Оказавшись в квартире Чу Ваньнина, Мо Жань снова почувствовал этот глупый трепет первой влюблённости. Его не обманули и правда пустили в дом, в котором чувствовалась жизнь и человеческое присутствие, полностью противоположное почти стерильной обстановке клиники. Небольшой бардак, который Ваньнин даже не пытался скрыть, вызвал на губах Мо Жаня нежную улыбку, которую он не был в силах удержать. Образ холодного и строгого доктора Чу треснул из-за крошек на столе и бумаг в беспорядке, придавая ему больше живости.

— Я... Всё в порядке, я не особо голоден. Просто съел бы что-то лёгкое на ночь с вами за компанию, если хотите, — ответил Мо Жань всё с той же теплотой во взгляде глядя Ваньнину глаза в глаза. Небольшое чувство неловкости повисло в воздухе, он забрал предложенные ему вещи, но не спешил уходить в ванную, чтобы переодеться.

— Я, наверно, должен извинится за то, что мы отвлекли вас от работы, — очень осторожно продолжил он после этой небольшой, но смущающей паузы. — Я перечитал переписку, пока ехал к вам. Простите ещё раз.

Правильно было бы дождаться ответа от Чу Ваньнина, но Мо Жань не хотел делать ситуацию ещё более неловкой, быстрее скрываясь в ванной, не дав Ваньнину ни шанса ни отругать, ни успокоить. Сердце Мо Жаня билось как бешеное, пока он стоял за дверью ванной, прижимая к груди чужие вещи и вдыхая их знакомый запах.

— И правда, цветочный, — он усмехнулся тихо себе под нос, отмечая, что Вэйюй оказался внимательнее, пусть его внимательность и имела под собой слишком грязные мотивы. Немного успокоившись, он решил не задерживаться в ванной, а только быстро принять душ и найти Ваньнина.

— Я вернулся, — подал голос Мо Жань, чтобы не напугать доктора, вернувшегося к ноутбуку, своим внезапным тихим появлением. — У вас здесь очень уютно. И мило.

Он осмотрелся по сторонам ещё раз, находя взглядом свободный стул и подставляя его ближе к рабочему столу Ваньнина, чтобы можно было спокойно сидеть и наблюдать за тем, как на его красивом лице еле заметно меняются эмоции.

— Я же не помешаю? — спросил он, заглядывая в чужой ноутбук, но не понимая и половины слов на экране.

— Тогда, может быть, вам стоит приходить ко мне каждое утро лично? Из ваших рук я съем любую таблетку, какую дадите, — Мо Вэйюй отмахивается от упоминания того, что их двое, как от назойливой мухи. Да, может, их и двое в одном теле, хотя скорее в одной голове, но сейчас один на один с Чу Ваньнином находится именно он и он один, а не тот другой, которому никогда не хватало храбрости.

Мо Вэйюй проявляет удивительные чудеса терпения, не протягивая руки в сторону доктора, хотя в голове рисовались чудесные картины, как он касается его колена, притягивает ближе и пересаживает со стула к себе на колени одним простым движением. Он был готов поспорить, что лицо доктора в такой момент было бы возмущённым и очаровательно красным от гнева и смущения. Но доктор, о чудо, идёт в руки сам, не вынуждая делать что-то самому.

— А у вас красивые глаза, — парирует Мо Вэйюй с улыбкой, не скрывающей его намерений. Он задерживает руку доктора в своей, поглаживая тонкое запястье. — Не обязательно быть со мной таким холодным. Я более сговорчивый, когда со мной обращаются теплее.

И всё же он прислушался к указаниям, стягивая с себя не подходящую ему по размеру больничную футболку, светлую, как и комната вокруг, потому что яркие цвета могли провоцировать неприятные воспоминания и дистабилизировать состояние пациентов, которым в первую очередь был нужен покой, покой и покой. Мо Вэйюй раздевается медленно, буквально на показ, позволяя рассмотреть себя со всех сторон. Ледяной тон Чу Ваньнина нисколько не охлаждает его и не заставляет смутиться.

