То, как шустро фиксировала какие-то свои заметки Шизухара по ходу объяснений, не могло не порадовать. Такуми бы устал всё объяснять и повторять по нескольку раз всем, если бы это была действительная и настоящая его вторая сотня дней. И все равно вид того, как его не просто слушают, а прислушиваются, теплил что-то в груди. Это было немного эгоистичное, но приятное чувство признания. Всегда приятно, когда обращают внимание, замечают и слушают. Для позиции лидера спецподразделения вроде и странное чувство: его же и так всегда слушают. Такуми прекрасно знал, что не всегда. Да, обычно именно он тот человек, на которого свешивают всю ответственность в отряде, но в то же время с ним могли считаться в гораздо меньшей степени. Призрачное присутствие страха, в котором от него отвернутся все его друзья, Такуми игнорировал.
Составить новые поручения для Цубасы и Курары звучало хорошим решением и подтверждало мысли самого Сумино. Он легко кивает на предложения Хируко, не отреагировав только на её обещание расправиться с Парагоном Милосердия. Он не мог разделить её предвкушение боя или кровожадность, только принять.

Не получив возражения против прогулки, Такуми едва не расслабился. Конечно, его не могли так просто не упрекать. Потому Хируко удостоилась немного затравленного и потускневшего взгляда.
— Да какого ты обо мне мнения? — усталый выдох. — Если бы я хотел сейчас засесть за слот-машины, то дернул бы Омокаге. Ты знала, что у него есть какая-то секретная тактика победы? Мне вот ни разу не доводилось сорвать настоящий выигрыш. Потом спрошу совета, но дело даже не в этом!

Коридоры академии в ночи оставались всё теми же. С гораздо большей охотой Сумино бы поднялся на самую крышу, забыв про свои планы. Спонтанное желание. Стук каблуков Хируко рядом не давал расслабиться. Спрятав руки в карманы куртки, Такуми постарался отвлечь мысли чем-то еще.
— Спасибо. После обсуждения наших противников и твоих подсказок я чувствую себя немного увереннее. Даже если сирены тревоги завоют прямо сейчас, я точно буду готов к бою, какой бы противник нас ни ждал.
Нужно было пройти чуть вперед, чтоб Шизухара не видела его лица, пока Такуми это говорил. Под её взглядом тяжело было вести себя достаточно убедительно и сохранять в голосе твердость. Это все только усиливало усталость от тревог последних дней.

Поднявшись на третий этаж и пройдя в зону отдыха, Сумино ненадолго остановился. Даже сейчас здесь было ярко, горели экраны слотов и мигали лампочки. Сцена с инструментами в глубине зала терялась за всеми прочими развлечениями этого места.
— Сколько бы ни приходил раз сюда, всё же странное место. Хотя мы всего лишь школьники с загадочной силой гемоанимы. Чему я удивляюсь.
Поворчав себе под нос, Такуми направился прямиком к большому механизму в виде подарка. Ходить сюда было легко и привычно. Перебирать, кому что может нравится, копаться в мысленных заметках, составлять список необходимых расходников. Готовить подарки Такуми нравилось, как и преподносить их. То, как меняется выражение лиц друзей, как преображается их взгляд. Будто прикосновение к маленькому огоньку в глубине их сердец. И ведь даже повода не надо было! Выведя машину из спящего режима, вводя параметры и данные на панели, Сумино отошел от загудевшего прибора. Прижавшись плечом к стенке, он просто ждал, осматривая мигающие экраны слот-машин.

— В мои первые сто дней Аоцуки предлагал забрать роботов-поваров из кафетерия в комплекс. Такая уникальная технология многим бы пригодилась и помогла, с его слов. Гифт-о-матик тоже был бы полезным. Наша академия забита невероятной техникой. Но, наверное, если мы действительно переселились с Земли на Искусственный Спутник, то в мире есть немало удивительных вещей. Наверное, я просто не интересовался ничем подобным дома.
Он сказал это негромко, не смотря ни за реакцией на слова, ни ожидая ответа. Тем более что изготовление было закончено. Такуми развернулся к выдаче и оценил результат. Взял в руки, повертел. К качеству того, что делал гифт-о-матик, нареканий никогда не было.

— Шизухара.
Спустившись от машины, Такуми остановился около девушки и протянул ей то, что изготовил.
— Мя-яу.
Это было самое тихое и безэмоциональное «мяу», какое можно было спародировать. На Хируко смотрели большие раскосые глаза на плюшевой кошачьей мордочке. В руках Сумино держал большого, немного нелепо выглядящего, игрушечного кота окраса калико за туловище под передними лапами. Пошевелил ими, когда Хируко посмотрела на игрушку, и отпустил от своего лица.
— Надеюсь, этот парень спасет меня от твоего гнева и осуждения. Или это девочка?.. Я не то чтобы разбираюсь в кошках. Держи.
Как помнил Такуми, обычно Хируко была не против принять миленькие фигурки кошек. Обязательно трехцветных. Ей в принципе нравились вещи, которые содержали три разных цвета. Не то чтобы Сумино действительно понимал почему, но хотелось как-то отвлечься и занять подругу. Молчаливо и тревожно ожидать атаки врага мог и он один.

