Свернутый текст

Энтони безрадостно всматривается в темно — янтарного цвета жидкость, покручивая в руке простенький стакан. Хотелось бы считать, что вместо глэнкерн он получил более обыденный рокс, но, черт подери — это просто обычный тонкостенный дешевый стакан!
Ладно...
Как будто он и правда думал, что на кухне этого мужлана есть то, что он запросил. Хорошо, что не приходится хлебать вискарь прямо из горла, передавая друг другу бутылку. В конце концов это была, можно сказать, что насмешка, желание поддеть и поглазеть, как хозяин дома начнет тихонько раздражаться.

Однако, не случилось.
Стирать самодовольные улыбки с чужих рож, эта псина умеет профессионально и не только физически, но и словом.

Первый глоток из чужого стакана Тони провожает понимающим взглядом.
То, насколько Хоукер по жизни в целом и конкретно сегодня заебался, видно с первого на него взгляда. Так что, никакого осуждения. А вот от бубнежа о том, что никаких де развлечений на его территории, веет явной озлобленностью, а дослушав фразу до конца,  Тони и вовсе удивленно вскидывает брови.
По его мнению — город очень даже хорош, даже куда лучше Нью — Йорка в некоторых моментах, а с позиции максимально приближенного к боссу мафии личного телохранителя — так и вовсе. Тут очень хочется в очередной раз съязвить, но мужчина помнит, что уже пообещал сам себе, больше этого не делать.

— Я люблю этот сраный город.

Свою порцию блондин отпивает небольшим глотком, перекатывает из -за одной щеки за другую, лишь потом проглатывает и смакует послевкусие.
Виски хорош! Хозяин явно не пожалел для не самого желанного гостя своих дорогих запасов. Хотя, наверняка, гостей тут не бывает в принципе.

Свернутый текст

... Со стола на него летит все, что ни попадя, а сам стол кажется слишком высоким. С противоположной стороны на него глядит его же разъяренная рожа.

— Не может быть, что это моя такая! — невпопад выдает Энджел и тянется к знакомому лицу, пощупать. — Лапы! — в поле зрения попадает своя конечность. — Когти!!  — в хриплом голосе начинает проскакивать тень истерики. Лапа мгновенно отдергивается, ведь теперь уже не так интересует почему Энджел Даст сидит напротив, как то, почему Энджел Даст, вообще — то не он сам!

— Аааыыы...! — из горла вырывается только нечто невнятное, полное ужаса и сожаления, когда, Эндж судорожно ощупывает и осматривает везде, где может достать, новое тело. Ну, как — новое? Со стороны оно ему отлично знакомо. Эта пушистая разномастная шкура принадлежит Хаску, вообще — то.

Завершив знакомство с новым собой, Даст понимает, что по сути то, на его вкус, хороши тут только крылья. Ну, хвост еще, может быть.
Хочется орать.
Очень.
Вместо этого, новоявленный котик откидывается вдруг на спинку дивана и начинает заливисто хохотать. Как выглядит со стороны ржущий во все горло «Хаск» можно увидеть впервые.

— Ты расслабься, Хаски! Я вчера кинул в бутылку такую маааленькую таблеточку. — когтистая лапа поднимается, чтоб показать собеседнику, примерный размер лакомства — Желтенькую. Продавец уверял, что будет просто феерия! —  паучок продолжает еще немного похихикивать — Как отпустит — возьму еще. Глюки как живые! Смотри, у меня хвост есть! — свободной лапой Эндж вытягивает из -за спины длинный хвост с яркой кисточкой и демонстрирует Хаску, как нечто, чего тот никогда не видел. — Огонь, правда?

Все таки, кошачье тело — это еще ничего. Вот если бы он пил эту дурь с Валом... Эти красные глазки и плешивая башка...

Горячая вода обжигает нежную кожу ступней.
 
Одри медленно опускается в наполненную ванну и прижимается спиной к холодному мрамору. Вода плещется. Тихо, переливами, согревает. Но несущая волю Шепфамалума словно тепла не ощущает. Ее бьет мелкая дрожь, кожа покрывается мурашками. Обнимая себя руками, Одри пытается заземлиться — подсознательно пытается найти хотя бы один якорь и зацепиться за него, чтобы не поддаться эмоциям.
 
«Когда я была человеком, все было проще. Кто я сейчас? Монстр?»
В голове крутится одна единственная мысль, от которой хочется сбежать. Вместе с тем — и от переживаний, захлестывающих волной. Кажется, будто она находится под толщей воды. Пытается выплыть, чтобы надышаться воздухом, но ее крепко держат. За горло. И это Одри ощущает буквально — как сжимается костлявая рука Шепфамалума.
 
Сильнее.
Еще сильнее.
Чтобы она разучилась дышать и, наконец, умерла взаправду, отказалась от всего человеческого, что ей сейчас не чуждо.
 
«Да, ты — монстр».
Отдается набатом где-то на задворках сознания.
 
Одри практически не помнила, как тьма пробудилась в ней. Помнила только вспышку — ослепляющую, рвущую.
 

«Жгучая ненависть всколыхнулась из самой глубины, без имени и причины, будто всегда там была и лишь ждала момента. Боль прошила тело, выворачивая его наизнанку, дробя ощущения на сотни осколков. Чувств стало слишком много — они множились, давили, пытались разорвать ее изнутри».

 
Она не сопротивлялась им в тот момент. Впустила эти чувства, позволила им быть. Напитывалась, подобно земле после изнурительной засухи. Одри судорожно втягивает воздух и резко выпрямляется в ванне. Пальцы находят мочалку почти вслепую. Она сжимает ее так, что побелели костяшки, и с силой проводит по коже предплечья.
 