— Нравится вид? — невероятно самодовольно спрашивает он, наклоняясь ближе к доктору, чтобы поправить его растрёпанные от ветра волосы. Кончики пальцев заправляют волосы за ухо, скользят по линии челюсти, спускаясь к подбородку. Чу Ваньнин всё ещё холодный, хотя ему совершенно точно жарко, раз обычно строгий вид он позволил себе смягчить растёгнутыми верхними пуговицами.

— Тише, док, не съем же я вас. Пока не попросите, — ледяной взгляд вынуждает с сожалением убрать руки от Чу Ваньнина. — Договорённости, да. Я помню. И самая главная из них — не вредить телу. Вы это и сами видите.

На смуглой от загара коже ни одной свежей царапины или застарелого шрама. Мо Вэйюй  гордится телом и знает, что оно способно привлекать к себе чужие взгляды, полные либо восхищения, либо зависти. Чу Ваньнин же остаётся потрясающе непробиваемым даже после откровенной провокации.

Версо рассмеялся на комментарий Сиэль, небрежно откидываясь на спинку скамьи. Каким-то образом она одним появлением умудрялась почти магически действовать на любого собеседника рядом с ней. То ли дело в природной харизме, то ли в обезоруживающей [фальшивой] лёгкости, с которой она принимала жизнь, какие бы палки в колёса та не подбрасывала. Во всяком случае Сиэль не нуждалась ни в одобрении, ни в признании своей правоты — она просто существовала в пространстве, заполняя его собой до краёв. Казалось, ей это давалось так же легко и естественно как дышать.

— Очень сомневаюсь, что Гюстав пользуется женскими духами, – Версо тактично умолчал, что ненавязчивый аромат парфюма всё равно не мог перебить запах вина. Кто он такой, чтобы осуждать Сиэль за не самую полезную в жизни привычку? Он и сам не лучше с тех пор, как начал притуплять внутреннюю пустоту алкоголем даже чаще, чем делал это, когда жил на Континенте. Если бы не сёстры, он бы совсем утонул в собственной тоске на дне стакана.

— Что касается Люнэ, как нам всем известно, она слишком уж серьёзная для таких розыгрышей. И даже не пытайся приписать Маэль. У неё на редкость горячие руки, знаешь ли. Всё равно что приложиться к разогретому железу. Полагаю, потому что она у нас буквально играет с огнём, – пошутил он, намекая на способность рыжеволосой девушки подчинять огненную стихию.

Напряжение, сковывавшее плечи последние несколько часов, отступило, оставив лишь странное, почти забытое чувство покоя. Временное. И Версо не собирался его упускать. Опустив взгляд, он только обратил внимание, как Сиэль держала в руках туфли – вероятно успела разуться, когда решила подкрасться. И это зрелище внезапно навеяло старое воспоминание из прошлой и казавшейся такой далёкой жизни.

— Знаешь, это напомнило мне старшую сестру, Клеа. Мою, не ту. Она при любой возможности ходила босиком, особенно дома. Передвигалась так тихо, что мы никогда не слышали, как она оказывалась рядом. Ей нравилось встать за спиной и ждать, пока её заметят, а потом искренне наслаждалась произведённым эффектом. Хотя её выдавал этот окутывающий запах льняного масла, которое она всегда добавляла в свои краски. Меня её привычка подкрадываться к людям немного раздражала, а вот мой друг Симон наоборот был этим очарован. Что не удивительно, кажется, он восхищался всем, что касалось Клеа.

