Мими двигалась по коридорам особняка. В каждом её движении сквозила уверенность - не показная, не кричащая, а спокойная, словно она знала: этот мир создан, чтобы ей подчиняться. Но сегодня даже эта привычная уверенность едва сдерживала внутреннюю дрожь. Каждое задание, выполняемое с Люцифером, отзывалось внутри смешанными чувствами. Но Мими не позволяла этим чувствам взять верх. Она встряхивала головой, чуть приподнимала подбородок и шла дальше. Задание казалось простым лишь на первый взгляд: улыбнуться, бросить пару многозначительных фраз. Но Мими знала, что в таких играх нет ничего простого. Каждое слово, каждый взгляд, каждый жест должны быть выверены до миллиметра.
Продолжая свой путь, она свернула за очередной угол и едва не столкнулась с группой гостей - ангелами из команды Дино. Они шли, оживлённо переговариваясь, и на их лицах читалась та самая уверенность, которая так раздражала ее.
- Им всё даётся слишком легко, - подумала она, невольно сжимая пальцы в кулак, но тут же разжимая их, возвращая лицу безмятежное выражение. - Они привыкли, что мир расступается перед ними, потому что они „хорошие“.
Мими же знала цену каждому своему шагу. Её мир не расступался - он сопротивлялся, и она брала его штурмом.
Она двинулась дальше, и её каблуки тихо цокали по мраморному полу, нарушая тишину коридоров. Каждый звук казался ей слишком громким, слишком отчётливым, будто весь особняк прислушивался к её шагам, ждал, что она сделает дальше.
Она остановилась перед массивной дверью. Её цель была там, внутри. Пафосный смертный, кандидат, чья жена должна была стать частью плана Люцифера, а сам он - её собственной мишенью. На секунду Мими показалось, что Фенцио не такой уж и ангел. Он словно специально выдумал такое задание для них, словно пытался вывернуть их темные души наизнанку. Глупая мысль, но, казалось, что он специально разводит их с Люцифером.
Сделав глубокий вдох, Мими на секунду закрыла глаза, собираясь с мыслями. Она представила, как войдёт, как улыбнётся, как её голос зазвучит чуть ниже, чуть мягче, заставляя его забыть обо всём, кроме неё. Она знала все эти приёмы наизусть - они были её вторым языком, её оружием. Но сегодня что-то мешало ей просто открыть дверь и начать игру. Это «что-то» было не страхом и не сомнением — это было странное, почти болезненное чувство. Где-то рядом, в этих бесконечных лабиринтах коридоров, Люцифер тоже искал свой путь. И мысль о нём, о том, чем он сейчас занимается, заставляла её сердце сжиматься. И она не могла до конца это контролировать. Вот зачем, зачем это совместное задание, из-за него она не может сосредоточиться.
- Не думай о нём, - строго приказала она себе. - Сейчас есть только ты и твоя цель.
И, не давая себе больше ни секунды на раздумья, Мими подняла руку и постучала в дверь. Дверь открылась, и перед ней предстал тот самый мужчина.
- Добрый вечер, - промурлыкала она, чуть наклонив голову, позволяя локону волос (блондинистому, в новом ее облике) упасть на лицо, будто случайно. - Надеюсь, я не помешала?
- Вовсе нет, - ответил он, отступая в сторону и жестом приглашая её войти. - Ваше появление - лучшее, что могло случиться за этот вечер.
Мими скользнула в комнату. Она знала, что теперь каждое её слово, каждый жест будут иметь значение. Мужчина, не сводя с Мими взгляда, подошёл к столику и наполнил бокалы. Мими приняла его, слегка коснувшись пальцами его руки - лёгкое, почти незаметное прикосновение, но достаточное, чтобы в его глазах вспыхнул огонёк.
- Вы журналист о котором мне говорили? Готов ответить на любые Ваши вопросы.
Мими улыбнулась, чуть склонив голову набок, и в её взгляде мелькнуло что-то, что заставило его затаить дыхание. Секундой позже ее взгляд упал на камеру слежения, заботливо установленную службой безопасности. Интересно, он вообще был в курсе того, что за ним наблюдают. Как удачно.
- Да, но, просто задавать вопросы, это слишком скучно, как Вы считаете? - прошептала она, наклонившись к его уху, и в этих словах прозвучал едва уловимый намек.
Она продолжала улыбаться, поддерживать разговор, позволять ему думать, что он ведёт эту игру, хотя на самом деле нити всех интриг крепко держала в своих руках именно она. И с каждым его словом, с каждым движением, с каждой вспышкой интереса в его глазах Мими всё яснее понимала: она справится. Она всегда справлялась. Но цена этой победы… Цена всегда была разной. И сегодня она боялась даже представить, какой она окажется.
Время текло, смешиваясь в один бесконечный миг, где не было ни прошлого, ни будущего — только она, этот мужчина, полумрак комнаты и тонкая грань игры. Но где-то на краю сознания, Мими ловила себя на мысли о том, что то и дело прислушивается к шагам за дверью, надеясь услышать звук знакомой поступи.