Скрип.
Жжение. Еще раз — по плечу, по груди, по ключицам. Сильно, до боли, до покрасневшей кожи, словно можно стереть произошедшее, содрать с себя эту силу, эту чужую волю, этот отпечаток. Вода мутнеет от резких движений, плещется через край.
 
— Неправда… — срывается с губ хрипло. — Я не…
Она не заканчивает фразу. Потому что не знает, кем не является теперь.
 
Стук в дверь звучит неожиданно, глухо, будто из другого мира. Одри замирает. Мочалка выскальзывает из пальцев и тонет у дна.
 
— Одри? — его голос — Давида — она узнает из тысячи. Из-за двери он доносится приглушенно и осторожно. Сердце болезненно сжимается. Из всех возможных свидетелей именно он сейчас кажется самым страшным. Не из-за осуждения — из-за того, что он может увидеть ее в момент слабости. Одри медлит, прижимая ладонь к груди.

— Я… — голос подводит, ломается. — Входи.  — как бы сильно Одри не старалась храбриться, она понимает — без него, его чуткого взгляда, теплых прикосновений не сможет справиться. В конце концов, ей хочется с кем-то поделиться переживаниями, чтобы не нести эту ношу самостоятельно.
 
«Ты же бессмертный, — думает она, мысленно обращаясь к Давиду, — и, уверена, сможешь понять меня».
 
Когда дверь приоткрывается с тихим скриптом, она переводит взгляд на своего демона. Улыбка — слабая, вымученная — едва касается губ. Одри не может не улыбаться, видя его.
 
— Я… Я хочу поговорить. Я не понимаю, что со мной происходит, и это пугает. — медленно начинает Одри, прикрывая округлую грудь руками, — Сегодня я могла бы погибнуть. Наверное? — вопрос звучит неуверенно. К горлу подступает ком. Умереть. Опять. Осознание приходит лишь после того, как она произнесла это вслух.
 
—  И я испугалась не самой смерти, — голос дрожит, но Одри не отводит взгляда. Слова даются тяжело, будто каждое приходится вытаскивать из-под воды. Она делает неглубокий вдох, ощущая, как грудь сжимает знакомая, вязкая тяжесть — отголосок того самого давления, той силы, что тогда удержала ее над пропастью. — когда в меня ударили… — Одри запинается, сглатывает. — Я почувствовала боль. Настоящую. И на секунду подумала, что всё закончится. Что это правильно. Логично.А потом внутри что-то вспыхнуло. Не страх. Не инстинкт самосохранения. Ненависть. Чистая, ослепляющая.
Перед глазами на мгновение снова встает скала, пустота под ногами, резкий рывок вверх — и ощущение вседозволенности, от которого до сих пор мутит.
 
— Я позволила ей, Давид, — тихо говорит Одри. — Не сопротивлялась. Мне казалось, если я отпущу контроль хотя бы на миг, все закончится быстрее. Но вместо этого… — она замолкает, подбирая слова, и едва заметно качает головой. — Я взлетела. А они… — короткая пауза. — Они смотрели на меня так, будто я не должна существовать. И знаешь, что самое страшное? В тот момент мне было все равно.
 
Губы подрагивают. Она опускает взгляд на воду, где еще видна мутная рябь от ее движений.
 
— Я боюсь, что это повторится. Боюсь, что в следующий раз мне будет легче. Что эта сила станет привычной. Что голос… — Одри прикусывает губу. — Что он перестанет казаться чужим.
 
Она снова смотрит на Давида — открыто, уязвимо, без защиты.
 
— Я не знаю, где теперь проходит граница. Между мной и тем, что во мне живет. И если я ее потеряю… — голос срывается на шепот, — я не уверена, что смогу вернуться. — Одри замолкает. В ванной слышно только тихое плескание воды и ее неровное дыхание. Она не просит утешения — лишь возможности быть услышанной.
 
— Скажи мне, — наконец произносит она, почти беззвучно. — Это… можно пережить?

Горячая вода обжигает нежную кожу ступней.
 
Одри медленно опускается в наполненную ванну и прижимается спиной к холодному мрамору. Вода плещется. Тихо, переливами, согревает. Но несущая волю Шепфамалума словно тепла не ощущает. Ее бьет мелкая дрожь, кожа покрывается мурашками. Обнимая себя руками, Одри пытается заземлиться — подсознательно пытается найти хотя бы один якорь и зацепиться за него, чтобы не поддаться эмоциям.
 
«Когда я была человеком, все было проще. Кто я сейчас? Монстр?»
В голове крутится одна единственная мысль, от которой хочется сбежать. Вместе с тем — и от переживаний, захлестывающих волной. Кажется, будто она находится под толщей воды. Пытается выплыть, чтобы надышаться воздухом, но ее крепко держат. За горло. И это Одри ощущает буквально — как сжимается костлявая рука Шепфамалума.
 
Сильнее.
Еще сильнее.
Чтобы она разучилась дышать и, наконец, умерла взаправду, отказалась от всего человеческого, что ей сейчас не чуждо.
 
«Да, ты — монстр».
Отдается набатом где-то на задворках сознания.
 
Одри практически не помнила, как тьма пробудилась в ней. Помнила только вспышку — ослепляющую, рвущую.
 

«Жгучая ненависть всколыхнулась из самой глубины, без имени и причины, будто всегда там была и лишь ждала момента. Боль прошила тело, выворачивая его наизнанку, дробя ощущения на сотни осколков. Чувств стало слишком много — они множились, давили, пытались разорвать ее изнутри».