Версо замолчал, удивляясь собственной откровенности. Почему он заговорил о сестре и старом друге сейчас? Может, застарелая тоска напомнила о себе или он просто хотел сохранить память о них? Ведь настоящая Клеа из реального мира была для него чужой, — она и сама проводила эту жирную черту в те редкие встречи. Но та длинноволосая девушка с горделивой осанкой, что была рядом до Разлома, его сестра — такая же близкая, как Алисия или Маэль. Живая, искренняя, женщина, в которую был влюблён его друг, чья судьба оказалась не менее трагичной. Клеа заслуживала того, чтобы о ней помнили.

Между ними повисла пауза, не требуя немедленного ответа. Версо поймал проницательный взгляд зелёных глаз собеседницы и поспешно отвернулся к линии горизонта. Ему вдруг стало неловко о того, что сказал слишком много. Больше, чем хотелось бы. Он коротко усмехнулся — без веселья, больше по привычке, чтобы сгладить нервозность.

— Интересно, — Сиэль не ответила, будто ждала продолжения и Версо решился озвучить цепочку своих мыслей: — Временами нам кажется, что память специально цепляется за самые бессмысленные и незначительные на первый взгляд вещи. Не за важные серьёзные разговоры и выражение лиц в тот момент, когда нужно их запечатлеть, а за тихий звук босых шагов, за пятно краски на коже, или за то, как человек стоит рядом с тобой.

Мужчина покосился на девушку, чья голова ещё покоилась на его плече, проверяя, не утомил ли её этой внезапной откровенностью. Но встретив понимающий взгляд, добавил:

— Наверное, поэтому и всё ещё больно, даже спустя столько времени. Ведь из именно таких мелочей и складывается человек. Даже если он нарисован рукой собственной матери. А после когда остаётся лишь это, ты носишь с собой не жизнь, а её осколки. Режущие, болезненные, но всё равно родные, что ли... Запах масла. Тихий смех. Походка. Привычка бродить босиком и подкрадываться со спины.

Из таких же фрагментов сохранялся и образ Жули — она так же заслуживала место в его памяти. Он помнил её нервную привычку морщить нос, порывистые жесты, беззвучный смех, задумчивое касание волос и то, как она нарочито растягивала гласные в моменты радости. Но о ней говорить вслух Версо не стал. Эта рана более глубокая, чтобы лишний раз сковыривать с неё корку.

Он на мгновение сжал пальцы, словно пытался удержать что-то невидимое. Подумал, перебирая в голове то, что хотел сказать.

— И я так долго злился на себя за то, что помню именно это. Думал, предавал её... Всех их, сводя всё к случайному набору деталей. А потом понял: пока помнишь такие вещи, человек не превращается в плод чьего-то воображения или в забытое имя, стёртое временем. Он остаётся настоящим и осязаемым в памяти.

Версо снова замолчал и, чуть помедлив, кивнул на туфли в руках Сиэль.

— Так что... не убирай их пока. Тебе идёт. Есть в этом что-то слишком живое, чтобы просить тебя обуться, потому что так принято. Взять в пример хотя бы Люнэ — она и вовсе признаёт существование обуви только когда в ней есть обоснованная необходимость, – слабо улыбнулся он в попытке разрядить атмосферу. В конце концов они здесь для того, чтобы хорошо провести время, а не предаваться тоскливым рассуждениям столетнего экс-бессмертного.

+

Услышав от Алвы подтверждение собственных мыслей, Ричард все равно тяжело и удрученно вздохнул, насупившись. Мириться с таким положением вещей все еще не хотелось, они казались дикими и странными. Но потом Дикон опять вспомнил разговор со Штанцлером у того в кабинете и как кансилльер пытался заставить Окделла прийти к мысли, что отравить собственного эра — единственный верный вариант из всех возможных, и тошно становилось уже от этого, а не от мыслей, что эр Август так легко был готов избавиться от "сына своего близкого и дорогого друга".