Ощущение верёвки на запястьях ещё жгло кожу, в лёгких стоял запах смолы и страха — не её, конечно же, а деревенского. Идиоты. Ни знаний, ни амулетов, ни церемонии — просто связали и поволокли к столбу, словно ведьму из глупой крестьянской сказки. Пожалуй, её бы и рассмешило, если бы не одно «но»: она позволила им. Осознанно. До поры, конечно же.
И, конечно же, именно Койон из Повисса оказался тем, кто пришёл на помощь. На удивление вовремя, хотя и, как всегда, сначала размахивая мечом, а уже потом подумав об этом.
— Как мило, — выдохнула она, когда они наконец остановились в переулке за мельницей. — Парень с мечом, девица на костре, толпа с вилами. Только балагана с медведем не хватало.
Она отдёрнула руку, за которую Койон до сих пор её зачем-то держал.
— Я даже не поняла: спасал ты меня или пытался погубить. Разницы между этими понятиями у тебя не было с самого Каэр Морхена, — парировала она. — Но всё равно… благодарю.
Она подняла руку, осмотрела след от оков. Шёлковая перчатка была прожжена, кожа под ней — сетка ожогов из рун. Кто-то поработал со злостью над этими оковами и верёвкой. Аромат оставшейся магии был едкий, древний, будто её варили в железном котле, полном страха и суеверий.

Ветер шуршал в тёмных ветвях, деревья скрипели, как старые двери, где-то вдали завыл пёс — затянуто и неестественно. Небо над деревней было тяжёлым, свинцовым, как купол, дождь моросил с таким отчаянием, будто не прекращался уже год. Само место вызывало ощущение глухого раздражения. Земля здесь была вязкая, дома — перекошенные, с дверьми, что не закрывались, и ставнями, что смотрели, будто глаза слепых. Даже дым из труб не поднимался вверх, а ложился вдоль крыш, словно не хотел покидать проклятую землю.
— Ты спрашивал, что я здесь делаю, — наконец проговорила Йен, откидывая капюшон. Волосы прилипли к щеке, мелкий дождь забирался за ворот. — Я приехала за альпом. Старым, сильным и очень хитрым. Он жрёт их по ночам, пьёт их сны, оставляет тела у воды. Я видела троих и у всех одно общее: все в крови, но без ран.
Ведьмак фыркнул.
— Так это ты его ищешь, а костёр кто заказал?
Йен взглянула на него.
— Вот здесь начинается интересное. Потому что альп — не один. С ним кто-то ещё. Или... что-то. Я чувствую магический след, и он не женский. Не утончённый. Сырой. Или проклятие. Или кто-то притворяется волколаком. Люди здесь боятся не альпа. Они боятся того, что выходит из леса с рыком, но умирают от страха во сне. Понимаешь?
Койон кивнул. Медальон на его груди снова дрогнул.
— Я позволила им себя схватить, чтобы приблизиться к источнику. Иногда на костре можно увидеть больше, чем с холма. Но теперь, боюсь, мне придётся довольствоваться пешей прогулкой с тобой.
Он скривился, похоже, не только Йеннифэр была не в восторге от предстоящей совместной работы.
— С тобой, конечно, не так интересно, как с альпом, но хоть от скуки не умру.