 
Она не сопротивлялась им в тот момент. Впустила эти чувства, позволила им быть. Напитывалась, подобно земле после изнурительной засухи. Одри судорожно втягивает воздух и резко выпрямляется в ванне. Пальцы находят мочалку почти вслепую. Она сжимает ее так, что побелели костяшки, и с силой проводит по коже предплечья.
 
Скрип.
Жжение. Еще раз — по плечу, по груди, по ключицам. Сильно, до боли, до покрасневшей кожи, словно можно стереть произошедшее, содрать с себя эту силу, эту чужую волю, этот отпечаток. Вода мутнеет от резких движений, плещется через край.
 
— Неправда… — срывается с губ хрипло. — Я не…
Она не заканчивает фразу. Потому что не знает, кем не является теперь.
 
Стук в дверь звучит неожиданно, глухо, будто из другого мира. Одри замирает. Мочалка выскальзывает из пальцев и тонет у дна.
 
— Одри? — его голос — Давида — она узнает из тысячи. Из-за двери он доносится приглушенно и осторожно. Сердце болезненно сжимается. Из всех возможных свидетелей именно он сейчас кажется самым страшным. Не из-за осуждения — из-за того, что он может увидеть ее в момент слабости. Одри медлит, прижимая ладонь к груди.

— Я… — голос подводит, ломается. — Входи.  — как бы сильно Одри не старалась храбриться, она понимает — без него, его чуткого взгляда, теплых прикосновений не сможет справиться. В конце концов, ей хочется с кем-то поделиться переживаниями, чтобы не нести эту ношу самостоятельно.
 
«Ты же бессмертный, — думает она, мысленно обращаясь к Давиду, — и, уверена, сможешь понять меня».
 
Когда дверь приоткрывается с тихим скриптом, она переводит взгляд на своего демона. Улыбка — слабая, вымученная — едва касается губ. Одри не может не улыбаться, видя его.
 
— Я… Я хочу поговорить. Я не понимаю, что со мной происходит, и это пугает. — медленно начинает Одри, прикрывая округлую грудь руками, — Сегодня я могла бы погибнуть. Наверное? — вопрос звучит неуверенно. К горлу подступает ком. Умереть. Опять. Осознание приходит лишь после того, как она произнесла это вслух.
 
—  И я испугалась не самой смерти, — голос дрожит, но Одри не отводит взгляда. Слова даются тяжело, будто каждое приходится вытаскивать из-под воды. Она делает неглубокий вдох, ощущая, как грудь сжимает знакомая, вязкая тяжесть — отголосок того самого давления, той силы, что тогда удержала ее над пропастью. — когда в меня ударили… — Одри запинается, сглатывает. — Я почувствовала боль. Настоящую. И на секунду подумала, что всё закончится. Что это правильно. Логично.А потом внутри что-то вспыхнуло. Не страх. Не инстинкт самосохранения. Ненависть. Чистая, ослепляющая.
Перед глазами на мгновение снова встает скала, пустота под ногами, резкий рывок вверх — и ощущение вседозволенности, от которого до сих пор мутит.
 
— Я позволила ей, Давид, — тихо говорит Одри. — Не сопротивлялась. Мне казалось, если я отпущу контроль хотя бы на миг, все закончится быстрее. Но вместо этого… — она замолкает, подбирая слова, и едва заметно качает головой. — Я взлетела. А они… — короткая пауза. — Они смотрели на меня так, будто я не должна существовать. И знаешь, что самое страшное? В тот момент мне было все равно.
 
Губы подрагивают. Она опускает взгляд на воду, где еще видна мутная рябь от ее движений.
 
— Я боюсь, что это повторится. Боюсь, что в следующий раз мне будет легче. Что эта сила станет привычной. Что голос… — Одри прикусывает губу. — Что он перестанет казаться чужим.
 
Она снова смотрит на Давида — открыто, уязвимо, без защиты.
 
— Я не знаю, где теперь проходит граница. Между мной и тем, что во мне живет. И если я ее потеряю… — голос срывается на шепот, — я не уверена, что смогу вернуться. — Одри замолкает. В ванной слышно только тихое плескание воды и ее неровное дыхание. Она не просит утешения — лишь возможности быть услышанной.
 
— Скажи мне, — наконец произносит она, почти беззвучно. — Это… можно пережить?

