стремительному началу Кали-юги — союз Басу и Дубей как будто бы первый толчок.

Союз, которому нельзя было случиться еще минимум лет пятьдесят, но глупые влюбленные идиоты решили, что им закон не писан.
Точнее, идиот там только один. Вскружил девчонке голову, заставив забыть о своем долге. А сам под ручку с сестренкой Камала ходит. Маленькая, наивная Амрита сменила золотые сари на красные и светится от счастья — будущая госпожа Дубей, как-никак. Смотрит на Раджа влюбленными глазами, полностью игнорирует то, что в глазах ее жениха нет ответных чувств.

Доран старается поменьше сталкиваться с Раджем Дубеем лицом к лицу — при виде его беспристрастной смазливой мордашки так и чешутся кулаки.
Жаль, жаль! Ему самому, как члену первой в Дюжине семьи и с подобной репутацией, многое простительно. Однако, едва ли в этом списке закроют глаза на разбитый нос махараджа. Не говоря уж о том, как бросит это тень на его девочек и — особенно — на племянницу.
Один плюс в этой нелепой поездке — есть время успокоиться и взять себя в руки, пока чей-то блудливый член не оказался отдельно от тела.

Если со старшими наследницами все ясно, как и с их статусом, то Сарасвати пользуется всеми преимуществами своего положения. Оголяет плечи, живот, питает слабость к полупрозрачным лиловым тканям. Подчеркивает свою распустившуюся красоту всеми способами. На такой, как его младшая племянница, отдыхает глаз. Доран гордится ее красотой, своеволием и решительным характером. Асур с ней, со служанкой. У Сарасвати наверняка была причина ее убить — хотя бы напоминание о том, как Дивия искала служанку в мужском крыле его дома, потому что она подслушала разговор.
После новостей от Видии стало ясно, какой именно.

Английские женщины совсем не такие. Скромные, забитые, тихие. Только вот знает Доран, что все это — сраная ширма. Такие леди покупают те самые вульгарные романы, прячут их под подушкой, а по ночам их тонкие девичьи пальцы прячутся в нижнем белье, заставляя своих владелиц кусать губы, чтобы сдержать стоны. Они хотят мужчин ничуть не меньше, чем шлюхи из Сохо.

Эта повесть в его руках — такая же низкопробная литература, как и все те романы. Развлекательное чтиво без претензий на глубокую мысль. Почитать детектив, впрочем, достаточно приятно. Доран не без удовольствия погрузился и в сюжет, и в отношения между двумя главными героями. Детектив и врач, которые вынуждены делить одну квартиру на троих. Сдержанные английские джентльмены, ха! Было бы куда интереснее, если бы один из них был ворчливым и недовольным жизнью слишком активно, а второй не знал бы слова «такт». Были бы куда более живые и интересные герои, которым приходится уживаться друг с другом. Потом бы поняли, что нет ничего эффективнее их работы.
Но англичане всегда казались Дорану скучными, поэтому чего тут еще ожидать?

В момент, когда Басу дочитывает последний абзац, дверь библиотеки открывается — он здесь уже не один. Доран не утруждает себя даже повернуть голову, пока взгляд не цепляется за последние слова на странице. Одновременно с этим — ровный, лишенный эмоций голос. Чистый английский, не слишком хорошо знакомый тембр.
Надо же.

Еще пара секунд — дочитать, а затем он все же удостаивает своим вниманием хозяина особняка. Поднимает голову, встречается с ним взглядом. Нахально усмехается, прежде чем заговорить.
— А вы уже забыли, лорд де Клер? То, что вы нам сказали, едва экипаж привез всю делегацию во главе с вами в эту глушь? Обнажили свое гостеприимство, велели чувствовать себя как дома. Я всего лишь веду себя в тех границах, которые вы обозначали, — Палач не сводит взгляд с его застывшего в спокойной маске лица, в противовес глядит дерзко и с вызовом. Уголок рта изгибается в вальяжной ухмылке.
Доран даже не думает менять позы. Однако, бережно закрывает книгу и осторожно кладет ее на стол — подальше от края и подноса. Чтобы не уронить случайно и, тем более, не испачкать. Книга же не виновата, что у нее настолько пресный и противный хозяин.

Огонь от камина все еще приятно греет ступни, а спине комфортно на двух подушках. Доран замечает взгляд генерал-губернатора в сторону подлокотников, стоит слегка все же пошевелиться. Уже не лежать, а принять положение, похожее на сидячее. Ничего удивительного, мебель скрипит, не привыкшая к такому обращению. Дерево плотное, едва ли Басу настолько силен, чтобы вслед за скрипом послышался деревянный и жалобный треск.
— Не переживайте вы так за свою драгоценную скамью. Я ломаю мебель только в двух ситуациях, а нынешняя от них очень далека, — Басу слегка закатывает глаза, а потом снова задерживает взгляд на лорде. — Я не голоден.

