Подземное царство, управляемое богом Аидом, было велико и многогранно: полные забвения поля Элизиума, огненные просторы Асфоделя, мрачные берега реки Стикс. И в самой глубине, где мрак обретает свои начало и конец, существует он, тот кто держит поводья тьмы, не позволяя мертвым душам выбраться наружу,  навстречу живым.

Аид привык к пустым лицам и холодному мрамору, принял, как должное свою участь и вскоре начал ей наслаждаться. Его королевство работало, как часы, имело свои порядки, коим следовали беспрекословно, коль не желали угодить в забвение. И все же в какой-то момент мужчине стало казаться, что этим мрачным залам не достает красок. Было ли то наваждение или мысль, словно семя посаженное в благодатную почву вездесущим Гермесом, он так и не разобрал. Его сады, где оттенками голубого, красного, белого должны были пестреть цветы, давно стояли в запустении, сорняки опутали лианами колонны, стремясь все выше к прячущемуся во тьме потолку. Аид не винил Аскалафа, тот справлялся, как мог, однако место словно чувствовало настроение хозяина и отказывалось цвести, как полагается. Аид часто тому усмехался — покамест сад был единственным местом в Тартаре, неподвластным его воле.

Но так было раньше, до того, как в мрачных залах возникла она. Его трофей, добыча, женщина, что, несомненно, наполнит это место живым всплеском эмоций, музыкой своих воплей, кои сам Аид будет воспринимать, как музыку для своих ушей.
Он был уверен, то не предсказания мойр, а его собственный выбор. Один-единственный взгляд на дочь Зевса и краткого мгновения хватило, дабы понять — она и есть тот цветок, что будет украшать его залы, перебегать с места на место, мечтая выбраться из западни. Дикая лань с нравом опасного зверя, загнанного в угол, и кожей, нежнее лепестков роз. Что ж, у них все время мира, чтобы узнать, кто выстоит перед обоюдными угрозами дольше и примет судьбу раньше. Аид был уверен, победа на его стороне, ибо здесь, в недрах Тартара, терпению он научился задолго до того, как солнце навсегда погасло для его мертвой души.

Кстати, о светиле. Бог Гелиос наверняка уже вывел свою колесницу у границ смертного мира, чтобы пуститься в путь навстречу западу. Смертные, чьи нити жизни достаточно крепки, чтобы еще несколько мгновений (для него) провести на поверхности земли, готовятся к новому дню. Он же, сидя на холодном каменном троне и подпирая кулаком щеку, был готов к предстоящему спектаклю, который устроит юная дева, украденная его твердой рукой. Бедняжка даже не ведает, кто именно обрек ее на подобную участь. Впрочем, если уж зрить в корень, впору винить во всем ее неземную красоту, но какой мужчина скажет, что внешность стала катализатором, что и изменил судьбу богини, оплетя ее руки и ноги оковами тьмы? Нет, Аид такого не произнесет вслух. Он будет боготворить Персефону, наслаждаясь каждым сантиметром ее нежной кожи, вдыхая ее аромат и смакуя каждое мгновение, что кончики пальцев будут скользить вдоль шеи вниз к груди и дальше к сокровенному. Не сразу, как-нибудь потом. Покамест им предстоит пережить долгий путь, лишенный каких-либо нежных чувств.

Аид никогда не питал особой любви к миру смертных. Чем дольше летели года, тем громче становилось вокруг. Смертные создавали шум там, где бог мертвых жаждал слышать лишь тишину. Привыкший к далеким стонам страдающих душ, к шелесту ветра в своем саду, к молчанию, в которое погружена река Стикс, поверхность была для него, что каторга. Испещренные линиями связи, столь любимыми Гермесом, морскими просторами, над которыми все еще повелевал его братец Посейдон, мир с каждым годом все ширился, заполняя собой белые пятна на человеческих картах. Так же активно по поверхности плодились и люди, жаждущие новых открытий. Мир шагнул далеко вперед и постепенно смертные забыли о своих корнях, об истоках, с которых все началось. Забыли, чем обязаны богам и стали верить, будто они и только они кузнецы своей судьбы. Этот мир не нравился богу мертвых. Но даже здесь Аид видел нечто, что было недоступно другим. Он знал, чей век скоро подойдет к концу, кто не доберется до дома живым, а чьи души еще не скоро окажутся в лодке молчаливого Харона. Аид знал многое, именно поэтому, едва последний луч солнца исчез за высокими стенами каменных небоскребов, вошел в неприметную дверь, что с громким лязгом захлопнулась за ним, словно отрезая последний путь к отступлению. Не для него, но кое-кого другого.

