… Хуайсан.

На миг его сердце пропустило удар. Хуайсану даже показалось, что он вот-вот задохнется от нахлынувшего на него волнения. Это было чужое тело, незнакомый голос, но… в нем было что-то такое неуловимо-знакомое, что он чуть не разрыдался. Руки дрожали и не слушались его. Хуайсан поспешил убрать подальше с постели все вещи — те, что использовал в ритуале, грязные бинты, тряпки и чашу с водой, которой омывал раны на почти мертвом теле.

Дагэ сейчас смотрел на него. Смотрел также, как и много лет назад. Смотрел также, как в те моменты, когда собирался отчитать его за глупости. И впервые за эти много лет Хуайсана накрыла давно забытая им паника. Он не умел оправдываться перед Минцзюэ. Дагэ всегда был непреклонен. Ему никто не смел перечить. И очень-очень редко Хуайсан вообще мог доказать брату, что не виноват.

Но сейчас его вина была очевидна. И паника стала похожа на пичужку, что билась у него в груди в поисках свободы. Он ведь наворотил дел — бросился в авантюру, как в омут с головой. Совесть шептала ему, что это было неправильно, что это темный путь — соблазнительный и такой простой, готовый дать ему все, что угодно, даже давно умершего брата.

И Хуайсану на миг и правда стало страшно и стыдно, но… это ведь его дагэ! Сколько прошло? Более тринадцати лет? Когда Минцзюэ умер, Хуайсану казалось, что от него отрезали половину его души. Кто-то говорил, что это временно, что боль притупится, но, чем больше Хуайсан узнавал правды, тем невыносимее становилась эта боль. И вот он сейчас перед ним. Его дагэ! И это правильно! Правильно! Пусть стыдно, но правильно!

Хуайсан любил своего брата. Любил сильно, до боли, до скрежета в зубах, иногда слишком постыдно и тайно. И пусть Минцзюэ был невыносим, пусть он вечно был домашним тираном, которого не сдвинуть с дороги, как упрямого барана. Но это был его Минцзюэ, которого Хуайсан не хотел делить даже со смертью. Теперь у брата был шанс прожить нормальную жизнь. Он был молод, его тело и меридианы не были измучены искажением ци, а Бася была так далеко, что за ней никто не посмеет спуститься. И Хуайсан был готов смириться тем, если в жизни брата появится кто-то вроде той Мэй Ся, а также куча сопливых детишек. Но он будет жив и счастлив. И, если уж захочется казнить брата за такой смелый шаг… пусть так и будет.

— Ты дома, дагэ. Где же еще тебе быть? Это мои покои, — Хуайсан прикусил губу, едва сдерживаясь, чтобы не спрятаться от этого пронзительного взгляда за веером. Он не умел врать брату — тот вечно читал его, как открытую книгу, разве что не порол за проступки, предпочитая наказывать по-другому, чтобы было больнее и обиднее. — Как ты себя чувствуешь? И… что ты последнее помнишь, дагэ?

Наверное, в его памяти была та чудовищная сцена. Очень долгое время она являлась Хуайсану в кошмарах — его обезумевший брат, захлёбывающийся своей собственной кровью и Бася, не менее безумная, чем хозяин, рвущаяся вперед, чтобы испить крови младшего господина. Это была чудовищная и болезненная смерть, она должна была отложиться в памяти Минцзюэ, как то, что породило гнев в его душе, подпитывало его, заставив встать из могилы и мстить. Ох, надо было узнать у Вэй-сюна, что обычно помнят лютые мертвецы, кроме первобытной ярости!

— Твое тело еще не восстановилось от… — Хуайсан чуть не подавился словами, понимая, что, чем больше он будет говорить, тем быстрее выдаст себя. Надо было подготовить дагэ, решить сначала проблемы в этой комнате, а потом за дверьми. Ему ведь придется объясняться, что он сделал с телом мальчишки и то, как в теле оказалась чужая душа. — … не восстановилось от трупного яда. Тебе следует лежать. Если хочешь перекусить, я принесу тебе куриного супа.

Наверное, стоило его связать, с печалью подумал Хуайсан, понимая, что если он и переживет это утро, то от Цинхэ останется гора камней, когда дагэ узнает правду. Нужно было держать его связанным, пока гнев не остынет. Дагэ ведь был вспыльчивым, но отходчивым, подумал Хуайсан, осторожно сев на край постели. Он не знал, как начать разговор до того, как Минцзюэ вскочит на ноги и увидит себя в зеркале.