Даже не лжет. Почти. Есть ему правда не хочется, а про ужин он забыл, увлекшись чтением. К счастью, досуг оказался действенным — с книгой в руках Доран забыл про ветер во всех щелях. Про то, где он сейчас находится и по какой причине. Про то, как дискомфортно в непривычной и противной ему стране.
Не вспоминает об этом и сейчас, сосредоточив на хозяине особняка все свое внимание.

У них не было возможности пообщаться лично. Вот так, с глазу на глаз и без лишних свидетелей. Доран не сомневается, что де Клер вел переговоры с его сестрой, с этим незрелым придурком — Раджем. С драгоценной госпожой, разумеется. С Камалом. Едва ли доводилось продолжительно беседовать ему с Сарасвати, да и двум брахманам точно сказать ему нечего.
Однако, Доран не так давно приехал из Клифаграми, чтобы увидеть лично нового прихвостня королевы-старухи, которая родила детей, очевидно, от их религиозного Святого Духа.
Они с де Клером в лучшем случае перебросились, дай Богиня, пятью ничего не значащими фразами. В своих письмах Видия и Камал ему рассказывали про генерал-губернатора, но едва ли это заменит самое настоящее живое общение с одной из главных новостей за последние пять лет, верно?

Теперь он заинтригован.
Лорд де Клер представляет собой портрет типичного англичанина. Закрытый за семью печатями, кучей слоев унылой одежды и пресной мордой. Сдержанный, до омерзения спокойный в любой ситуации. Выбрал себе одну из самых завидных невест в Бенгалии, а когда та умерла у него на руках — ни слезинки не проронил. Ничего в нем не дрогнуло…

Однако же, Доран Басу не привык недооценивать своих врагов. Что-то да скрыто за этим всем. Его охватывает азарт — какие же грязные тайны и темные уголки души прячет лорд Кристиан де Клер? Что способно выбить его из равновесия, выпустить все это дерьмо наружу?
Пожалуй, на время пребывания в Англии у Басу нашлось еще одно развлечение. Куда интереснее, чем вся эта библиотека вместе взятая.

Цепкий, проникающий в душу взгляд скользит по де Клеру снизу вверх. Вопреки обыкновению, лорд выглядит достаточно домашним. Обычные черные брюки, свободная белая рубашка… Доран смотрит, как тот роется среди полок, и взгляд останавливается на ключицах, выглядывающих из-за ворота на завязках. Идеальная линия среди белоснежной кожи, а тонкая ткань.
Басу усмехается. Кажется, впервые в жизни не угадал. Он был уверен, что лорд де Клер — тощий, жилистый под слоями своей строгой одежды. Однако же, свободные волны ткани ложатся на его торс, скользят по нему и местами натягиваются при каждом движении. Недвусмысленно очерчивая мускулатуру под собой.
Ухмылка Дорана становится шире. Оказывается, этот ледяной сухарь неплохо сложен для мужчины своего происхождения.

— Раз уж мы оба здесь, я задам вам вопрос, — Палач первым нарушает повисшее в этой комнате напряженное молчание. Словно воздух, замирающий перед грозой и наполняющийся электричеством. — Почему вы настояли на том, чтобы я поехал с вами? Вы ведь утверждали, что госпоже Шарма здесь ничего не угрожает. Считаете, что Архат недостаточно хороший воин? Значит, вы мало изучали информацию о семьях Дюжины.
Вызов в голосе Доран даже не пытается потрудиться скрыть. Напротив, подчеркивает и выделяет. Бросает упрек ему в спину — как мало вы знаете о «своей» колонии, господин генерал-губернатор. Вопиющая ошибка.
Давай, де Клер. Удиви. Способен ведь, правда?

С самого утра дом пропах сандалом и дхупом — так начиналась подготовка к Дурга-пудже. Празднику, который должен был принести ощущение защищенности и покоя, напомнить, что Мать рядом и что под ее взглядом ничто дурное не случится.

Но Девия проснулась с четким, тревожным знанием: сегодня что-то пойдет не так. Предчувствие — липкое и настойчивое — преследовало ее весь день, будто тень, легшая на порог еще до рассвета. Оно не уходило ни после омовения, ни тогда, когда порог ее дома пересек Доран Басу, чтобы переговорить с господином Рай.