Он видит его, вглядывается в невысокую статную фигуру, что на постаменте стоит посреди толпы. Его голос за минувшие столетия стал даже лучше. В голове бога мертвых мелькает мысль, что, возможно, Одиссей перерос даже некогда божественного певца Орфея, ибо именно капитан должен вливать в души своих матросов надежду и веру в лучшее будущее, где, за порогом очередной опасности, их дома все еще кто-то ждет. Усмешка закрадывается в уголки губ Аида. Взгляд неотрывно следит за мужчиной, пока дым с зажатой между пальцами сигареты тонкой серой лентой поднимается к отделанному темным деревом потолку. Он подносит сигарету ко рту, сжимает губами и яд окутывает бессмертные легкие, а после вновь возвращается в реальный мир дымом бесконечных страданий, что вскоре обрушатся на невинную душу.
Так ли невинную?

Последние ноты смолкают в зале и под аплодисменты, да улыбки смертных, что рукоплещут Одиссею, чье нынешнее имя Аиду знать не интересно, он тушит сигарету, вдавливая в прозрачное дно стеклянной пепельницы. Поднимается со стула, допивая последние капли виски, и скользит сквозь толпу, без труда пробираясь к цели.
Наверняка Одиссей уже успел заметить его среди этих людей, но бежать больше некуда. Бог мертвых дал некогда славному капитану достаточно времени, чтобы насладиться теплом солнца и сменой времен года. Его фигура возникает из ниоткуда, словно сотканная из теней, что прячутся по углам и в проемах между желтым светом ламп. Ладонь, тяжелая, что лапа самого Цербера, ложится на мужское плечо и, кажется будто время останавливает свой бег, а мрак ширится, плодится, окутывая их липким коконом безысходности.

— Пора, — произносит Аид спокойно, и реальность, что всего мгновение назад окружала их обоих, исчезает. Последними далекими отзвуками слышатся чьи-то исступленные крики, но нарастающую панику среди смертных, они вдвоем уже не видят.
Тьма отступает и высокие каменные стены дворца бога мертвых вырастают, словно сотканные из воздуха. Дорога за спиной Аида лентой вьется прочь от замка к начинающимся вдали лесам Эреба — обители плакучих ив, кипарисов и тьмы. Солнце никогда не всходит над лесами Эреба, но бродящие среди деревьев неупокоенные души, да псы Гекаты даже спустя столетия все еще жаждут крови.
— Ты же знал, что этот день рано или поздно настанет, — произносит Аид. Его облик далек от того, что Одиссей видел там, в баре. Не костюм более, но темные одежды струятся к земле, окутывая даже ступни, а в некогда светло-голубых глазах теперь играет мрачное пламя. Ладони сцеплены в замок за спиной, и взгляд направлен прочь от Одиссея к его дороге, полной страданий, боли и печали.
— Ты готовился к этому.
Мгновение спустя Аид оборачивается, смотрит пристально на Одиссея, чьей судьбе не позавидуешь. Оценивающий взгляд скользит от лица к груди и торсу, все ниже к самым ступням ужчины, а после медленно возвращается назад к лицу, обрамленному жесткой растительностью, лицу, которое так любили смертные и полубоги. Одиссей был великим, им же и остался. Эта сила не угасла даже после минувших веков. В глазах бога мертвых, глядящего на Одиссея, любопытство и толика восхищения. Не равен богам, но приближен к ним. Простой смертный.

— Ты высоко забрался, Одиссей, и вот что ты заслужил, — он отступает и ладонь ведет дугу в сторону пути, по которому славному капитану придется пройти до самого конца. — Твоя награда — Элизиум, но доберешься ли ты тем же, кем ступаешь на этот путь, решать лишь тебе. Я же буду проводником, палачом и судьей.
Усмешка плутает на губах Аида.
— Смертный, заслуживший подобного провожатого, уже может гордиться собой. Готов ли ты добровольно отправиться туда, куда тебе суждено?
И пусть слова, сорвавшиеся с губ бога мертвых, звучат как вопрос, тон его никого не обманул, ибо здесь, в его царстве, Аид и лишь он один решает, какая участь кому предназначена. И в этот раз Одиссею не удастся выйти сухим из воды и покинуть загробный мир, покуда бог мертвых рядом, словно безумный страж.