— Не злись на меня, брат. Я сделал это ради тебя, — тихо произнес Хуайсан, глядя в пол, туда, где еще стояли чаши с грязной водой, валялись бинты. Он даже напрягся, готовый принять оплеуху от брата. — Только ради тебя!

[indent] стоит признаться, что ривай не слишком сильно хочет задумываться насчёт того, что может неплохо так осесть в его душе, впоследствии выполняя функцию чего-то такого, что будет неплохо грызть изнутри, вынуждая сомневаться в каждом сделанном шаге, как и в том, кой сделать будет необходимо; нервозность пробирается аккурат в подкорку коры мозга, оставаясь там сидеть явлением вполне себе безобидным, за редким исключением того, что всё-таки поразмыслить недолго придётся, ведь чужой план звучит воистину рискованно, а риски всегда приводят к тому, что кто-то умирает. презирает ли он людей, которых должен называть своими сослуживцами? безусловно, ведь ненависть у него с ними достаточно обоюдная, хотя бы по той причине, что его никто не ставит в почёт, желая в человеке видеть лишь крысу подземную, что едва-едва смогла выкарабкаться из той гнилой сточной ямы, где провела более двух десятков лет бесполезного существования. желает ли он им всем смерти? нет, конечно же, нет. какое бы впечатление злостного и необщительного человека тот не создавал, но для себя выяснил — человеческая жизнь имеет цену, будь эта самая жизнь самой гнилой на всём белом свете, но копейку-то она стоить всё равно будет. отчего сейчас достаточно сложно смириться с положением дел, особенно, когда ханджи — чертова умная башка, где демоны только то и делают, что совокупляются без устали, вынуждая гнилые идеи рождаться на свет — всё же поведала ему эту отвратительную задумку, где нет даже капельки истины.

[indent]  [indent] безопасной истины.

[indent] в чужие слова тот более вслушиваться не желает, что отчаянно стараются прикрыть вуалью того, что «эрвин-то одобрил, поэтому, будь добр, захлопнись-ка нахрен», ибо для него ничего впредь убедительно звучать не может, особенно, если это хоть как-нибудь связано с дальнейшими планами, исходящими из страшного ума этого четырехглазого чучела, которая вполне могла бы оказаться приятным собеседником, если бы ривай был под градусом — вот только алкоголь не берет — то всё вполне сложилось бы неплохо; закадычными друзьями им точно не стать, ведь общительность самого ривая — понятие сомнительное, хотя бы по той причине, что он не является горячим любителем поточить лясы, поэтому и желания соответствующего в нём нет. меньше говорить и показывать на лице хоть какие-нибудь эмоции — меньше люди будут о нём знать, как и то, что у него на уме, а это крайне полезное умение, которым всегда можно будет выгодно воспользоваться.

[indent] — что? — тот внезапно оборачивается за спину, когда они вместе выходят в темный коридор, где хотя бы каплю света дарит настенный факел, чьё пламя пошатывается из-за легкого дуновения, отчего тени искаженные без устали плясать начинают, привлекая периферийное зрение к этому явлению. ему сейчас вновь послышалась какая-то чепуха или она действительно сказала о том, что нет более необходимости расхаживать из одного угла комнаты в другую; брови мужчина хмурит, взглядом подозрительным провожая удаляющуюся худощавую фигуру, пока сам принимается идти по заданному пути, желая быстрее уже закончить дела с принятием душа, дабы мочь лечь на максимально неудобную кровать, лишь бы расслабить забитые за день мышцы.

[indent] в комнате казарменной — тишина привычная, но такая, что разбавляется всхрапами громкими, что слух разрезают крайне неприятно, вынуждая его губы кривить от отвращения к собственным соседям, с коими квадратуру несчастную делит приходится, однако интерес продолжает его грызть, отчего мужчина подходит к окну, ладонями упираясь в край деревянный, а смотрит прямиком перед собой, стараясь хотя бы приблизительно понять: откуда он мог за ним наблюдать? быть под прицелом и ощущать зуд в затылке — мерзкая перспектива, ибо у него ни малейшего желания стать подопытным кроликом, аль какой-то букашкой под увеличительным стеклом, лишь бы за ним могли наблюдать все, кому вообще не лень. ривай приближается к стеклу, выглядывает и озирается по сторонам, просчитывая приблизительную траекторию, по коей можно было бы увидеть всю его подноготную, которой толком-то и нет.