Падме шла по глянцевым коридорам, начищенным до белого блеска, и невольно думала о том, как много сил тратилось лишь на то, чтобы пустить пыль в глаза; если бы власть имущие Галактики тратили хоть половину этих усилий на поддержание порядка и экономического благополучия, миры существовали бы в гармонии закона и справедливости, не ведая нужды, но, увы, те, кто поднимался над прочими, нуждался в постоянном подчеркивании статуса, чтобы его коллеги, упаси Сила, не подумали, насколько «недостаточно» он хорош. О тех же, кто стоял теперь на самой вершине пирамиды, погружая вселенную в густую тень мрака, она настойчиво старалась не думать ни единой секунды….
Демократия умерла под гром аплодисментов; как теперь ощущали себя те сенаторы, рукоплескавшие объявлению о воцарении тирании, когда их свобода воли неумолимо зажималась дюрастиловыми тисками, нет смысла спрашивать. Они обречены влюбленными глазами смотреть на Императора, вторя каждому вздоху с его губ, чтобы не потерять последние крохи власти, которая впиталась ядом в жилы, словно наркотик; Бейл прав, никто из них не шевельнулся, чтобы попытаться изменить систему, не дернется и впредь. Военная машина Империи наращивала мощь, вытягивая из казны миллиарды кредитов, и очень скоро над каждой системой будет висеть боевой корабль, готовый в мгновение ока стереть местное правительство с лица земли. В том, что Палпатин ни секунды не стал бы колебаться, отстаивая своё, она не сомневалась. Он уже показал, на что способен….
Если абстрагироваться, им впору восхититься; умелый интриган и виртуозный политик, он обыграл их, обхитрил, поставил в неприглядную позу и торжествовал. Им не хватило ума вовремя раскрыть глаза, сопоставить факты, всем слишком нравилось, что проблемы Галактики решались чужими руками, позволяя не напрягаться, пить дорогие вина и тратить время на бесполезные дебаты, подчеркивающие чувство важности. Единственные, кто мог восстановить справедливость, безжалостно вырезаны, из десятком выжили единицы, растерялись по забытым Силой мирам, чтобы пронести бесценное знание дальше, хотя ни надежды не осталось, ни веры в лучший день.
В уголках стеклом застывших глаз навернулась влага; ей бы очень хотелось, чтобы верный друг Оби-Ван был рядом. Но он, как и Йода, избрал изгнание, не только, чтобы спастись, но, бывшая королева почти уверена, чтобы наказать себя за грандиозный провал тысячелетия. О, как она понимала его чувства! Эта боль никогда не утихала, не остывала в груди, жгла немилосердно на каждом вдохе; Падме помнила, как лежала на родильном столе, ослабшая, задыхающаяся, слыша писк младенца под грохот разбитого сердца. Помнила, как ею пыталась завладеть радость от осознания, что встреча с близнецами состоялась, что они здоровы, но потом… внутри поднялся какой-то ледяной жар, высасывая последние силы, словно огромный насос. Она будто вся истекала кровью, стремительно теряя способность бороться, хотя понимала, краем уха воспринимая, сообщения дроида о том, что «показатели в норме».
Она помнила тьму, застилавшую глаза; душа пустела, выжигаемая этим неведомым жаром, словно всю её суть вытягивали из тела, пока не пришли отчетливые мысли, звучащие неузнаваемо знакомым голосом: к чему бороться? Сдайся, признай поражение, отпусти себя в края, где боли больше нет, нет страдания, нет раскаяния. Там блаженная тишина, где ты забудешь всё, что мучает тебя. Она помнила писк приборов, пробившийся сквозь темный надгробный камень, опустившийся на грудь, и понимала угасающим сознанием, что дело плохо, но ничего не могла сделать. Не хватало сил.
Все говорили, что Падме Амидала – боец; утопая в вязком ледяном мареве, она не могла шевельнуть руками, ставшими неподъемными весом, чтобы проложить путь на поверхность, и темные воды, сомкнувшись над головой, уносили течением ко дну. Сознание тлело, сердце пыталось сделать последний удар, легкие готовились выдохнуть, чтобы не вдохнуть, и в крайней точке агонии она вдруг, сама позже не находя ответа, подумала… о муже. Каким-то отчаянным, вырвавшимся из потаенных недр разума, гласом испуганного ребенка, неспособная думать на грани лимба, взмолилась о помощи.
Ты обещал, что я не умру! Обещал, что этого не допустишь!
И почти угасла, когда неведомая сила вдруг толкнула наверх; упала тяжесть с рук, плеснула в разум ясность, даруя всплеском жажду сопротивляться. Чудо,- сказали тогда, - воля; сенатор передумала умирать. Но Падме до сих пор не нашла объяснения тому, что произошло тогда; кто из присутствовавших вмешался в, казалось, необратимый процесс, кто нарушил гармонию Силы настолько, что не хотел сознаваться? Йода, великий магистр? Оби-ван, старый друг? Она не допытывала, с покорностью принимая новую тайну.
Вот только смысл по-прежнему ускользал; не дано было много времени прижимать детей к груди, потому что магистр уверен: всем необходимо разлучиться, спрятаться, только так есть шанс ускользнуть от глаз Императора и его ищеек. Бейл, по мере сил, при встречах, случавшихся не так уж часто, позволял ей взглянуть, как жила малышка Лея, наполняя осиротевшее сердце мотивацией бороться; Кеноби не выходил на связь, и о судьбе Люка могла только надеяться. Однако, Органа намекнул, что на грядущем приеме есть делец с Татуина, тесно работающий с хаттами; грязные деньги не так мерзки, когда могли помочь благому делу. К тому же, с ним появлялся шанс под предлогом деловой поездки посетить песчаный мир.
Как бы ей не хотелось забрать малышей, материнский инстинкт требовал думать, прежде всего, о благе детей; боль разлуки невыносима, но её можно терпеть, зная: они в благополучии, в безопасности. Боль потери же не затмевало ничто, и Падме намеревалась принести любые жертвы, которые требовались, лишь бы не познать её снова…, не с ними.
Легкой поступью шла она по коридорам к богато украшенным дверям, шаг её почти беззвучен, движения сдержанны и плавны, взгляд холодно-безучастен; губы чуть приподняты уголками, добавляя крупицу жизни в каменное изваяние; скромно убранные волосы слегка покачивались вдоль спины под слабый шелест дорогой ткани. Проходившие мимо задерживали взгляд на невысокой женской фигуре, полной благородства и стати настолько, что ощущались в ауре, окружавшей её, но Падме фиксировала встреченные лица только периферийным зрением, отмечая потенциально знакомые или полезные. Она прекрасно подготовилась, штудируя списки приглашенных.
Перед ней открыли двери, приглашая внутрь; женщина не задержала шага, двигаясь с видом человека, который уверен в малейшем жесте и лишен суетности; однако, погрузившись в приятную атмосферу казино, созданную с помощью приглушенного освещения и ароматов, выдержка на миг едва не отказала бывшей королеве. Сначала сознание лишь краешком зацепило знакомое лицо, едва не пропустив мимо, но быстро исправилось, зацепившись, и все же повернула голову, не успев обдумать поступок, чтобы лучше присмотреться.
Её как льдом окатило; по позвоночнику прошлась волна мурашек. Сомнения не было: поднос с бокалами несла девушка, которую увидеть не возникало даже мысли. Радость вспыхнула, согревая внутренности, и серые глаза, замаскированные качественными линзами, вспыхнули теплым блеском узнавания, хотя секундой позже пришлось себя отругать: любые проявления чувств в таких местах дорого стоили. То, что Асока жива, безусловно, настоящее счастье, но, находясь здесь, рисковала, возможно, даже больше, чем «покойная» сенатор.
И потому она превратила поворот в остановку, подчеркнутое жаждой, вполне понятную любому гостю; когда Асока приблизилась, женщина мягко подняла руку, чувствуя, как соскальзывает по коже широкий рукав, обнажая запястье, и сдержанно, неспешно взяла один из бокалов.