«Казалось бы, поместье Шарма сейчас — самое защищенное место», — иронично думала она, провожая взглядом господина Басу, — «но даже присутствие двух искусных воинов не сможет уберечь меня».

В голове моментально вспыхнули предостережения от Рэйтана и Рама. Махадева Рита-Шива и брахман были твердо  уверены в том, что Деви простится с жизнью, и, безусловно, ей стоило бы принять свою судьбу достойно. Вопреки собственным переживаниям, драгоценная госпожа не роптала на Темную мать за ее решение забрать свое дитя и вернуть в сансару. Но и смирения ей не хватало.

Девия хотела жить.
И готова хвататься за любую возможность выжить.

Одна из таких возможностей словно по великой удаче оказалась в ее руках — благодаря милости Дорана Басу, который решил передать дому Шарма вещь, которая стала для Деви чуть ли не реликвией — кханду ее брата Кайраса.

Сначала драгоценная госпожа не поверила своим глазам, сжимая в тонких пальцах увесистый меч брата. Когда началась бойня в Горной резиденции, она попрощалась не только с братом, но и с его вещами — с теми немногими напоминаниями о нем, что хранили тепло, с которым Кайрас относился к ней.

А теперь с легкой руки Дорана Басу…

…у нее оказалось напоминание о силе и смелости Кая, о его отваге и готовности умереть не только за сестру, но и за любого представителя дюжины.

К горлу подступил ком. Девия попыталась его сглотнуть, но от этих попыток становилось только хуже. Воздуха не хватало; она жадно ловила его ртом и невольно ослабила хватку — настолько, что кханда едва не выскользнула из рук. Подсуетившись, одной рукой она перехватила оружие снизу и прижала к груди, как самое дорогое в мире сокровище.

Если бы у Шарма спросили, что она готова отдать за любую вещь Кайраса, она бы без оглядки перечислила все шахты и рудники, которыми владела их семья, особняк, прислугу.
Все, что у нее было.
Лишь бы сохранить частичку его.

«Ты всегда был строг, но справедлив. Пытался дать мне самое лучшее, даже отправил учиться вдали от дома — хоть и переживал. Жаль, что я поздно это оценила».

Не было и дня, чтобы Девия перед сном не вспоминала разговоры с Кайрасом — и теплые, почти домашние, и строгие, полные наставлений. Он очень хотел, чтобы его сестра удачно вышла замуж. Он хотел процветания дюжины и всей Бенгалии. Но Темная Мать решила, что ему пора вернуться в Сансару.

— Благодарю вас, господин Басу, — едва слышно произнесла Девия, аккуратно огладив пальцами навершие.
Она не знала, как распорядиться этим даром: приказать прислуге привести кханду в надлежащий вид и хранить дома, подобно трофею, или — быть может — попытаться стать воительницей, подобно Махакали, и освоить искусство боя.
Мысли путались. Глава дома стояла на перепутье, не понимая, какой путь выбрать.

«В последнее время я все явственнее ощущала опасность. Может быть, стоит обратиться к господину Басу за помощью?»

Так Девия могла бы сохранить кханду не как реликвию, а как инструмент — тот, что позволил бы обеспечить собственную безопасность.

«В конце концов, Архат не всегда будет рядом», — эта мысль прозвучала в голове набатом. Подручный всеми силами оберегал покой своей госпожи, но Девия ясно понимала: она не сможет бесконечно полагаться на его защиту. А ее собственные навыки, увы, оставляли желать лучшего.

— Господин Басу, — медленно начала она, облизывая губы, — вы ведь не просто так решили отдать мне оружие брата, верно? — слова прозвучали негромко и спокойно.

Девия подняла взгляд на Дорана не сразу — сперва провела большим пальцем по холодной кромке, словно убеждаясь, что клинок реален и не растворится, как воспоминание, стоит лишь моргнуть. Лишь затем она посмотрела на мужчину: прямо, внимательно, без привычной мягкости.

— Я все думаю, как с ним быть, — призналась она. — Приказать привести в порядок. Повесить в зале. Смотреть издалека и помнить.

Короткая пауза. Дхак во дворе звучал громче, увереннее.

— Или… — Девия замолчала, собираясь с духом. — Или попытаться понять, почему он оказался у меня в руках. В последнее время мне казалось, что я слишком часто полагалась на других. А это… — она чуть прижала кханду к груди, — не то, к чему должна стремиться глава рода.

Она сглотнула, и голос стал почти неслышным:

— Я не хочу, чтобы этот меч был просто памятью. Не хочу прятать его, как прячут боль. Если вы сочли возможным вернуть мне кханду Кайраса… — она сделала паузу, подбирая слова, — значит, вы допускали и другой путь?