Кусачий стылый мороз стал почти что привычным, понятным, голодным, словно мелкий грызун, подчативающий кривыми острыми зубами, без возможности отогнать или спугнуть. Сухой мороз кусал на открытые щеки и переносицу, которую никак не обмотать шарфом, оставлял красные пятна на бледной коже, скучающей по солнцу - Лейн уже почти и забыла, какое оно - солнце. Горячее, душное, припекающее кожу до нервной раздраженной чесотки. Дома - в том доме, которого больше не существовало - солнце было главным ее противником, от которого она пряталась за плотными блекаут шторами и под гудящим кондиционером, скрываясь от зноя улиц и той жизни, нормальной, понятной, приевшейся. В этом же месте, разрушенном и пожранным морозом все казалось куда как более чужим, но при этом куда как более понятным.
В перебитых окнах, заткнутых тряпками и старыми, отныне ненужными газетами, медленно колыхнулся собственный силуэт - черный базальт отражающей поверхности выхватил закутанную в шубу фигуру, всколыхнул тонкие движения руками, поворот головы, когда попыталась рассмотреть хоть что-то в грязных очертаниях собственной новой жизни.
Ротков внимал своей святой только тогда, когда она, закутанная в белый саван, возносила руки к арочнообразным сводам собора, когда говорила громко и уверенно, когда шелестели крылья бессмертных по обе стороны при движениях и Каин отворачивался от толпы, чтобы закатить глаза поближе к потолку от каждой последующей строчки, произведенной под запись с Донован. Людям нужен контроль, людям нужна надежда, людям нужно, чтобы кто-то подумал за них, потому что сами они думать устали.
[indent] И Лейн, если честно, тоже устала.
Просыпаясь в кровати, обложенная плотными одеялами, ведь печку во время сна никто не растопит; растирая ладонями раскрасневшиеся щеки и чувствуя сухость, от которой сдавливает абсолютно все под кожей, отгоняя невольную мысль, что убила бы за любой увлажняющий крем средней паршивости. Никаких салонов тут пока не намечалось, а если бы и появился, пришлось бы драться с Анной за возможность первой туда вскочить и никакой статус святой бы не помог здесь, ней с не уж точно.
Под ногами хрустела поземка, мелкими сизыми крошками скрипела под каблуком сапога, выбиваясь из под вздувшейся каменной кладки главной площади. Людей становилось больше, голоса становились громче. Чужое ворчание на погоду, смешанное с тихими перешептываниями о том,  что будет дальше и что недавно черные крылья проклятых тварей видели слишком близко от крыш дальних городских домов. Люди бурлили недовольством, отчаяньем, Лейн отчетливо ощущала, как в них говорит недовольство, как кричит под ребрами гнев, как медленно перекатываются червяки зависти и распускается цветами жадность.
Чужие грехи оседают где-то в горле вязким противным комом и приходится тряхнуть головой, чтобы отогнать закрадывающееся пеленой очередное наваждение.
[indent]  [indent] Она здесь не для этого.
[indent] Если честно — вообще не понимала, для чего она здесь.
Донован хлопнула в ладоши, объявила очередной виток их плана по выживанию, в котором Лейн отведена фигура, размахивающая букетом под алтарем и все согласились без попыток оспорить, потому что спорить с Донован и ее железной безапелляционной логикой бесполезно. А после она лежала в кровати, пока вокруг нее появлялись лица - возмущались, ворчали, разводили руками и в каждом их слове было лишь одно.

[indent] Ты же понимаешь, что иначе нельзя.

Нельзя струсить, нельзя все оставить, нельзя убежать в темную пелену между колючих сосен, чтобы там поймали волки или просто провалилась в какую-то дыру всем назло и супротив великих планов тех, кто лепил этот мир. Для той, кто постоянно оказывается в самых безвыходных ситуациях Лейн слишком отчаянно хотела жить. С этой болью, с этим гулким осознанием безысходности, с впивающимися в кости сомнениями и отчаянием, но все-таки жить.
Силуэт Одри она заметила сразу, знакомая из прошлой жизни стояла среди людей слишком… спокойно. Не пригибая плечи к тяжелой земле, не пытаясь укутать себя плотнее слоями одежды, словно жестокий хлесткий мороз обходил ее стороной, огибая и не позволяя себе нападать на кого-то, отмеченного знаком нового властителя всего.
[indent] Ее будущего мужа.
Пришлось подавить истеричный смешок, что зашелся хрипом у самого горла, понятие семьи у нее всегда было не то чтобы особо правильным, искаженным, по мелким разбитым осколкам того, что пыталась выгрести из своей памяти, пуская кровь гулким воем потери и застрявшего горя. Такое теперь у каждого здесь есть,  смерти и лишения оторвали кусок от каждого, каждому поставили свою метку, разбавив печалью и апатией.
— Здравствуй, Одри. — Лейн моргнула, рассматривая чужие пальцы на собственном плече. Где-то в закромах сознания что-то подсказывало, что старым знакомым стоит улыбаться, но, признаться, она никогда не умела вот так - нормально. Мимикрировать под нормальное человеческое, сейчас казалось уже и не нужно, Лейн часто вела себя так, еще до того, как окружающее пространство решило всех убить, перебирая чувства, словно несобранную мозаику. После темниц Баала с чувствами стало сложнее, они перемешались, образовали бесцветную массу, в которой копаться становилось намного сложнее.
— Я рада, что ты здесь. — Коротким кивком она пытается изобразить приветствие, которое тонет в плотном шарфе. — Я рада… что это ты.
Не очередное незнакомое лицо, не стеклянные глаза, не шуршащие крылья и не отдаленный голос, который она забудет как только отвернется. В последнее время она видит слишком много лиц и все они смешались в слепленного монстра, который приходит к ней редкими сновидениями.
— На площади холодно, давай зайдем… — Лейн невольно поддается вперед к поместью, накатанной снегоходами дороге, что заводит до сломанный высоких ворот и останавливается. Вести туда, где было подобие дома, стратегически невыгодно - голос полковника в голове звучит хрипло, отдаленно, иногда булькает кровью, стоит воспоминаниям нырнуть глубже. Приходится поднять взгляд на посланца ее новых дней и указать на золотые купола храма.
— Давай покажу тебе свое новое место работы. Не уютный кабинет, конечно, зато пространства больше. И исторической ценности. — Она безбожно ворует слова Лестера, когда он пытался разбавить тишину очередного совместного вечера. Кажется, немного юмора должно разрядить атмосферу, тут же разрядит разве что только удар молнии или очередное землетрясение. Но земля под ногами все такая же неподвижная и Лейн делает несколько шагов вперед, слушая, как хрустит лед и свинцовый снег.
— Как ты… — она поворачивается к девушке, пытаясь понять, следуют ли за ней. Как ты выжила? Как оказалась здесь? Как оказалась… такой? В желудке сворачивается липкий ком из тревоги и чего-то еще, что Лейн пока не может разобрать - это не были грехи Одри, которые она взращивала в себе, но что-то другое. Что нельзя было объяснить знакомым и привычным. — Добралась? До Роткова путь неблизкий, а все дороги замело метелью. Говорят к нам движется еще несколько групп беженцев, не представляю, как они пройдут через эти снега. Мы здесь уже потихоньку возвращаемся к саням с собачьими упряжками. Homo omnia consuevit.
Ибо человек смертен и хрупок и пользоваться этим умеет.