Подземное царство, управляемое богом Аидом, было велико и многогранно: полные забвения поля Элизиума, огненные просторы Асфоделя, мрачные берега реки Стикс. И в самой глубине, где мрак обретает свои начало и конец, существует он, тот кто держит поводья тьмы, не позволяя мертвым душам выбраться наружу,  навстречу живым.

Аид привык к пустым лицам и холодному мрамору, принял, как должное свою участь и вскоре начал ей наслаждаться. Его королевство работало, как часы, имело свои порядки, коим следовали беспрекословно, коль не желали угодить в забвение. И все же в какой-то момент мужчине стало казаться, что этим мрачным залам не достает красок. Было ли то наваждение или мысль, словно семя посаженное в благодатную почву вездесущим Гермесом, он так и не разобрал. Его сады, где оттенками голубого, красного, белого должны были пестреть цветы, давно стояли в запустении, сорняки опутали лианами колонны, стремясь все выше к прячущемуся во тьме потолку. Аид не винил Аскалафа, тот справлялся, как мог, однако место словно чувствовало настроение хозяина и отказывалось цвести, как полагается. Аид часто тому усмехался — покамест сад был единственным местом в Тартаре, неподвластным его воле.

Но так было раньше, до того, как в мрачных залах возникла она. Его трофей, добыча, женщина, что, несомненно, наполнит это место живым всплеском эмоций, музыкой своих воплей, кои сам Аид будет воспринимать, как музыку для своих ушей.
Он был уверен, то не предсказания мойр, а его собственный выбор. Один-единственный взгляд на дочь Зевса и краткого мгновения хватило, дабы понять — она и есть тот цветок, что будет украшать его залы, перебегать с места на место, мечтая выбраться из западни. Дикая лань с нравом опасного зверя, загнанного в угол, и кожей, нежнее лепестков роз. Что ж, у них все время мира, чтобы узнать, кто выстоит перед обоюдными угрозами дольше и примет судьбу раньше. Аид был уверен, победа на его стороне, ибо здесь, в недрах Тартара, терпению он научился задолго до того, как солнце навсегда погасло для его мертвой души.

Кстати, о светиле. Бог Гелиос наверняка уже вывел свою колесницу у границ смертного мира, чтобы пуститься в путь навстречу западу. Смертные, чьи нити жизни достаточно крепки, чтобы еще несколько мгновений (для него) провести на поверхности земли, готовятся к новому дню. Он же, сидя на холодном каменном троне и подпирая кулаком щеку, был готов к предстоящему спектаклю, который устроит юная дева, украденная его твердой рукой. Бедняжка даже не ведает, кто именно обрек ее на подобную участь. Впрочем, если уж зрить в корень, впору винить во всем ее неземную красоту, но какой мужчина скажет, что внешность стала катализатором, что и изменил судьбу богини, оплетя ее руки и ноги оковами тьмы? Нет, Аид такого не произнесет вслух. Он будет боготворить Персефону, наслаждаясь каждым сантиметром ее нежной кожи, вдыхая ее аромат и смакуя каждое мгновение, что кончики пальцев будут скользить вдоль шеи вниз к груди и дальше к сокровенному. Не сразу, как-нибудь потом. Покамест им предстоит пережить долгий путь, лишенный каких-либо нежных чувств.