[indent] «либо прямо, либо откуда-то по бокам», — размышляет он, но отмахивается вскоре от этой идеи, потому что подхватывает полотенце, высохшее ещё с обеда, чтобы сейчас отправить в душевые и потратить небольшое количество времени, лишь бы реализовать возможность привести себя в порядок; чёрт знает, сколько будет длиться их невероятное и восхитительное путешествие, да и когда удастся дойти хотя бы до какой-нибудь воды, даже относительно, посему надобно подумать наперёд, и завернуть с собой в кусочек ткани небольшой кусочек мыла. быть может, при первой возможности он займется тем, что сможет отодрать от себя слои пыли и грязи, которые обязательно прилипнут на влажную от пота кожу.

[indent] перед сном думается не очень хорошо, отчего засыпает ривай быстро, буквально проваливаясь в крепкий сон, где лишь изредка его может потревожить намёк на маломальский кошмар; от них никуда не деться, да и привычка спать мало времени — неотъемлемая часть его жизни; до сих пор она иногда о себе напоминает, когда нарочито вынуждает просыпаться с замирающим сердцем и чувством отчетливого страха за грудной клеткой, но в этот раз ему спалось вполне неплохо. не было ничего: ни страха, ни кошмаров, ни хорошего или плохого. подъём получается ранний, заставляет потереть пекущие глаза, прикрыв веки, дабы после смочить кожу лица холодной водой, и надеть форменную одежду, крепко-накрепко затягивая ремни амуниции, ведь теперь бесполезными веревками они не останутся.

[indent] во дворе внутреннем уже приличное количество людей собирается, на чьи плечи выпала ноша отправить за стены в этот раз, посему каждый из них проверяет баллоны с газом на исправность, пока ривай держит привычный путь к тому, что подцепить металлические ножны и начать уже с них, цепляя тяжесть приличную на бедра, которая ходьбу лишь утяжеляет; когда же дело заканчивается уже на баллонах, то он обернуться не успевает, как вздрагивает, потому что та четверка, камнями тяжелыми повешенная ему на шею, объявляется моментально, точно ожидая от него какой-то воодушевляющей речи. что же, эрвином тот не был, а красноречием не страдает, поэтому выдаёт достаточно короткую и тривиальную фразу:

[indent] — не умирать. это приказ, — на том всё заканчивается, ведь у них нет больше времени переговариваться, а ривай отправляется в конюшни, чтобы забрать своего жеребца, но уже издалека замечает долговязую фигуру, находящуюся там же; глаза на каком-то подсознательном уровне уже подкатываются, ведь не хочется портить себе утро начавшимся диалогом, ибо в столь раннее время он ещё менее сговорчив, чем обыденно. может, если игнорировать, то его никто не заметит?

[indent] идея неплохая, а тот таким образом и поступает, когда подходит к невысокой калитке и протягивает руку своему мерину, позволяя узнать запах. в ответ конь склоняет голову, намекая на то, чтобы его погладили по морде, награждая ласками за хорошее поведение.