- Молодой госпо… глава ордена Цзинь! Мы так вам рады! Вы совсем позабыли про Юньмэн, как хорошо, что вы приехали! – флаги, флаги, цветы. Грохот тамбуринов, флейт, цимбал; шум толпы, запахи пиршеств, разноцветные ленты, будто на свадьбе. Нарядные люди – все, от мала до велика, надели лучшие свои одежды, и празднуют так, словно завтра никогда не наступит. Для Пристани Лотоса «завтра» однажды действительно могло не настать, но воля главы Цзян оказалась сильнее любой судьбы.

«И не только его», - проезжая верхом на коне празднично убранными улицами, кивая горожанам, многие из которых помнили его с детства, Цзинь Лин не мог не думать о том, какой же оказалась цена сегодняшней радости. Чего всё это стоило дяде Цзяну – и потому посреди весёлой, румяной от хмеля и праздничной суеты Цзинь Лин чуть ли не единственный выглядел бледным и малость смурным. Ещё и задержали дела в Ланьлине, он едва успел к церемонии памяти, за что дядя, конечно же, не был им доволен. Но… что поделаешь? Цинь Лин и без того мчался в Юньмэн во весь опор, а собственные проблемы всё равно катились следом, наступая на пятки.

- Вина, глава Цзинь? – улыбчивый торговец с поклоном протянул ему изящную (явно лучшую, что у него имелась) фарфоровую чашечку. Тот качнул головой, водя глазами по толпе, словно кого-то разыскивая. Свита его рассеялась по праздничным улицам, ну и пусть их. Он будет только рад немного отдохнуть. Только без вина. Ну, или потом, может быть. Сейчас ему точно не до выпивки.

- Славный день сегодня, верно, а? – с главой ордена, равному Юньмэн Цзян, так вот запросто не разговаривают, но Цзинь Лин был здесь своим. И – он никому бы в этом не признался, но легкие и бесхитростные нравы жителей Юньмэна были ему порой куда больше по душе, чем хлопотливая суета людей Ланьлина. «Вечно носятся со мной как писаной торбой! Чуть что – кланяются, о-о, господин глава, молодой господин, какая честь, что вы прошли мимо моей лавки! Просто так и побродить не выберешься», - взяв у торговца палочку засахаренных, присыпанных жгучим перцем локв, Цзинь Лин зашагал уже куда глаза глядят. Негоже так поступать, пожалуй – с официальными церемониями хоть и покончено, но просто так пропадать не стоит. Да и дядя потом заругает, что-де, племянник не блюдёт своё достоинство главы ордена, но Цзинь Лину было почти что всё равно. Непонятная тоска подтачивала сердце, но это его не слишком беспокоило. Подумаешь, тоска и тоска. Пройдёт. Так всегда бывало, когда он начинал думать о том, что стоит здесь единственно благодаря жертве дедушки с бабушкой, а также многих сотен жизней ордена Юньмэн Цзян. Это понимали все, кто сейчас здесь праздновал и веселился, но Цзинь Лин, на беду свою, всегда размышлял о таких вещах слишком много.

И всё-таки он не тревожился по поводу своей печали. Пусть прежняя Пристань Лотоса сгорела, и вряд ли он сейчас ходит по тем же местам, что и дедушка с бабушкой, но это… это всё равно так, словно они здесь. «И мама, конечно же», - остановившись в тени какого-то здания, за стеной которого шумно веселились и горланили песни, он задрал голову к темнеющему небу. Лето, звёзды, вспышки фейерверков.

Праздник жизни. Не такой пышный, как в Ланьлине – дядя Яо устраивал такие праздники, что их до сих пор вспоминают с придыханием, несмотря ни на что. Цзинь Лин к ним ни вкуса, ни интереса не имеет, поручая организацию старейшинам. И всё-таки в Юньмэне чувствуется что-то такое настоящее, что слов не найти, чтобы описать – словно Цзинь Лин по-настоящему дома. Не в Ланьлине, который его дом по выбору сердца, который – его наследие, его пёстрая, изобильная, капризная золотая земля. Но… Пристань Лотоса, с её заводями, арками, лодками и весёлым говором, с пахучей пряной кухней – она будто материнские объятия, которых Цзинь Лин и не помнил. Почти что не знал – но они были, а значит, говорить, что не знал их вовсе, было бы неправдой. А про маму нельзя лгать, и говорить плохое – тоже.

- Ох, это же… глава ордена Цзинь! – его мигом окружила стайка оживших цветов всех оттенков розового и лилового. Девушки в Юньмэне особенно любили эти цвета; сверкали ожерелья и серьги, лучшие заколки и белые шеи. Цзинь Лин и опомниться не успел, как его уже подхватили под руки и снова повлекли по улице.