Позже, уже за пределами деревни, они нашли полуразрушенную избу с прогнившей крышей и тонкими стенами. Внутри пахло плесенью и запустением. Йен разожгла огонь щелчком пальцев — пламя вспыхнуло на очаге, прогоняя тени, но не тревогу.
— Уютно, — хмыкнул Койон. — Почти как в Каэр Морхене.
Йен укуталась в плащ и присела на покосившуюся, полугнилую лавку.
— Молчи и не порть атмосферу.
Они почти не говорили — напряжение висело в воздухе, как густой туман. И тогда "оно" появилось.

Тень у окна и шаги, откровенно нечеловеческие.
Йен подняла голову. Койон уже тянулся к мечу. Медальон вибрировал, как сумасшедший. За дверью слышался скрежет когтей по дереву. Кто-то... нет, что-то пыталось не дышать, затаиться — но страх выдал его.
— Это ребёнок, — прошептала Йеннифэр. — Или... то, что осталось от него.
Изба стояла на краю деревни. Через несколько домов — дом мельника. В нём горел свет.
— Если он пойдёт туда... — Койон уже открыл дверь и они вдвоём сорвались с места.

Их опередил вой. Протяжный, хриплый, наполненный болью.
Когда они добрались до дома, дверь была распахнута. Внутри — кошмар, оставшийся после дикого, бессмысленного всплеска ярости. Кровь была везде — на полу, на стенах, даже на потолке, с которого она теперь капала и разбивалась о пол причудливым узором. Воздух был тёплым, липким, прелым, и нес в себе запах железа, человеческих испражнений и паники. Посреди комнаты лежал мальчик лет четырёх — точнее, то, что от него осталось: крошечное тело было буквально разорвано пополам, словно чучело, вывернутое наизнанку. Маленькая ладонь, оторванная от тела,  всё ещё сжимала деревянного петушка на колёсиках. Глаза были открыты. Он, возможно, даже не успел закричать.
У стены — женщина, вероятно, мать. Горло разорвано, шея перекушена до позвонков, а живот распорот так, что внутренности выпали, как зерно из плохо зашитого мешка. Её волосы, липкие от крови, прилипли к лицу, на губах застыл немой крик — и отчаяние, и боль, и, возможно, узнавание. Рядом с ней валялось одеяло, скомканное, как будто она пыталась прикрыть кого-то. Или себя.
Отец — точнее его изуродованное тело — лежал на широком, добротном столе. Тело переломано в нескольких местах, грудная клетка разорвана, рёбра торчали наружу, как острые зубцы, а грудь раскрыта, будто праздничное угощение на пире безумия. Его правая рука всё ещё сжимала нож, бесполезный и жалкий в контексте происходившего.
На удивление — в углу, возле тлеющей печки, в подвешенной люльке, покачивался младенец. Он спал. Мирно и почти неестественно спокойно. Ни капли крови на нём. Только тень, что прошла мимо, не тронув — случайность или воля чудовища?

Йеннифэр стояла посреди бойни и не могла выдохнуть. Воздух был слишком тяжёлый. Но не только кровь давила ей на грудь — магия всё ещё была здесь, хоть и остаточная. Прямая, и острая, как длинный и обжигающе холодный шип. И в ней — эмоции, слишком яркие, дикие и даже животные.
Страх, жгучий, раздирающий, почти детский. Стыд — как у ребёнка, разбившего что-то запретное. И боль. Не физическая, а боль узнавания. Он наверняка понимал, кого убивал.
Йен зажмурилась. И прошептала:
— Он всё ещё ребёнок.

