Ощущение верёвки на запястьях ещё жгло кожу, в лёгких стоял запах смолы и страха — не её, конечно же, а деревенского. Идиоты. Ни знаний, ни амулетов, ни церемонии — просто связали и поволокли к столбу, словно ведьму из глупой крестьянской сказки. Пожалуй, её бы и рассмешило, если бы не одно «но»: она позволила им. Осознанно. До поры, конечно же.
И, конечно же, именно Койон из Повисса оказался тем, кто пришёл на помощь. На удивление вовремя, хотя и, как всегда, сначала размахивая мечом, а уже потом подумав об этом.
— Как мило, — выдохнула она, когда они наконец остановились в переулке за мельницей. — Парень с мечом, девица на костре, толпа с вилами. Только балагана с медведем не хватало.
Она отдёрнула руку, за которую Койон до сих пор её зачем-то держал.
— Я даже не поняла: спасал ты меня или пытался погубить. Разницы между этими понятиями у тебя не было с самого Каэр Морхена, — парировала она. — Но всё равно… благодарю.
Она подняла руку, осмотрела след от оков. Шёлковая перчатка была прожжена, кожа под ней — сетка ожогов из рун. Кто-то поработал со злостью над этими оковами и верёвкой. Аромат оставшейся магии был едкий, древний, будто её варили в железном котле, полном страха и суеверий.
Ветер шуршал в тёмных ветвях, деревья скрипели, как старые двери, где-то вдали завыл пёс — затянуто и неестественно. Небо над деревней было тяжёлым, свинцовым, как купол, дождь моросил с таким отчаянием, будто не прекращался уже год. Само место вызывало ощущение глухого раздражения. Земля здесь была вязкая, дома — перекошенные, с дверьми, что не закрывались, и ставнями, что смотрели, будто глаза слепых. Даже дым из труб не поднимался вверх, а ложился вдоль крыш, словно не хотел покидать проклятую землю.
— Ты спрашивал, что я здесь делаю, — наконец проговорила Йен, откидывая капюшон. Волосы прилипли к щеке, мелкий дождь забирался за ворот. — Я приехала за альпом. Старым, сильным и очень хитрым. Он жрёт их по ночам, пьёт их сны, оставляет тела у воды. Я видела троих и у всех одно общее: все в крови, но без ран.
Ведьмак фыркнул.
— Так это ты его ищешь, а костёр кто заказал?
Йен взглянула на него.
— Вот здесь начинается интересное. Потому что альп — не один. С ним кто-то ещё. Или... что-то. Я чувствую магический след, и он не женский. Не утончённый. Сырой. Или проклятие. Или кто-то притворяется волколаком. Люди здесь боятся не альпа. Они боятся того, что выходит из леса с рыком, но умирают от страха во сне. Понимаешь?
Койон кивнул. Медальон на его груди снова дрогнул.
— Я позволила им себя схватить, чтобы приблизиться к источнику. Иногда на костре можно увидеть больше, чем с холма. Но теперь, боюсь, мне придётся довольствоваться пешей прогулкой с тобой.
Он скривился, похоже, не только Йеннифэр была не в восторге от предстоящей совместной работы.
— С тобой, конечно, не так интересно, как с альпом, но хоть от скуки не умру.
Позже, уже за пределами деревни, они нашли полуразрушенную избу с прогнившей крышей и тонкими стенами. Внутри пахло плесенью и запустением. Йен разожгла огонь щелчком пальцев — пламя вспыхнуло на очаге, прогоняя тени, но не тревогу.
— Уютно, — хмыкнул Койон. — Почти как в Каэр Морхене.
Йен укуталась в плащ и присела на покосившуюся, полугнилую лавку.
— Молчи и не порть атмосферу.
Они почти не говорили — напряжение висело в воздухе, как густой туман. И тогда "оно" появилось.
Тень у окна и шаги, откровенно нечеловеческие.
Йен подняла голову. Койон уже тянулся к мечу. Медальон вибрировал, как сумасшедший. За дверью слышался скрежет когтей по дереву. Кто-то... нет, что-то пыталось не дышать, затаиться — но страх выдал его.
— Это ребёнок, — прошептала Йеннифэр. — Или... то, что осталось от него.
Изба стояла на краю деревни. Через несколько домов — дом мельника. В нём горел свет.
— Если он пойдёт туда... — Койон уже открыл дверь и они вдвоём сорвались с места.
Их опередил вой. Протяжный, хриплый, наполненный болью.
Когда они добрались до дома, дверь была распахнута. Внутри — кошмар, оставшийся после дикого, бессмысленного всплеска ярости. Кровь была везде — на полу, на стенах, даже на потолке, с которого она теперь капала и разбивалась о пол причудливым узором. Воздух был тёплым, липким, прелым, и нес в себе запах железа, человеческих испражнений и паники. Посреди комнаты лежал мальчик лет четырёх — точнее, то, что от него осталось: крошечное тело было буквально разорвано пополам, словно чучело, вывернутое наизнанку. Маленькая ладонь, оторванная от тела, всё ещё сжимала деревянного петушка на колёсиках. Глаза были открыты. Он, возможно, даже не успел закричать.