- Вы та давно к нам не заезжали, мы очень соскучились! - ну вот, снова-здорово. Та же песня, что и везде. Цзинь Лин поглядывал поверх гладко причёсанных, искрящихся нитями украшений девичьих голов поначалу безразлично, но вскоре рассудил про себя, что ну какой резон киснуть? Праздник же, можно и повеселиться. В рамках приличия, конечно, он не собирался делать ничего предосудительного, тем более что в него уже буравчиками впились взгляды бдительных матушек и батюшек этих самых девиц – ну да, ну да, а то вдруг какая-нибудь глянется молодому главе ордена Цзинь?

- Вы такой мужественный, такой красивый! – а курицы эти разноцветные тем временем кудахтали как сумасшедшие. Цзинь Лин высвободил руку из хватки одной такой, что посмела повиснуть у него на локте, надменно тряхнул головой, глянув сверху – девицы аж заколыхались, затрепетали, млея.

- Отведайте сластей! Угоститесь с нами! – сбежать бы, да куда тут денешься, все на тебя глазеют. Цзинь Лин прочистил горло, встряхнулся (стряхнул с себя девушек), и зашагал в сторону празднично разукрашенной, таверны, о которой помнил, что даже дядя Цзян одобрял здешнюю еду. К тому же, что такое эти локвы? Так, только аппетит раздразнили…

- О! орден Лань тоже приехал, - прощебетала одна из девушек, и Цзинь Лин сбил шаг. Что? Как?

Орден Лань не приглашали официально – Лань Сичэнь пребывал в уединённой медитации, Лань Цижэню хватало забот, Ханьгуан-цзюнь и его «супруг»… ох, лучше без них, а что до молодых адептов ордена…

Приезжайте в июле, сказал им Цзинь Лин, когда они отдыхали после очередной вылазки. Он приводил в порядок собранные стрелы, Лань Сычжуй перебирал талисманы, а Цзинъи чесал пузо довольной Фее. Будет праздник. С дядей я поговорю, - поговорить с дядей не пришлось. Как и встречаться в последнее время с Ланями. Цзинь Лин словно навсегда выбросил из головы их существование, их имена, и вообще…

Но голова его повернулась резко, сама собой, словно живущая собственной жизнью. «Пришёл», - то ли досада, то ли радость толкнулась в горле. «Он всё равно приехал», - сумерки скрыли румянец на щеках Цзинь Лина. Ничего он… ничего он не думал о Лань Сычжуе.

Врёт. Думал. Думал так, что не хватало дыхания. Фея скулила подле кровати, когда Цзинь Лин зарывался лицом в подушки, стучал кулаком по резной спинке – нет, нельзя. Нельзя. Неправильно – неправильно так сильно зависеть от человека. Так, чтобы что-то плотское в сознании почти и прогорело, так, чтобы уже ничего и не надо – только бы его снова увидеть. Просто увидеть. Ерунда какая! Цзинь Лину ничего из этого не нужно! Он… он выше всего этого. И никто ему не ну…

Вспышка фейерверка озарила небо голубоватым свечением, отразилась в тёмно-фиалковых глазах обернувшегося на него Лань Сычжуя. Какая-то из девушек подсунула Цзинь Лину димсам с шелковицей – он проглотил, не чувствуя вкуса, не замечая, что яркий сок остался на его нижней губе.

Шума собственных мыслей просто не было. Они все сгорели в пламени улыбки Шиона и его короткого согласия. Навряд ли призрачный парнишка в принципе понял происходящую ситуацию до конца. Что бы ни было между ним и Омокаге сейчас, Такуми этого не узнает. Разве что одноклассник поделится этим сам позже.

Аоцуки любил ударить в спину, но если не потерять сознание, то бой можно было бы продолжить лицом к лицу. Якуджиши не прятался за пустословным бахвальством, уча правильно держать удар и внимательно следить за противником. Цукумо не давал даже возможности избежать своего взгляда, даже без боя выбивая весь воздух из легких. Стоило не забывать и о том, на что способен Омокаге.
Его движение было быстрым. Даже несмотря на адреналин, Сумино не успел увернуться, только едва перенес вес тела немного назад, попавшись в хватку. Чувствуя впившиеся в его щеки заостренные ногти, первое, что сделал Такуми — чуть не ударил по запястью Югаму. Тот предусмотрел и это, держа лидера защитного подразделения крепче, полностью захватив всё внимание и приблизившись вплотную настолько, что от этого было не по себе. И словно очарованный таким чистым и зеркальным взглядом, Такуми уже не дергался. Ситуация уже произошла, надо было что-то делать. И маневра думать ему не оставили.

— Шион, можешь идти.
Это прозвучало немного сухо, но объясняться с Югаму хотелось при отсутствии свидетелей. Тем более что при наличии сил и любопытства оживший негасимый огонь всё равно утолит свой интерес. Да и речь будет о нем же.
Сумино даже краем глаза не проводил Шиона. Просто дождался, когда коридор покинет свет и треск огня, не сводя своего взгляда с Югаму. Тепло тоже ушло, больше не резонируя в груди. Слыша, как быстро стучит в ушах собственное сердце и чувствуя, как дышит зардевшийся Омокаге, Такуми должен был предпринять хоть что-то. В противовес Югаму он был бледным, а в глазах читалось напряжение, поддерживаемое страхом. Соревноваться в реакции с этим засадным убийственным пауком было бессмысленно. Оставалось только держать натиск, ведь выносливости и силы даже без развернутой гемоанимы было немало. Но провокационный вопрос Югаму всё же дал повод подвиснуть тем немногим мыслям, что еще оставались в голове и формировали цепочку последовательных действий. Надо было что-то предпринять, и прямо сейчас.

— К тебе.
Уже звуча куда решительнее, Такуми медленным движением поправил свою куртку на плечах Омокаге свободной рукой и потом так же осторожно коснулся его запястья. Нужно было следить и успеть среагировать, если Югаму всё же что-то решит выкинуть. Такуми медлил еще полсекунды, прежде чем схватиться и крепко сжать руку одноклассника. Теперь оставалось дело за малым — сбежать на крышу. С силой потянул за собой Омокаге по коридорам, пока этот голый паук не прижал к стене и не устроил допрос прямо на месте. Лучше не оставлять ему инициативы.