А вот слова Алвы, в красках расписывающего, как он, немощный, лежа в постели созывал бы всех, кто мог в то время оказаться в столице, к себе, дабы произнести перед ними какие-нибудь высокопарные речи, против воли заставили Окделла улыбнуться. Слишком уж живо подобная абсолютно нереалистичная картина представала перед глазами! Дикон достаточно хорошо успел узнать своего эра за все время их совместного проживания, тренировок, выполнения различных поручений да и просто в целом — потому что надо знать своего противника! — чтобы понимать, насколько абсурдно это бы было. Скорее уж Алва действительно потратил бы это время более продуктивно, добиваясь признания всеми доступными ему методами. И вряд ли бы в таком случае стал бы щадить своего несостоявшегося отравителя, особенно, когда время Первого маршала было бы ограничено, а незаконченных дел оставалось еще много.

Дикон в очередной раз тяжело вздохнул, нехотя, но молчаливо признавая правоту эра. А вот от мыслей о том, что с ним мог бы сделать Хуан, случись с его дорогим соберано хоть что-нибудь, Окделл даже вздрогнул. Из всей прислуги Алвы этот разбойничьего вида кэналлиец до сих пор не внушал Ричарду доверия, вызывая скорее опасения и желание обходить его стороной и подальше. Но не всем своим слабостям стоит потакать, да...

— А разве эр Август не попытается сбежать, получив письмо? — с сомнением смотря на Алву. — Или он сначала захочет лично убедиться в вашей смерти? — Дикон уже совершенно ни в чем не был уверен, и, словно, чем больше пытался понять — тем больше ничего не понимал. — И почему ближе к ночи? — сомнение во взгляде сменилось удивлением — Алва уже успел что-то предпринять, даже не зная всего и не будучи уверенным в том, что именно выберет Ричард? На сколько же ходов вперед думал маршал даже не в военное время?

— Что вы сказали? — уже успевший погрузиться в мысли о том, как написать письмо, чтобы оно выглядело правдоподобно и не вызывало подозрений, Дикон растеряно посмотрел на Алву, услышав неожиданные подробности про дуэль отца. — Это была линия?

Хорошо, что ошарашенный этой новостью Ричард уже сидел. Плохо — что теперь он ничего не понимал еще больше. Резко захотелось пить, но, как назло, воды в стакане уже не было.

Надеяться на то, что Алва ошибается — было бы смешно и глупо, как и думать о том, что он сказал это только ради того, чтобы переманить Дикона на свою сторону. Эр мог сколько угодно язвить и сыпать колкостями острее и больнее любого холодного оружия, но не стал бы врать. Впрочем, Дикон допускал, что Ворон мог не договаривать или отмалчиваться, и причины этого — особенно теперь — тоже были очень даже понятны.

— Но... линия? — однако же в обращенном на маршала взгляде все равно теплилась крохотная надежда, что это не так. Дуэль отца — еще один краеугольный камень, о котором Ричард старался не думать, ведь в противном случае его мир мог рухнуть быстрее, чем карточный домик от дуновения ветра. Несоответствие поведения Алвы, за которым Дикон наблюдал больше года, тому, что Окделлу так старательно вбивали в голову с момента гибели отца. Не дуэль — убийство. Бесчестное и подлое. И что виновником всех бед, накрывших Надор после неудавшегося восстания, является Первый маршал, который провел войска Олларов через считавшиеся непроходимыми болота и устранившего зачинщика мятежа. И когда все остальные, бежавшие и склонившие головы, были помилованы, над Окделлами устроили показательную расправу.

Но линия уравнивала шансы. На линии даже отец с его травмированной ногой мог одолеть Алву! То, что у него не получилось, уже другой вопрос, но...

— А матушка?.. Она знала об этом? — голос казался глухим и далеким. Чужим. Но Дикон продолжал цепляться за еще тлеющую надежду, что вдовствующую герцогиню просто не известили о подобном. Иначе бы зачем она тогда считала маршала убийцей (если опустить, что смерть на дуэли все еще смерть. Но это был честный поединок, а не подлое убийство!) и прививала бы своим детям ненависть к нему, взращивая в них желание мести?