Подпускать сестер Эриний к его цветку было опасно, но Аид знал — богини мщения, чьи руки привыкли держать в руках хлысты, а не девичьи косы, не переступят границ дозволенного. Преданные ему до последнего минуты всего сущего, они четко исполняли каждый отданный им приказ, даже не думая увильнуть в сторону от обязанностей, возложенных на их плечи тяжелой рукой бога мертвых.
Он совершал уже свой третий круг по залу, когда двери в оный распахнулись, явив мужскому взору тонкий стан одной из сестер. Колючий взгляд, способный пронзить насквозь, ввергал грешные души в незыблемый кошмар, но не действовали на того, кто сам был его олицетворением.
— Персефона проснулась? — спокойный, что река мертвых, голос пронесся эхом по залу. Его обладатель, заложив руки за спину, медленно обернулся к богине, глядя на ту сверху вниз. Их разделяли несколько ступеней, на которые никто не смел подниматься без дозволения самого Аида.
— Да, — коротко ответила женщина. — Но думаю, что не долго этим стенам стоять в тишине. Готовьтесь, мой повелитель, ибо нет ничего страшнее на свете, чем разъярённая женщина.
— Ах, — скривившись, Аид махнул рукой. Если бы его пугали женские истерики, он бы и вовсе не ввязался в это дело.
— Пускай. Не существует таких слов, что задели бы меня, да и вопли, сколь громкими они бы ни были, лишь эмоции, не более, иной нагрузки они за собой не несут. Достаточно вспомнить извечные жалобы брата на его супругу, что вопит, как гарпия, каждый раз, едва тот сбегает на сторону, — взгляд бога тяжелеет и замирает на чужом лице. — Зевс сам виноват. Однако, со мной подобного не будет.
— Как скажете, мой повелитель.
Склонив голову, дева поспешила прочь, оставив мужчину наедине с грядущим. Аид же, вновь повернувшись к трону, сделал шаг на ступеньку вверх и вновь устроился на троне, готовый словно бы махнуть рукой и дозволение свое явив спектаклю одного актера, свидетелями которого вскоре станут эти стены. Чем громче будет недовольство Персефоны, тем больше удовольствия получит он сам, а иначе зачем это все.

Кусачий стылый мороз стал почти что привычным, понятным, голодным, словно мелкий грызун, подчативающий кривыми острыми зубами, без возможности отогнать или спугнуть. Сухой мороз кусал на открытые щеки и переносицу, которую никак не обмотать шарфом, оставлял красные пятна на бледной коже, скучающей по солнцу - Лейн уже почти и забыла, какое оно - солнце. Горячее, душное, припекающее кожу до нервной раздраженной чесотки. Дома - в том доме, которого больше не существовало - солнце было главным ее противником, от которого она пряталась за плотными блекаут шторами и под гудящим кондиционером, скрываясь от зноя улиц и той жизни, нормальной, понятной, приевшейся. В этом же месте, разрушенном и пожранным морозом все казалось куда как более чужим, но при этом куда как более понятным.
В перебитых окнах, заткнутых тряпками и старыми, отныне ненужными газетами, медленно колыхнулся собственный силуэт - черный базальт отражающей поверхности выхватил закутанную в шубу фигуру, всколыхнул тонкие движения руками, поворот головы, когда попыталась рассмотреть хоть что-то в грязных очертаниях собственной новой жизни.
Ротков внимал своей святой только тогда, когда она, закутанная в белый саван, возносила руки к арочнообразным сводам собора, когда говорила громко и уверенно, когда шелестели крылья бессмертных по обе стороны при движениях и Каин отворачивался от толпы, чтобы закатить глаза поближе к потолку от каждой последующей строчки, произведенной под запись с Донован. Людям нужен контроль, людям нужна надежда, людям нужно, чтобы кто-то подумал за них, потому что сами они думать устали.
[indent] И Лейн, если честно, тоже устала.
Просыпаясь в кровати, обложенная плотными одеялами, ведь печку во время сна никто не растопит; растирая ладонями раскрасневшиеся щеки и чувствуя сухость, от которой сдавливает абсолютно все под кожей, отгоняя невольную мысль, что убила бы за любой увлажняющий крем средней паршивости. Никаких салонов тут пока не намечалось, а если бы и появился, пришлось бы драться с Анной за возможность первой туда вскочить и никакой статус святой бы не помог здесь, ней с не уж точно.
Под ногами хрустела поземка, мелкими сизыми крошками скрипела под каблуком сапога, выбиваясь из под вздувшейся каменной кладки главной площади. Людей становилось больше, голоса становились громче. Чужое ворчание на погоду, смешанное с тихими перешептываниями о том,  что будет дальше и что недавно черные крылья проклятых тварей видели слишком близко от крыш дальних городских домов. Люди бурлили недовольством, отчаяньем, Лейн отчетливо ощущала, как в них говорит недовольство, как кричит под ребрами гнев, как медленно перекатываются червяки зависти и распускается цветами жадность.
Чужие грехи оседают где-то в горле вязким противным комом и приходится тряхнуть головой, чтобы отогнать закрадывающееся пеленой очередное наваждение.
[indent]  [indent] Она здесь не для этого.
[indent] Если честно — вообще не понимала, для чего она здесь.
Донован хлопнула в ладоши, объявила очередной виток их плана по выживанию, в котором Лейн отведена фигура, размахивающая букетом под алтарем и все согласились без попыток оспорить, потому что спорить с Донован и ее железной безапелляционной логикой бесполезно. А после она лежала в кровати, пока вокруг нее появлялись лица - возмущались, ворчали, разводили руками и в каждом их слове было лишь одно.

[indent] Ты же понимаешь, что иначе нельзя.