Сумино шел быстрым шагом, торопясь по коридорам и лестницам. Кто знает, вдруг Курара всё же пойдет проверять, что там происходит. Хотя самый худший расклад будет, если эту картину, как Такуми тянет по коридорам за собой Югаму в таком «беззащитном» состоянии, застанет Даруми. Впрочем… уже не важно. Всё равно Амемия заклеймит его извращенцем.

Свежий воздух совсем не делал ситуацию легче. Было бы логичнее потянуть Омокаге в свою комнату, запереть и уже там провести разговор, но точно не в такой ситуации. Делиться своей одеждой для друга было не жалко, но в таком состоянии Югаму может как и убить, так и оставить отвратительно много ужасных комментариев и предложений. Все силы уходили на то, чтоб перестроить план вокруг Шиона. Надо же провалиться было в такой мелочи! А вдруг что-то случилось, почему парнишка из негасимого огня появился в школе вот так среди дня? Паранойя тянула за собой вперед, порождая неприятные мысли.

Только в тихом полумраке комнаты Омокаге, подсвеченном синим неоном, Такуми остановился. Он будто бы и не запыхался. Почти не дышал, смотря прямо перед собой, избегая коснуться взглядом Югаму.
— Сначала оденься. Я не собираюсь говорить с тобой, пока ты в таком виде.

Мунго, белые стены, мрачные дни беспросветности. Последнее, что помнил Северус, это лицо Поттера, который забирал у него воспоминания. Дальше абсолютная темнота, Снейп думал, что это смерть. Но нет, внезапное пробуждение  в этих стенах было для него шоком. Несмотря на обширное ранение, полное отсутствие речи и какой-либо чувствительности в теле, Северус смог открыть глаза, почувствовать тупую боль и сухость в горле.

«Проклятие…»

Он сделал робкую попытку сглотнуть, получилось. С трудом. Черт возьми, что происходит. Почему кто-то решил, что вправе распоряжаться чужой жизнью. Да еще таким варварским способом. Он правда думал, что смерть будет логичным завершением всего то дерьма, что свалилось  на его голову за всю жизнь. Придя в сознание, Северус понял, что его спасли.

«Поттер? Алекто? К слову, что с ней… Поймали, осудили или просто убили.»

От вихря мыслей в таком состоянии, у Снейпа разболелась голова. Он лежал один в палате. Судя по пейзажу за окном, зеленым деревьям, уже лето… Сколько прошло? Месяц? Два? Северус увидел, что кто-то вошел. Колдомедики. Уколы, капельницы.

«Она кому-то сообщила, что пришел в сознание. Кто здесь, черт возьми?»

Минерва. Он увидел ее в дверях. Горло не позволяло разговаривать. Первое, что ему хотелось спросить – об Алекто. Жива ли она.

«Но Макгонагалл не поймет. Бесполезно.»

Северус чувствовал жуткое бессилие. Стыд и унижение. За то, что кто-то видит его в таком состоянии, в абсолютной немощности. Бинты везде, голова гудит, ему вкололи обезболивающее. Но боль была не физической… Это было бы слишком просто. Это не больно… Боль была от изобилия мыслей, воспоминаний. Даже для окклюмента это казалось слишком много. Ужас состоял еще и в том, что после такого выживания, кто он в этом мире? Пожиратель, предатель? Или герой? Суды над Пожирателями наверняка уже прошли. А Снейп еще здесь. Поттер постарался? После того, что увидел.

«Минерва говорит виновато…»

Северус почти не слышал ее слов. Только всхлипы. Стоило двери открыться… Снейп моментально повернул голову. Эту походку он узнал даже в таком состоянии. Макгонагалл хотела вскочить, а Северус нашел  в себе силы схватить ее за руку, что лежала на краю его больничной койки.

«Нет, Минерва… не теперь. Не она…»

Его взгляд устремился на Алекто. Облегченный. Жива.

Испытание этого этажа отличалось от привычных кровавых битв с перечнем условий, которые обычно предлагались в подобных испытаниях. Само место проведения было иным: конструкция площадки, на которой предстояло пройти испытание, была похожа на круглую арену, приподнятую от земли и наполненной приспособлениями, незнакомыми Бааму. Он с трудом понимал назначение усилителей, из которых обычно транслировались указания администраторов этажа, а также металлической палки, поставленной в центре. В его представлении всё было просто: чтобы преодолеть каждый этаж — нужно выполнить задание или побить как можно больше противников. Чаще и то и другое одновременно. Даже самое простое задание — занять определённую точку быстрее соперника — превращалось в избиение.

Непонимание ситуации делало его куда взволнованней, чем обычно. И он невольно оглядывался по сторонам в попытке понять, что их ждёт дальше? Он никогда не был хорошим стратегом. Вот тактиком неплохим, когда понимал с чем имеет дело. Но в любом случае ему нельзя проигрывать. Если случится провалить испытание у избранного всегда оставался шанс собраться с силами и вновь бросить вызов — при условии, что он сохранил свою жизнь. У Баама же такого шанса не было.

От этого имени остались только воспоминания как об избранном, исчезнувшем на этаже испытаний. С тех пор прошло больше пяти лет — ничтожный срок для обитателей башни, но всё же достаточно долгий для Баама. Он всё ещё помнил господина Куна, господина Рака и ребят. Рахиль…

После произошедшего он не сих пор не знал, как теперь относиться к той, что некогда была светом во тьме и ставшей той, кто его в эту же тьму и столкнула. Баам может и был в чем-то наивен и до сих пор искренне желал встречи с ней. Но чтобы задать всего один вопрос: почему? Но не настолько чтобы не понимать, что если она смогла предать его, то его друзьям может грозить опасность не только со стороны Фаг, но и изнутри. Баам очень хотел знать, что с ними случилось, как сложилась их судьба и где они сейчас — он ничего не мог сделать. Он не был адептом света и не мог воспользоваться карманом или попросить кого-либо разузнать о них. Надзиратели из Фага крепко держали его под контролем: нож приставили не к его горлу — ведь его собственная жизнь ему была не стоиль уж и важна — а к друзьям.