Медленно, как будто против воли, она подошла к подвешенной люльке. Здесь, среди этого кошмара, мирно спал младенец — крошечный, заботливо укутанный матерью, совершенно невредимый. Йен смотрела на него дольше, чем нужно. Внутри неё всё уже сжалось в тугой узел. Её лицо оставалось спокойным, почти каменным, но пальцы, коснувшиеся края люльки, дрожали.
В этот момент на неё обрушилось всё — и годы магического одиночества, и цена за силу, и бесконечная пустота под гордой осанкой и черной дорогой одеждой. Она могла бы быть матерью. Когда-то очень и очень давно. Могла бы… если бы не решение, принятое тогда же, очень давно. Цири — да, она была её дочерью. Сердцем, душой, но не плоть от плоти.
И эта маленькая жизнь в колыбели — непрошеный, жестокий укол напоминания. О том, чего у неё никогда не будет.
— Он даже не проснулся, — прошептала она. Её голос предательски дрогнул. Койон стоял рядом, молча. Не комментируя. Не мешая. Не жалея. И всё это было… правильно.
Йен выпрямилась. Холод снова вернулся в голос. Но что-то в её взгляде уже изменилось — боль не исчезла. Просто она её снова спрятала.
Койон всё ещё молчал.

Йеннифэр отвела взгляд от люльки, и, не говоря ни слова, осторожно подняла младенца. Он потянулся, всхлипнул, но не проснулся. Ткань его пелёнки была тёплой, удивительно чистой — как будто смерть обошла его стороной по воле самой судьбы.
—  Я отнесу его, — тихо сказала Йен. — А ты иди по следу. Он свежий. Ты знаешь, как читать такие.

Койон кивнул. Не спорил. Оба понимали, что он нужен на тропе, она — здесь.
Йеннифэр вышла из избы в дождь, кутая и пряча ребёнка в свой плащ, и почти не оглядывалась. Она направилась в сторону трактира, в заднюю его часть, где стояли крошечные пристройки. Там, в одной из них, жила Гретта, кухарка, вдова охотника Альцета. Женщина, что когда-то умела улыбаться, теперь пряталась в себе и почти не разговаривала. Но Йеннифэр уже знала, что у Гретты были добрые руки.
Йен вошла бесшумно, освещая путь только теплым сгустком света, парящим на её ладони. Гретта спала, свернувшись клубком, рядом тлел очаг. Йен подошла и аккуратно положила младенца рядом. Потом сняла с ушей серёжки, одну за другой — серебряные, с камнем лунного цвета. Следом — браслет с выгравированной защитной формулой. Она положила свои украшения на стол.
— Ты не просила, но возьми, — прошептала она. — Продай и уезжай отсюда. Начни новую жизнь. Он теперь твой. До тех пор, пока я не вернусь. Если вернусь.
Гретта открыла глаза. Они встретились — усталые, напуганные. Но она не возразила. Только обняла младенца крепче.
Йеннифэр кивнула, снова натянула капюшон и исчезла в ночи.

Не то же самое?

Калеб теряется. Моллимок это не всерьез, конечно. Калеб всматривается в лицо, которое недостаточно хорошо освещено, чтобы он разобрал его выражение. Сидение допоздна при свечах над текстами не сослужило добрую службу его зрению. Калеб силится в непривычно спокойном тоне уловить раздраженные нотки. Но не только голос или лицо — сама поза Молли говорит ему то же, что его слова: он искренне не злится. Искренне не хочет мстить.

От этой искренности и — страшно сказать, незаслуженной доброты — хочется запрокинуть голову к луне и завыть, хочется свернуться в тугой клубок, зажав уши, чтобы никогда этого не слышать. Калеб вспоминает, как лежал, свернувшись на промокших от пота простынях, и его трясло от лихорадки, которую не могли исцелить обычные снадобья, ведь это не была болезнь тела. На его лбу лежала прохладная ладонь Астрид. Воспоминание это сейчас ощущается чужим и нечетким, как лицо Молли в слабом лунном свете.

Калеб трет шрамы под повязками. Не то же самое. Ему лучше знать. Для мертвых нет никакого значения, действовал ли он по неосторожности или по злому умыслу. Или по слепой глупой доверчивости. Их уже нет: цена ошибки слишком высока. Калеб знает еще одно: те, кто ошибаются слишком часто, рано или поздно становятся жертвами более сильных — в этой системе хищников и их жертв, из которых состоит их мир, только Тренту Икитону не было места: он стоял над пищевой цепочкой. Рядом, но бесконечно далеко. Так далеко, как сокол и его ловчий.