Правой рукой Кира обнимала сидящую рядом Алису, левую прижимала к ране. Ребята вжимались в стены по периметру, наблюдая за происходящим. Глот исчез и хотелось верить, что навсегда. Но остался космион, пульсирующей сферой разраставшийся в центре комнаты. Ему требовался носитель, а без него неизвестно, какого масштаба мог произойти коллапс. Пространство уже дрожало и гудело, то там, то тут мелькали фрагменты будущего. Две временные линии сталкивались друг с другом, желая то ли смешаться, то ли заместить друг друга. Нужно было это остановить.
— Космион нестабилен без носителя — выкрикнула Кира, стараясь перебить окружающий шум.
Времени на долгие рассуждения не осталось — надо было действовать уже сейчас. Селезнева собралась с силами, повернулась к дочери, поцеловала в голову и решительно встала. Гравитация космиона отталкивала, но нужно было идти вперед — на кону были не только жизни присутствующих, но, возможно, всей планеты. Идти было тяжело, словно пробираясь через бурю, но медленно расстояние сокращалось. И вот уже бушующий сгусток энергии был совсем близко. Кира вытянула руку и обернулась. Ее маленькая змейка... Да, уже не такая маленькая, конечно, но для матери она всегда будет малышкой. Они только нашли друг друга, но снова приходится идти на крайние меры. Что случится, когда космион окажется у нее, Кира не знала, но поступить иначе не могла. Не было времени на прощания и извинения. Всего один быстрый взгляд назад и решительный рывок вперед. Но вдруг что-то изменилось. Космион, которого она уже почти коснулась, дернулся и, выскользнув буквально из пальцев, поплыл в сторону. Проследив за ним, женщина увидела Колю — он решился помочь и своенравный артефакт выбрал его.
Давление гравитации исчезло и Кира, вынужденная наклоняться вперед, чтобы ему сопротивляться, рухнула на колени, вовремя успев выставить руки и упереться ладонями в пол. Пространство вокруг задрожало, что-то кричала Алиса, а потом все исчезло. Пол под руками был не такой, как в квартире Герасимовых, но чистый, без следов вековой пыли и разрушений. Да и в целом вокруг было светло. Селезнева осмотрелась. Обстановка вокруг изменилась: исчезла прежняя мебель и шторы на окнах, в комнате висели миниатюрные проекторы, вдоль стен стояли интерактивные панели. В окно светило яркое солнце, а за стеклом маячил Вертер.
Когда Кира училась в школе, ее класс водили в музей Ефима Королева. Тогда весь этаж был отдан под нужды музея. Сама экспозиция находилась непосредственно в квартире Королева, а в других размещались служебные помещения — архив, кабинеты сотрудников, интерактивные зоны. Похоже, что квартира Герасимова была превращена в последнюю.
Кажется, это было то будущее, за которое боролась Кира — светлое и не извращенное Глотом. Женщина облегченно выдохнула и села на ноги, все еще упираясь руками в пол, снова потянулась к ране, медленно выпрямляясь. День только начинался, а все случившееся уже измотало ее настолько, что сил почти не осталось. Она обернулась к дочери.
— Ты как, Змейка?
Сложно было представить, что сейчас переживает Алиса — они слишком давно не виделись и Кира понятия не имела, какой выросла ее девочка. Однозначно, она осталась все такой же храброй и готовой прийти на помощь нуждающемуся. А еще она явно успела сблизиться с Герасимовым, который теперь остался в прошлом. Первая любовь или просто увлечение? Странно об этом думать, когда с одной стороны твоя дочь, которую помнишь малышкой-первоклассницей, а теперь внезапно это почти взрослая девушка, а с другой твой же ученик, раздолбай и баламут. Хотя, хороший в целом, юноша, что подтвердил его поступок с космионом. Разве что, сам Коля эту всю кашу и заварил.