Помнит ли кто-то из них о нём? Или же давно забыли? Это было неважно. Главное — он помнил. Помнил и боялся, что кто-то из них может пострадать… из-за него.

— Ты сегодня бодрячком, Виоле!

Да, теперь он Джу Виоле Грейс. На слова Ваннана он привычно промычал что-то в ответ — ни согласие, ни отказ. Если со стороны он так выглядит — это вполне неплохо: не стоит лишний раз волновать других.

На первый вопрос Виоле задумался и отрицательно покачал головой. В любом случае они уже прошли несколько тестов на этаже до этого и они не были настолько уж сложным. В любом случае задание для перехода на следующий этаж рассчитано на двоих, и чтобы объединиться с командой, которая проходит задание на другой стороне, нужно закончить здесь и дождаться остальных.

Не второй же вопрос, уже обратил своё внимание на напарника и поджал губы. Было странно снова слышать о том, что кого-то интересует его самочувствие. Его волновал лишь один вопрос: почему Ваннан выбрал его в напарники, а никого-то вроде Ин Хвы? С ней было бы проще — если только она случайно его не поджарит. Но тут же вспомнилось, как вообще проходила жеребьёвка на двадцатом этаже и как каждый просился в команду к нему. Всем нужна была его сила, даже несмотря на то, что он был из Фаг. А изначально они все объединились, чтобы убить его, и им почти это удалось. Прям как на этаже испытаний Эванкхелла. Хотя вряд ли бы новую команду заинтересовал тот парень с первых этажей. Поэтому лучше делать свою работу и не сближаться…

Башня и правда слишком жестока.

Ведущая же продолжала говорить и ознакомить кандидатов с условиями. Всё было понятно — вроде бы. Кроме одного слова. Возможно, он не так уж сильно изменился, раз до сих пор не понимает некоторых банальных для многих вещей и реагирует не так, как остальные:

— Что такое караоке?

Доблестный и хладнокровный кандидат в убийцы задал столь невинный и немного глупый вопрос — лишь дождался окончания триумфальных воплей своего напарника, запоздало чувствуя неловкость от сказанного. Но он правда не знает. А кто как не товарищ по команде должен помогать с такими вопросами, тест то проходить вместе. Как бы Баам ни отрицал это в глубине души, но большинство испытаний были рассчитаны на командную работу; проходить их одному было бы проблематично. Но против правил трудно идти, когда тебе не хватает сил. Но раз уж согласился стать частью команды, он разумеется будет защищать товарищей из Танг-Суйок.

Погода сегодня радовала теплом: три солнца светили ярко, освещая окружающий мир; шинсу мягко колыхалось, ласково касаясь кожи и создавая ощущение таинственного ветра. Чувство спокойствия и уюта помогало немного снизить градус напряжения перед предстоящим заданием. Однако оказалось, что задание гораздо сложнее, чем предполагал Ваннан: добраться до сцены, завладеть микрофоном и продемонстрировать лучшее исполнение под караоке на шатающейся платформе (а как немому избранному справиться без речевого аппарата в привычном смысле этого слова?). И всё это уложившись за отведенное время. Наверное, причина кроется в звуковых волнах шинсу или чем-то подобном? Звучит вроде бы легко. Но только звучит. Это ведь Башня, и тут не бывает ничего так просто.

Горячая вода обжигает нежную кожу ступней.
 
Одри медленно опускается в наполненную ванну и прижимается спиной к холодному мрамору. Вода плещется. Тихо, переливами, согревает. Но несущая волю Шепфамалума словно тепла не ощущает. Ее бьет мелкая дрожь, кожа покрывается мурашками. Обнимая себя руками, Одри пытается заземлиться — подсознательно пытается найти хотя бы один якорь и зацепиться за него, чтобы не поддаться эмоциям.
 
«Когда я была человеком, все было проще. Кто я сейчас? Монстр?»
В голове крутится одна единственная мысль, от которой хочется сбежать. Вместе с тем — и от переживаний, захлестывающих волной. Кажется, будто она находится под толщей воды. Пытается выплыть, чтобы надышаться воздухом, но ее крепко держат. За горло. И это Одри ощущает буквально — как сжимается костлявая рука Шепфамалума.
 
Сильнее.
Еще сильнее.
Чтобы она разучилась дышать и, наконец, умерла взаправду, отказалась от всего человеческого, что ей сейчас не чуждо.
 
«Да, ты — монстр».
Отдается набатом где-то на задворках сознания.
 
Одри практически не помнила, как тьма пробудилась в ней. Помнила только вспышку — ослепляющую, рвущую.
 

«Жгучая ненависть всколыхнулась из самой глубины, без имени и причины, будто всегда там была и лишь ждала момента. Боль прошила тело, выворачивая его наизнанку, дробя ощущения на сотни осколков. Чувств стало слишком много — они множились, давили, пытались разорвать ее изнутри».

 
Она не сопротивлялась им в тот момент. Впустила эти чувства, позволила им быть. Напитывалась, подобно земле после изнурительной засухи. Одри судорожно втягивает воздух и резко выпрямляется в ванне. Пальцы находят мочалку почти вслепую. Она сжимает ее так, что побелели костяшки, и с силой проводит по коже предплечья.
 
Скрип.
Жжение. Еще раз — по плечу, по груди, по ключицам. Сильно, до боли, до покрасневшей кожи, словно можно стереть произошедшее, содрать с себя эту силу, эту чужую волю, этот отпечаток. Вода мутнеет от резких движений, плещется через край.
 