— Спасибо, — говорит Калеб тихо и криво улыбается, потому что это единственное, что он может ответить Молли на его доброту. Это максимум расслабленности, который он может ему дать: ухмыльнуться над прозвищем "тыковка", которое не дают таким убийцам, как он. Но к этому разговору он не готов.

Моллимок продолжает, его голос неуловимо меняется. Калеб выныривает из своего самобичевания, чтобы вспомнить то, что Молли просит его вспомнить, тревожно прислушиваясь к тому, как расслабленная легкость Моллимока трескается, как тонкий фарфор, вместе с его голосом.

— Густав? Я его помню, — быстро говорит Калеб, недолго думая. Он и правда хорошо помнит. Дед был везде и повсюду. Калеб еще подумал, не староват ли он для кочевой жизни, которую предполагала работа в цирковой труппе, но пока планировал похищение жуков, поразился его энергичности. Тогда она только мешала. Калеб видел его и в шатре тоже: пробираясь к одному из жуков на местах для зрителей, он зацепил взглядом Густава за несколько мгновений до того, как яд жабы начал на него действовать.

— Я помню, — он осекается. Он ведь видел, как Молли рассек монстра своими клинками. Тогда они еще были клинками Густава. Вот в чем дело, значит.

Странно утешать того, кто потерял близкого по его вине, но Калеб протягивает руку к Молли и осторожно сжимает плечо тифлинга.

— Я все видел. Густав погиб еще до того, как ты убил то, во что превратилось его тело, — тихо говорит Калеб. С запозданием понимает, что это, возможно, слишком прямолинейная реплика для того, кто только что потерял своего друга, причем собственноручно убив его. Scheiße. Он разучился общаться с людьми. Особенно на такие откровенные темы. И собственный опыт убийства не помогает ему подобрать нужные слова для Молли.

— Я хотел сказать, — быстро поправляется Калеб. — Я сочувствую тебе. Мне жаль, что тебе пришлось...

Он умолкает. Так не лучше. Наступает тишина, прорезанная стрекотом сверчков.

Версо рассмеялся на комментарий Сиэль, небрежно откидываясь на спинку скамьи. Каким-то образом она одним появлением умудрялась почти магически действовать на любого собеседника рядом с ней. То ли дело в природной харизме, то ли в обезоруживающей [фальшивой] лёгкости, с которой она принимала жизнь, какие бы палки в колёса та не подбрасывала. Во всяком случае Сиэль не нуждалась ни в одобрении, ни в признании своей правоты — она просто существовала в пространстве, заполняя его собой до краёв. Казалось, ей это давалось так же легко и естественно как дышать.

— Очень сомневаюсь, что Гюстав пользуется женскими духами, – Версо тактично умолчал, что ненавязчивый аромат парфюма всё равно не мог перебить запах вина. Кто он такой, чтобы осуждать Сиэль за не самую полезную в жизни привычку? Он и сам не лучше с тех пор, как начал притуплять внутреннюю пустоту алкоголем даже чаще, чем делал это, когда жил на Континенте. Если бы не сёстры, он бы совсем утонул в собственной тоске на дне стакана.

— Что касается Люнэ, как нам всем известно, она слишком уж серьёзная для таких розыгрышей. И даже не пытайся приписать Маэль. У неё на редкость горячие руки, знаешь ли. Всё равно что приложиться к разогретому железу. Полагаю, потому что она у нас буквально играет с огнём, – пошутил он, намекая на способность рыжеволосой девушки подчинять огненную стихию.

Напряжение, сковывавшее плечи последние несколько часов, отступило, оставив лишь странное, почти забытое чувство покоя. Временное. И Версо не собирался его упускать. Опустив взгляд, он только обратил внимание, как Сиэль держала в руках туфли – вероятно успела разуться, когда решила подкрасться. И это зрелище внезапно навеяло старое воспоминание из прошлой и казавшейся такой далёкой жизни.