У стены — женщина, вероятно, мать. Горло разорвано, шея перекушена до позвонков, а живот распорот так, что внутренности выпали, как зерно из плохо зашитого мешка. Её волосы, липкие от крови, прилипли к лицу, на губах застыл немой крик — и отчаяние, и боль, и, возможно, узнавание. Рядом с ней валялось одеяло, скомканное, как будто она пыталась прикрыть кого-то. Или себя.
Отец — точнее его изуродованное тело — лежал на широком, добротном столе. Тело переломано в нескольких местах, грудная клетка разорвана, рёбра торчали наружу, как острые зубцы, а грудь раскрыта, будто праздничное угощение на пире безумия. Его правая рука всё ещё сжимала нож, бесполезный и жалкий в контексте происходившего.
На удивление — в углу, возле тлеющей печки, в подвешенной люльке, покачивался младенец. Он спал. Мирно и почти неестественно спокойно. Ни капли крови на нём. Только тень, что прошла мимо, не тронув — случайность или воля чудовища?
Йеннифэр стояла посреди бойни и не могла выдохнуть. Воздух был слишком тяжёлый. Но не только кровь давила ей на грудь — магия всё ещё была здесь, хоть и остаточная. Прямая, и острая, как длинный и обжигающе холодный шип. И в ней — эмоции, слишком яркие, дикие и даже животные.
Страх, жгучий, раздирающий, почти детский. Стыд — как у ребёнка, разбившего что-то запретное. И боль. Не физическая, а боль узнавания. Он наверняка понимал, кого убивал.
Йен зажмурилась. И прошептала:
— Он всё ещё ребёнок.
Медленно, как будто против воли, она подошла к подвешенной люльке. Здесь, среди этого кошмара, мирно спал младенец — крошечный, заботливо укутанный матерью, совершенно невредимый. Йен смотрела на него дольше, чем нужно. Внутри неё всё уже сжалось в тугой узел. Её лицо оставалось спокойным, почти каменным, но пальцы, коснувшиеся края люльки, дрожали.
В этот момент на неё обрушилось всё — и годы магического одиночества, и цена за силу, и бесконечная пустота под гордой осанкой и черной дорогой одеждой. Она могла бы быть матерью. Когда-то очень и очень давно. Могла бы… если бы не решение, принятое тогда же, очень давно. Цири — да, она была её дочерью. Сердцем, душой, но не плоть от плоти.
И эта маленькая жизнь в колыбели — непрошеный, жестокий укол напоминания. О том, чего у неё никогда не будет.
— Он даже не проснулся, — прошептала она. Её голос предательски дрогнул. Койон стоял рядом, молча. Не комментируя. Не мешая. Не жалея. И всё это было… правильно.
Йен выпрямилась. Холод снова вернулся в голос. Но что-то в её взгляде уже изменилось — боль не исчезла. Просто она её снова спрятала.
Койон всё ещё молчал.
Йеннифэр отвела взгляд от люльки, и, не говоря ни слова, осторожно подняла младенца. Он потянулся, всхлипнул, но не проснулся. Ткань его пелёнки была тёплой, удивительно чистой — как будто смерть обошла его стороной по воле самой судьбы.
— Я отнесу его, — тихо сказала Йен. — А ты иди по следу. Он свежий. Ты знаешь, как читать такие.
Койон кивнул. Не спорил. Оба понимали, что он нужен на тропе, она — здесь.
Йеннифэр вышла из избы в дождь, кутая и пряча ребёнка в свой плащ, и почти не оглядывалась. Она направилась в сторону трактира, в заднюю его часть, где стояли крошечные пристройки. Там, в одной из них, жила Гретта, кухарка, вдова охотника Альцета. Женщина, что когда-то умела улыбаться, теперь пряталась в себе и почти не разговаривала. Но Йеннифэр уже знала, что у Гретты были добрые руки.
Йен вошла бесшумно, освещая путь только теплым сгустком света, парящим на её ладони. Гретта спала, свернувшись клубком, рядом тлел очаг. Йен подошла и аккуратно положила младенца рядом. Потом сняла с ушей серёжки, одну за другой — серебряные, с камнем лунного цвета. Следом — браслет с выгравированной защитной формулой. Она положила свои украшения на стол.
— Ты не просила, но возьми, — прошептала она. — Продай и уезжай отсюда. Начни новую жизнь. Он теперь твой. До тех пор, пока я не вернусь. Если вернусь.
Гретта открыла глаза. Они встретились — усталые, напуганные. Но она не возразила. Только обняла младенца крепче.
Йеннифэр кивнула, снова натянула капюшон и исчезла в ночи.