Нельзя струсить, нельзя все оставить, нельзя убежать в темную пелену между колючих сосен, чтобы там поймали волки или просто провалилась в какую-то дыру всем назло и супротив великих планов тех, кто лепил этот мир. Для той, кто постоянно оказывается в самых безвыходных ситуациях Лейн слишком отчаянно хотела жить. С этой болью, с этим гулким осознанием безысходности, с впивающимися в кости сомнениями и отчаянием, но все-таки жить.
Силуэт Одри она заметила сразу, знакомая из прошлой жизни стояла среди людей слишком… спокойно. Не пригибая плечи к тяжелой земле, не пытаясь укутать себя плотнее слоями одежды, словно жестокий хлесткий мороз обходил ее стороной, огибая и не позволяя себе нападать на кого-то, отмеченного знаком нового властителя всего.
[indent] Ее будущего мужа.
Пришлось подавить истеричный смешок, что зашелся хрипом у самого горла, понятие семьи у нее всегда было не то чтобы особо правильным, искаженным, по мелким разбитым осколкам того, что пыталась выгрести из своей памяти, пуская кровь гулким воем потери и застрявшего горя. Такое теперь у каждого здесь есть,  смерти и лишения оторвали кусок от каждого, каждому поставили свою метку, разбавив печалью и апатией.
— Здравствуй, Одри. — Лейн моргнула, рассматривая чужие пальцы на собственном плече. Где-то в закромах сознания что-то подсказывало, что старым знакомым стоит улыбаться, но, признаться, она никогда не умела вот так - нормально. Мимикрировать под нормальное человеческое, сейчас казалось уже и не нужно, Лейн часто вела себя так, еще до того, как окружающее пространство решило всех убить, перебирая чувства, словно несобранную мозаику. После темниц Баала с чувствами стало сложнее, они перемешались, образовали бесцветную массу, в которой копаться становилось намного сложнее.
— Я рада, что ты здесь. — Коротким кивком она пытается изобразить приветствие, которое тонет в плотном шарфе. — Я рада… что это ты.
Не очередное незнакомое лицо, не стеклянные глаза, не шуршащие крылья и не отдаленный голос, который она забудет как только отвернется. В последнее время она видит слишком много лиц и все они смешались в слепленного монстра, который приходит к ней редкими сновидениями.
— На площади холодно, давай зайдем… — Лейн невольно поддается вперед к поместью, накатанной снегоходами дороге, что заводит до сломанный высоких ворот и останавливается. Вести туда, где было подобие дома, стратегически невыгодно - голос полковника в голове звучит хрипло, отдаленно, иногда булькает кровью, стоит воспоминаниям нырнуть глубже. Приходится поднять взгляд на посланца ее новых дней и указать на золотые купола храма.
— Давай покажу тебе свое новое место работы. Не уютный кабинет, конечно, зато пространства больше. И исторической ценности. — Она безбожно ворует слова Лестера, когда он пытался разбавить тишину очередного совместного вечера. Кажется, немного юмора должно разрядить атмосферу, тут же разрядит разве что только удар молнии или очередное землетрясение. Но земля под ногами все такая же неподвижная и Лейн делает несколько шагов вперед, слушая, как хрустит лед и свинцовый снег.
— Как ты… — она поворачивается к девушке, пытаясь понять, следуют ли за ней. Как ты выжила? Как оказалась здесь? Как оказалась… такой? В желудке сворачивается липкий ком из тревоги и чего-то еще, что Лейн пока не может разобрать - это не были грехи Одри, которые она взращивала в себе, но что-то другое. Что нельзя было объяснить знакомым и привычным. — Добралась? До Роткова путь неблизкий, а все дороги замело метелью. Говорят к нам движется еще несколько групп беженцев, не представляю, как они пройдут через эти снега. Мы здесь уже потихоньку возвращаемся к саням с собачьими упряжками. Homo omnia consuevit.
Ибо человек смертен и хрупок и пользоваться этим умеет.

Доран демонстративно закатывает глаза, даже не скрывая тяжелого вздоха. Взгляд, направленный на генерал-губернатора, становится снисходительным. «Вы обижаетесь, как ребенок, лорд де Клер», — можно легко прочесть в янтарных глазах Палача, но вслух этого он, разумеется, не говорит.

Де Клер, кажется, немного успокоился, как и он сам. Хорошо, значит, у беседы есть шанс пройти не на повышенных тонах. Спорить с англичанином можно вечно, забавляться его выражениям лица и реакциям. Видеть, как трещит его броня под напором бенгальца, и как потом рушится под натиском его внимания.

Басу не меняет позы и даже не шевелится. Плечо все еще тянет болью — лекарства вступили в соитие с его собственным организмом. Воспаление пройдет через несколько минут, а пока он ощущает каждый стежок шва. В этом все еще не было необходимости, оно бы заросло само. В любом случае, нового шрама в его «коллекции» точно не избежать — это Дорана уже давно не трогает.
Ничего, если у него будет возможность — изрежет этого Суинфорда на мелкие кусочки.

Затея была слишком рискованной и по-настоящему опасной. По их с Камалом плану Суинфорд должен был сорвать свадьбу, вынуждая их всех бежать. Однако, кто же мог подумать, что эта придурочная крыса возьмет с собой столько головорезов? Кажется, Доран не оценил его бесчестие.

Он смотрит на лорда, что отказался от любезного предложения присесть, через всю каюту. Взгляд у Дорана не такой, как обычно. В нем нет дерзости, насмешки или желания отстоять свою правоту.
Между ними — существенная пропасть. В культуре, методах, взглядах на жизнь. Пусть де Клер не считает бенгальцев «дикарями, которым нужно указать их место», но для них самих он не перестал быть одним из «захватчиков». Даже если не убивать его, даже если найти компромисс — отвоевать территории уже столько раз не выходило, нужно хотя бы сделать так, чтобы англичане им не слишком досаждали. Не совали носы в их религию, культуру и обычаи.

Пусть множество женщин теперь спасено от обряда Сати, но от участи Белой вдовы никуда не деться. Их Богиня все еще любит кровь и говорит на языке боли, и Доран готов нести ее волю через лезвие своей кханды, если того потребует ситуация.
А она этого потребует. Обязательно.
То, что случилось сегодня — только начало. Наконец-то их враги перестали трусливо скрываться и показывают свои уродливые и оскаленные морды. Совершенно не думая, что эти самые морды обязательно будут разбиты.