— Знаешь, это напомнило мне старшую сестру, Клеа. Мою, не ту. Она при любой возможности ходила босиком, особенно дома. Передвигалась так тихо, что мы никогда не слышали, как она оказывалась рядом. Ей нравилось встать за спиной и ждать, пока её заметят, а потом искренне наслаждалась произведённым эффектом. Хотя её выдавал этот окутывающий запах льняного масла, которое она всегда добавляла в свои краски. Меня её привычка подкрадываться к людям немного раздражала, а вот мой друг Симон наоборот был этим очарован. Что не удивительно, кажется, он восхищался всем, что касалось Клеа.

Версо замолчал, удивляясь собственной откровенности. Почему он заговорил о сестре и старом друге сейчас? Может, застарелая тоска напомнила о себе или он просто хотел сохранить память о них? Ведь настоящая Клеа из реального мира была для него чужой, — она и сама проводила эту жирную черту в те редкие встречи. Но та длинноволосая девушка с горделивой осанкой, что была рядом до Разлома, его сестра — такая же близкая, как Алисия или Маэль. Живая, искренняя, женщина, в которую был влюблён его друг, чья судьба оказалась не менее трагичной. Клеа заслуживала того, чтобы о ней помнили.

Между ними повисла пауза, не требуя немедленного ответа. Версо поймал проницательный взгляд зелёных глаз собеседницы и поспешно отвернулся к линии горизонта. Ему вдруг стало неловко о того, что сказал слишком много. Больше, чем хотелось бы. Он коротко усмехнулся — без веселья, больше по привычке, чтобы сгладить нервозность.

— Интересно, — Сиэль не ответила, будто ждала продолжения и Версо решился озвучить цепочку своих мыслей: — Временами нам кажется, что память специально цепляется за самые бессмысленные и незначительные на первый взгляд вещи. Не за важные серьёзные разговоры и выражение лиц в тот момент, когда нужно их запечатлеть, а за тихий звук босых шагов, за пятно краски на коже, или за то, как человек стоит рядом с тобой.

Мужчина покосился на девушку, чья голова ещё покоилась на его плече, проверяя, не утомил ли её этой внезапной откровенностью. Но встретив понимающий взгляд, добавил:

— Наверное, поэтому и всё ещё больно, даже спустя столько времени. Ведь из именно таких мелочей и складывается человек. Даже если он нарисован рукой собственной матери. А после когда остаётся лишь это, ты носишь с собой не жизнь, а её осколки. Режущие, болезненные, но всё равно родные, что ли... Запах масла. Тихий смех. Походка. Привычка бродить босиком и подкрадываться со спины.

Из таких же фрагментов сохранялся и образ Жули — она так же заслуживала место в его памяти. Он помнил её нервную привычку морщить нос, порывистые жесты, беззвучный смех, задумчивое касание волос и то, как она нарочито растягивала гласные в моменты радости. Но о ней говорить вслух Версо не стал. Эта рана более глубокая, чтобы лишний раз сковыривать с неё корку.

Он на мгновение сжал пальцы, словно пытался удержать что-то невидимое. Подумал, перебирая в голове то, что хотел сказать.

— И я так долго злился на себя за то, что помню именно это. Думал, предавал её... Всех их, сводя всё к случайному набору деталей. А потом понял: пока помнишь такие вещи, человек не превращается в плод чьего-то воображения или в забытое имя, стёртое временем. Он остаётся настоящим и осязаемым в памяти.

Версо снова замолчал и, чуть помедлив, кивнул на туфли в руках Сиэль.

— Так что... не убирай их пока. Тебе идёт. Есть в этом что-то слишком живое, чтобы просить тебя обуться, потому что так принято. Взять в пример хотя бы Люнэ — она и вовсе признаёт существование обуви только когда в ней есть обоснованная необходимость, – слабо улыбнулся он в попытке разрядить атмосферу. В конце концов они здесь для того, чтобы хорошо провести время, а не предаваться тоскливым рассуждениям столетнего экс-бессмертного.