[indent] маленькой девочкой лили часто мечтала о принце: голубоглазом блондине на белоснежном коне, что покорит ее улыбкой и словами о своей неземной любви. маленькой девочкой лили часто рисовала на полях сердечки, представляя, каким большим будет ее дом, и как прекрасен будет сад на заднем дворе; она представляла своих детей – мальчика и девочку, - поцелованных солнцем, но с неизменно голубыми глазами.
[indent] маленькой девочкой лили верила в чудеса, но даже не представляла, что у ее «чуда» будет один единственный оттенок. черный, как сама ночь. и глаза у ее «принца», что тревожит ночами сны, окажутся глубокими, словно самая темная бездна; заглянешь один раз, и пропадешь моментально.
[indent] соседский мальчишка, первый, кто открыл для нее мир чудес и волшебства; первый, кто провел ее за руку в совершенно новую жизнь. лучший друг, близкий друг; тот, о ком так часто болит ее сердце, ведь сокурсники столь жестоки и безжалостны, и ее сил не всегда достаточно, чтобы помочь. да и разве требуется ему ее помощь?
[indent] особенно после того, как джеймс поттер стал более настойчиво оказывать ей знаки внимания, и она не всегда умела сдерживать себя, чтобы не поддаться на очередную его провокацию или шутку. да только джеймса она не воспринимала как любовный интерес; джеймс напоминал ей шута, легкого на подъем, забавного, иногда его становилось через чур много в ее жизни, но даже в моменты, когда он пытался взять ее за руку, будто бы невзначай, лили не испытывала тех самых мурашек по коже, дрожи в коленях, или спазма в животе, которые испытала в тот момент, когда летом, прощаясь, обняла северуса.
[indent] и с того самого дня весь ее мир перевернулся с ног на голову.
[indent] северус снейп – мальчишка, юноша, слизеринец, тот, кого она называла другом; тот, с кем могла говорить обо всем на свете, и одновременно молчать в тишине, понимая друг друга без слов. тот, чьи взгляды она ловила на себе украдкой, но прежде не придавала им значения.
[indent] северус снейп – тот, что заставил ее сердце биться сильнее, а кожу покрыться мурашками, когда на прощание ее ладонь случайно коснулась кожи, выступающей из-под его футболки, а в нос не ударил отчетливый аромат трав, мускуса, и древесной коры.
[indent] лили эванс знала, что те чувства, которые она испытала, не правильные, запретные, и никто, особенно он, никогда не должен о них узнать. и дело было не только в джеймсе поттере, ненавидящем северуса и влюбленного в лили; дело было в ней самой, ведь признаться в чувствах означало потерять северуса как друга.
[indent] но обрести как… нет, она запрещала себе даже думать о таком. не допускала мыслей, в которых она и северус могли бы… что? ходить по школе, взявшись за руки? целоваться украдкой меж книжных стеллажей в библиотеке? сидеть на траве возле озера, переплетя ноги, и вместе разбирая очередной сложный состав зелья? это звучало слишком фантастично, и слишком невозможно, ведь каждый раз, стоило ей даже просто улыбнуться северусу по-дружески, джеймс поттер словно слетал с катушек. и если бы лили открыта предпочла снейпа вместо поттера, кто знает, какой бы катастрофой это обернулось.
[indent] лили не могла так рисковать. она обязана была заглушить все свои эмоции, избавиться от чувств, удержать дистанцию, а еще – выписать с аптеки зелье сна-без-сновидений, ведь после того, как она в очередной раз поймала на себе тот самый взгляд северуса, сны ее обрели весьма определенный характер.
[indent] и во снах тех у принца, о котором она так мечтала, глаза были чернее ночи. намного чернее.
[indent] лили избегала его уже почти две недели. с совместных уроков всегда уходила первая, увлекая за собой свою подружку марлин; в большом зале старалась садиться так, чтобы не видеть, [но спиной чувствовать его взгляд], а когда он появлялся в библиотеке, она делала вид, что занята, и говорила ему, что они встретятся позже. лили боялась себя, и больше она боялась того, что почувствует рядом с ним снова.
[indent] вечер пятницы не стал исключением, и пока все остальные студенты радовались окончанию учебной недели, лили снова искала убежища среди книг. она пряталась не только от северуса: в субботу был первый выход в хогсмид, и марлин сообщила, что слышала, будто бы джеймс собирается пригласить в деревню ее, лили. отказывать поттеру, и, тем более, соглашаться, она не хотела, а значит выход оставался один – задержаться в библиотеке как можно дольше, чтобы наутро снова явиться ни свет ни заря. так уж повелось, что библиотека была единственным местом, в котором джеймс поттер не стал бы ее искать. но не единственным, где ее не обнаружил бы…
[indent] — северус? привет. — лили бегло заправляет прядь волос за ухо и улыбается. так, как она улыбалась всегда, но в этот раз улыбка выходит чуть натянутой. сердце пропускает удар а после начинает биться с удвоенной силой. лили толкает дверь в библиотеку, зная, что он несомненно последует за ней. так же, как и прежде. — в этом году гораздо сложнее программа, сам знаешь. слишком много заданий дают для самостоятельной подготовки, вот и… — она неопределенно ведет плечами, будто бы говоря, что школьная загруженность это единственная причина, по которой она не может найти время для него. школьная загруженность, да, а не те чувства, которые она удерживает внутри себя, отводя взгляд.
[indent] она проходит до ближайшего стеллажа с книгами, касается подушечками пальцев корешков книг и вытаскивает первый попавшийся том по травологии, оборачиваясь к северусу.
[indent] — тоже решил посвятить вечер пятницы учебе? — он прижимает книгу к себе, облокотившим плечом о стеллаж, и старается не думать о том, что ее друг стоит близко, и что если она поднимет взгляд, то увидит, как в глубине его темных глаз отражается пламя.