Доран способен понять генерал-губернатора. Молодой лорд, получивший для своего возраста столь высокую должность на чужой земле. Тот, что принял предложение махарани взять в жены девушку из Дюжины и наверняка понимает — чего им всем стоило решить, кому именно нужно пожертвовать собой ради этого брака. Первая невеста погибла в Гималаях, а вторая — умерла на Пудже, но Махадеви ее вернула руками своего избранного брахмана. Редкий случай — второй сын в семье. Все признали: Кали-юги витают в воздухе, о чем красноречиво свидетельствует ребенок, которого под сердцем носит Радха.

Едва ли де Клеру комфортно среди враждебно настроенной к англичанам Дюжины. Да еще и свои люди подводят, да? Те самые, что устроили резню и не подчинились. То, что де Клер к ней оказался непричастен, как и к трагедии в горах, очевидно даже скептично настроенной Видии.
Таков был ее план — выдать Дивию за лорда, а потом избавиться от него. Только толку с него, он еще пригодится.

Доран всегда отказывался понимать своих врагов — не опустится, чтобы мыслить как эти сукины дети. Но желание де Клера увезти чудом выжившую невесту в родной дом и провести свадьбу там, Басу понять может. Де Клер цепляется за жизнь, хочет утвердиться в своем положении, и ему куда проще играть на своей территории.
Стоит глянуть на Суинфорда, чтобы понять — он ошибается.

Репутация же Дорана Басу бежит впереди него — чего хотя бы стоит тот случай в городке рядом, и кого обвинил в смерти Клары Суинфорд первым. Лорду Крысе ведь насрано, кто это сделал на самом деле. Такой повод повесить убийство на Басу, чтобы избавить от него этот мир! Когда ничего не вышло, переключился на невесту де Клера. Знает, интересно, что он в этот раз угадал?

Здесь бенгальцы не имеют своего влияния. Даже конюх в Хартфордшире более значимая фигура, чем они с Сарасвати. Оставаться уже было нельзя, Бернард Суинфорд сжимает свои тиски, а де Клер упорно отказывался отбыть после свадьбы.
Басу ждал подобной реакции и, надо признаться, лорд его не разочаровал. Однако, сидя здесь, уставший и раненый, ощущая свое тело как грубый кусок камня, который и сам бы не сдвинул, понимает — с удовольствием бы без этого обошелся.

Он слушает де Клера и не видит смысла комментировать сказанное — да, это они с Камалом дали Суинфорду наводку, где их искать. Ничего другое не могло бы вынудить генерал-губернатора все же покинуть страну. Или хотя бы бежать вместе с ними и не задавать дебильных и нудных вопросов по дороге.

Де Клер прав — они уже на корабле, и сейчас уже ничего не изменить. Ничего, играть на своей территории Палачу будет куда вольготнее. Он играл на чужой несколько месяцев, и с него определенно хватит. Суинфорд еще не знает, с кем связался.
Доран снова смотрит на лорда, устраиваясь на кровати чуть удобнее. Ложиться пока не решается, но сесть чуть-чуть свободнее ему никто не мешает.

Однако… Кое-что в его словах цепляет Басу, и в его усталом взгляде все же появляется искра интереса.
— Погодите, лорд де Клер? Так в этом проблема? Не в том, что мы так поспешно бежали из Англии, а что вы до последнего не были осведомлены об этом побеге? — уголки губ ползут вверх, рисуя на лице Палача лукавую улыбку. Отчего-то по телу проходит тепло, хотя здесь в щели задувает куда сильнее, чем в британском поместье. Пусть ветер с каждой пройденной этим судном милей по морю становится теплее.

— Потому что чем дольше мы оставались в Англии, тем больше у этого вашего Суинфорда появлялось в руках веревок, чтобы нас ими придушить. Теперь он будет вынужден играть на чужой территории. Где нас куда больше и руки развязаны, а за его спиной — только какой-то жалкий Мохан Прасад. Я знаю, — добавляет он поспешно, не желая слушать очевидные факты. — Знаю, что вы считаете наши земли вашей колонией, и слово любого англичанина имеет куда больший вес, чем кого-нибудь из семьи, ниже четвертой в иерархии. Но есть один неоспоримый факт. Этот Суинфорд — трус, способный обосраться при виде бенгальских воинов с кхандами за поясом, но изо всех сил это скрывать. Не замечая, как от него смердит. В Англии ему ничего не стоит заручиться необходимой поддержкой за считанные минуты, а в Бенгалии придется ждать неделями. Вам это тоже будет на руку. Спросите себя сами — где сейчас у вас больше возможностей и влияния? В своей стране, где вы — часть аристократического общества, пусть и с солидной должностью, или там, где вы напрямую представляете королеву и именно ваше слово — главный закон на той территории?

Он упирается ладонями в матрас, все же поднимается с кровати. Не утруждает себя надеванием обуви, когда подходит к де Клеру ближе. От обезболивающих немного шатает, и Доран упирается ладонью в косяк, нависая над британцем, вынуждая его прижаться спиной к двери. На этой нет даже маленького окна, никто их не увидит из коридора, и едва ли найдется идиот, что решится войти к нему без стука. Даже Сарасвати и Камал себе подобного не позволят.

— А что касается ваших брата и сестры… Ищите в этом плюсы, пока они у вас на виду, Суинфорд в Лондоне не сможет давить на нас, угрожая им, — Доран усмехается, пальцами свободной руки касается его подбородка, заставляя смотреть ему в глаза. — Вы правы, что сделано, то сделано. Я не умею извиняться, поэтому будем считать, что за мной должок. Лично вам. Идет?