— Неправда… — срывается с губ хрипло. — Я не…
Она не заканчивает фразу. Потому что не знает, кем не является теперь.
 
Стук в дверь звучит неожиданно, глухо, будто из другого мира. Одри замирает. Мочалка выскальзывает из пальцев и тонет у дна.
 
— Одри? — его голос — Давида — она узнает из тысячи. Из-за двери он доносится приглушенно и осторожно. Сердце болезненно сжимается. Из всех возможных свидетелей именно он сейчас кажется самым страшным. Не из-за осуждения — из-за того, что он может увидеть ее в момент слабости. Одри медлит, прижимая ладонь к груди.

— Я… — голос подводит, ломается. — Входи.  — как бы сильно Одри не старалась храбриться, она понимает — без него, его чуткого взгляда, теплых прикосновений не сможет справиться. В конце концов, ей хочется с кем-то поделиться переживаниями, чтобы не нести эту ношу самостоятельно.
 
«Ты же бессмертный, — думает она, мысленно обращаясь к Давиду, — и, уверена, сможешь понять меня».
 
Когда дверь приоткрывается с тихим скриптом, она переводит взгляд на своего демона. Улыбка — слабая, вымученная — едва касается губ. Одри не может не улыбаться, видя его.
 
— Я… Я хочу поговорить. Я не понимаю, что со мной происходит, и это пугает. — медленно начинает Одри, прикрывая округлую грудь руками, — Сегодня я могла бы погибнуть. Наверное? — вопрос звучит неуверенно. К горлу подступает ком. Умереть. Опять. Осознание приходит лишь после того, как она произнесла это вслух.
 
—  И я испугалась не самой смерти, — голос дрожит, но Одри не отводит взгляда. Слова даются тяжело, будто каждое приходится вытаскивать из-под воды. Она делает неглубокий вдох, ощущая, как грудь сжимает знакомая, вязкая тяжесть — отголосок того самого давления, той силы, что тогда удержала ее над пропастью. — когда в меня ударили… — Одри запинается, сглатывает. — Я почувствовала боль. Настоящую. И на секунду подумала, что всё закончится. Что это правильно. Логично.А потом внутри что-то вспыхнуло. Не страх. Не инстинкт самосохранения. Ненависть. Чистая, ослепляющая.
Перед глазами на мгновение снова встает скала, пустота под ногами, резкий рывок вверх — и ощущение вседозволенности, от которого до сих пор мутит.
 
— Я позволила ей, Давид, — тихо говорит Одри. — Не сопротивлялась. Мне казалось, если я отпущу контроль хотя бы на миг, все закончится быстрее. Но вместо этого… — она замолкает, подбирая слова, и едва заметно качает головой. — Я взлетела. А они… — короткая пауза. — Они смотрели на меня так, будто я не должна существовать. И знаешь, что самое страшное? В тот момент мне было все равно.
 
Губы подрагивают. Она опускает взгляд на воду, где еще видна мутная рябь от ее движений.
 
— Я боюсь, что это повторится. Боюсь, что в следующий раз мне будет легче. Что эта сила станет привычной. Что голос… — Одри прикусывает губу. — Что он перестанет казаться чужим.
 
Она снова смотрит на Давида — открыто, уязвимо, без защиты.
 
— Я не знаю, где теперь проходит граница. Между мной и тем, что во мне живет. И если я ее потеряю… — голос срывается на шепот, — я не уверена, что смогу вернуться. — Одри замолкает. В ванной слышно только тихое плескание воды и ее неровное дыхание. Она не просит утешения — лишь возможности быть услышанной.
 
— Скажи мне, — наконец произносит она, почти беззвучно. — Это… можно пережить?

Доран демонстративно закатывает глаза, даже не скрывая тяжелого вздоха. Взгляд, направленный на генерал-губернатора, становится снисходительным. «Вы обижаетесь, как ребенок, лорд де Клер», — можно легко прочесть в янтарных глазах Палача, но вслух этого он, разумеется, не говорит.

Де Клер, кажется, немного успокоился, как и он сам. Хорошо, значит, у беседы есть шанс пройти не на повышенных тонах. Спорить с англичанином можно вечно, забавляться его выражениям лица и реакциям. Видеть, как трещит его броня под напором бенгальца, и как потом рушится под натиском его внимания.

Басу не меняет позы и даже не шевелится. Плечо все еще тянет болью — лекарства вступили в соитие с его собственным организмом. Воспаление пройдет через несколько минут, а пока он ощущает каждый стежок шва. В этом все еще не было необходимости, оно бы заросло само. В любом случае, нового шрама в его «коллекции» точно не избежать — это Дорана уже давно не трогает.
Ничего, если у него будет возможность — изрежет этого Суинфорда на мелкие кусочки.

Затея была слишком рискованной и по-настоящему опасной. По их с Камалом плану Суинфорд должен был сорвать свадьбу, вынуждая их всех бежать. Однако, кто же мог подумать, что эта придурочная крыса возьмет с собой столько головорезов? Кажется, Доран не оценил его бесчестие.

Он смотрит на лорда, что отказался от любезного предложения присесть, через всю каюту. Взгляд у Дорана не такой, как обычно. В нем нет дерзости, насмешки или желания отстоять свою правоту.
Между ними — существенная пропасть. В культуре, методах, взглядах на жизнь. Пусть де Клер не считает бенгальцев «дикарями, которым нужно указать их место», но для них самих он не перестал быть одним из «захватчиков». Даже если не убивать его, даже если найти компромисс — отвоевать территории уже столько раз не выходило, нужно хотя бы сделать так, чтобы англичане им не слишком досаждали. Не совали носы в их религию, культуру и обычаи.