Резко и неожиданно взвизгнули бластерные заряды. Тело трандошанина дернулось пару раз, расходуя остаточные запасы энергии в мышцах, и наконец-то затихло. Асока подхватила бластер с пола и, приняв протянутую руку помощи, поднялась на ноги. Даже сквозь перчатку скафандра она почувствовала крепкую хватку — Ведроголовый явно привык полагаться на физическую силу.
— Спасибо, — коротко поблагодарила она.

Не доверяя своим глазам и помня о том, как вели себя иктотчи и тви’лек после, казалось бы, несовместимых с жизнью ранений, она прощупала окружавшее их полотно Силы и убедилась, что в теле трандошанина не осталось ни капельки жизни. Похоже, пары выстрелов в голову все же оказалось достаточно.
Однако тревога ее не покинула, а только усилилась. Трандошанин двигался и реагировал почти так же, как зараженный мозговым червем бедолага, чье тело осталось лежать на складе. Тот же голод в Силе, та же животная агрессия, то же полное отсутствие разумного поведения. Если ее подозрения верны, то они оказались в самом центре нового очага заражения.

Замечание о том, что не стоило выбегать под обстрел, она пропустила мимо ушей. В первый раз за много лет кто-то отчитывал ее за неосторожность, и это было... странно. Непривычно. Тем более, что никакой опасности на тот момент не было. 
Но когда Ведроголовый замер посреди коридора, глядя на пустое место у себя под ногами, Асока насторожилась. В Силе она ощущала его растерянность и нарастающую тревогу. А чуткий слух уловил что-то похожее на мандо’а. Она не могла похвастаться глубокими познаниями мандалорского языка, но слово «shab» однозначно узнала.
Значило ли это, что ее вынужденный товарищ был настоящим мандалорцем, а не просто носил мандалорскую броню?

— Что случилось? — тихо спросила она, приблизившись.
Вместо ответа он вдруг резко развернулся и направил бластер ей прямо в лицо. Быстрая реакция. Асока напряженно замерла. Пальцы инстинктивно потянулись к рукояти собственного оружия — не бластера, но светового меча, который давно уже не носила на поясе.
Однако в его движениях не было агрессии — скорее замешательство и боль.
— Эй, — мягко позвала она, когда он опустил бластер. — Ты в порядке?
Ситуация складывалась все более странно. Сначала его непонятное поведение, когда он без причины повалил ее на пол. Потом ритуальные танцы с виброножом посреди пустого коридора. И еще это упоминание обстрела и жестянок…

Ее мандалорский спутник определенно видел и слышал что-то, чего на самом деле не было. Тем не мнее, настоящая опасность поджидала их за поворотом: со стороны лаборатории все отчетливее доносились тревожные звуки. Рычание, шипение, глухие удары. А в Силе царили уже знакомые эмоции — животная агрессия и всепоглощающий голод.
Заглянув за угол вслед за мандалорцем, Асока увидела толпу разумных, ведущих себя абсолютно неразумно: пошатываясь и толкаясь, они молчаливо подтягивались к внушительного вида двери лаборатории. В этот момент она окончательно поняла, с чем они имеют дело.

А еще через мгновение осознала, что опасность значительно ближе, чем она предполагала. В движениях спутника она уловила нечто тревожное — легкую дезориентацию, замешательство. Его присутствие в Силе тоже изменилось: к прежнему спокойствию примешались нарастающая тревога и смутное чувство голода. Того самого голода, который ощущался от зараженных.
«Крифф. Он тоже…».
Вопрос был только в том, насколько сильно успел укорениться паразит. Если червь уже добрался до мозга... Но нет, мандалорец все еще разговаривал связно, не бросался на нее с оскаленными зубами.

— Послушай меня внимательно, мандо’ад, — прошептала она, осторожно отступая назад. —Ты ведь видишь вещи, которых здесь не должно быть, не так ли? Это галлюцинации. То, что повлияло на них, — она кивнула в сторону скопления зараженных за углом, влияет и на тебя. Полагаю, дело в паразитах, вьющих гнездышка в мозгах разумных существ. Не знаю, как от них избавиться, но доктор Тарр, возможно, знает. Нам нужно срочно попасть в лабораторию. Если доктор и твоя подруга все еще живы, времени у них осталось совсем мало. У нас с тобой тоже.

На деле времени оставалось еще меньше, чем она себе представляла. Несколько зараженных из толпы заинтересованно повернули головы в их сторону, блеснув пустыми безумными глазами, а потом медленно — пока что медленно, ведь предыдущие индивиды демонстрировали чудеса скорости и ловкости движений — двинулись прочь от двери по коридору в их направлении.