Пусть множество женщин теперь спасено от обряда Сати, но от участи Белой вдовы никуда не деться. Их Богиня все еще любит кровь и говорит на языке боли, и Доран готов нести ее волю через лезвие своей кханды, если того потребует ситуация.
А она этого потребует. Обязательно.
То, что случилось сегодня — только начало. Наконец-то их враги перестали трусливо скрываться и показывают свои уродливые и оскаленные морды. Совершенно не думая, что эти самые морды обязательно будут разбиты.

Доран способен понять генерал-губернатора. Молодой лорд, получивший для своего возраста столь высокую должность на чужой земле. Тот, что принял предложение махарани взять в жены девушку из Дюжины и наверняка понимает — чего им всем стоило решить, кому именно нужно пожертвовать собой ради этого брака. Первая невеста погибла в Гималаях, а вторая — умерла на Пудже, но Махадеви ее вернула руками своего избранного брахмана. Редкий случай — второй сын в семье. Все признали: Кали-юги витают в воздухе, о чем красноречиво свидетельствует ребенок, которого под сердцем носит Радха.

Едва ли де Клеру комфортно среди враждебно настроенной к англичанам Дюжины. Да еще и свои люди подводят, да? Те самые, что устроили резню и не подчинились. То, что де Клер к ней оказался непричастен, как и к трагедии в горах, очевидно даже скептично настроенной Видии.
Таков был ее план — выдать Дивию за лорда, а потом избавиться от него. Только толку с него, он еще пригодится.

Доран всегда отказывался понимать своих врагов — не опустится, чтобы мыслить как эти сукины дети. Но желание де Клера увезти чудом выжившую невесту в родной дом и провести свадьбу там, Басу понять может. Де Клер цепляется за жизнь, хочет утвердиться в своем положении, и ему куда проще играть на своей территории.
Стоит глянуть на Суинфорда, чтобы понять — он ошибается.

Репутация же Дорана Басу бежит впереди него — чего хотя бы стоит тот случай в городке рядом, и кого обвинил в смерти Клары Суинфорд первым. Лорду Крысе ведь насрано, кто это сделал на самом деле. Такой повод повесить убийство на Басу, чтобы избавить от него этот мир! Когда ничего не вышло, переключился на невесту де Клера. Знает, интересно, что он в этот раз угадал?

Здесь бенгальцы не имеют своего влияния. Даже конюх в Хартфордшире более значимая фигура, чем они с Сарасвати. Оставаться уже было нельзя, Бернард Суинфорд сжимает свои тиски, а де Клер упорно отказывался отбыть после свадьбы.
Басу ждал подобной реакции и, надо признаться, лорд его не разочаровал. Однако, сидя здесь, уставший и раненый, ощущая свое тело как грубый кусок камня, который и сам бы не сдвинул, понимает — с удовольствием бы без этого обошелся.

Он слушает де Клера и не видит смысла комментировать сказанное — да, это они с Камалом дали Суинфорду наводку, где их искать. Ничего другое не могло бы вынудить генерал-губернатора все же покинуть страну. Или хотя бы бежать вместе с ними и не задавать дебильных и нудных вопросов по дороге.

Де Клер прав — они уже на корабле, и сейчас уже ничего не изменить. Ничего, играть на своей территории Палачу будет куда вольготнее. Он играл на чужой несколько месяцев, и с него определенно хватит. Суинфорд еще не знает, с кем связался.
Доран снова смотрит на лорда, устраиваясь на кровати чуть удобнее. Ложиться пока не решается, но сесть чуть-чуть свободнее ему никто не мешает.

Однако… Кое-что в его словах цепляет Басу, и в его усталом взгляде все же появляется искра интереса.
— Погодите, лорд де Клер? Так в этом проблема? Не в том, что мы так поспешно бежали из Англии, а что вы до последнего не были осведомлены об этом побеге? — уголки губ ползут вверх, рисуя на лице Палача лукавую улыбку. Отчего-то по телу проходит тепло, хотя здесь в щели задувает куда сильнее, чем в британском поместье. Пусть ветер с каждой пройденной этим судном милей по морю становится теплее.

— Потому что чем дольше мы оставались в Англии, тем больше у этого вашего Суинфорда появлялось в руках веревок, чтобы нас ими придушить. Теперь он будет вынужден играть на чужой территории. Где нас куда больше и руки развязаны, а за его спиной — только какой-то жалкий Мохан Прасад. Я знаю, — добавляет он поспешно, не желая слушать очевидные факты. — Знаю, что вы считаете наши земли вашей колонией, и слово любого англичанина имеет куда больший вес, чем кого-нибудь из семьи, ниже четвертой в иерархии. Но есть один неоспоримый факт. Этот Суинфорд — трус, способный обосраться при виде бенгальских воинов с кхандами за поясом, но изо всех сил это скрывать. Не замечая, как от него смердит. В Англии ему ничего не стоит заручиться необходимой поддержкой за считанные минуты, а в Бенгалии придется ждать неделями. Вам это тоже будет на руку. Спросите себя сами — где сейчас у вас больше возможностей и влияния? В своей стране, где вы — часть аристократического общества, пусть и с солидной должностью, или там, где вы напрямую представляете королеву и именно ваше слово — главный закон на той территории?

Он упирается ладонями в матрас, все же поднимается с кровати. Не утруждает себя надеванием обуви, когда подходит к де Клеру ближе. От обезболивающих немного шатает, и Доран упирается ладонью в косяк, нависая над британцем, вынуждая его прижаться спиной к двери. На этой нет даже маленького окна, никто их не увидит из коридора, и едва ли найдется идиот, что решится войти к нему без стука. Даже Сарасвати и Камал себе подобного не позволят.

— А что касается ваших брата и сестры… Ищите в этом плюсы, пока они у вас на виду, Суинфорд в Лондоне не сможет давить на нас, угрожая им, — Доран усмехается, пальцами свободной руки касается его подбородка, заставляя смотреть ему в глаза. — Вы правы, что сделано, то сделано. Я не умею извиняться, поэтому будем считать, что за мной должок. Лично вам. Идет?