Безумие. Абсолютное безумие. Ситуация доходила до крайности, и тянуть дальше было нельзя. Еще летом он получил просьбу Нарциссы, сообщить ее сыну страшную новость. Она... не смогла. Снейп, как будто мог. Но отказать не смог, глядя на убитую горем мать. Хоть она этого не сказала, всегда холодная, строгая, но взгляд кричал о том, как ей страшно. Северус уже не мог реагировать слишком остро, как раньше в юности. Когда только прибыл в Хогвартс молодым преподавателем. И Дамблдор делал вид, что ему все равно... Или же это так и было, доподлинно  Снейп так и не смог разгадать своего директора. Но он его уважал, доверял ему свою жизнь, следовал указаниям. Тем не менее, не всегда... За исключением того, что касается Тёмного Лорда. Раздражающая особенность Дамблдора скрывать свои расследования от ума Северуса из соображений безопасности, раздражала все больше. Поэтому  Снейп  расследовал самостоятельно.

Темный Лорд пообещал высвободить Люциуса из Азкабана, но какой ценой... Северус не умел разговаривать о подобных вещах. Он мог сказать прямо. Просто прямо, без прикрас. Так он мог сообщить Поттеру. Но не мог шокировать Драко с порога тем, что его ожидает официальное вступление в Пожиратели смерти. Это не просто слова, не просто клеймо на руке. Клеймо на душе, жизни, в конце концов... Пока Темный Лорд не падёт. Почему все считают, что у Снейпа нет души... Несмотря на то, что от неё остались жалкие крохи.

Северус невольно почувствовал фантомное жжение на своём предплечье. Метка вновь стала реальной... Стала яркой, осязаемой. Тёмная магия растекалась буквально в кровь. Красноречивое свидетельство его ошибки юности, стоившец ему свободы, жизни, в конце концов.

После возвращения Тёмного Лорда, он не делился с ним своими планами, кроме того, что жаждет выпустить на свободу своих приспешников из Азкабана. И разгадать пророчество, которое стало началом конца.

Вечер, после уроков. Снейп ещё днем потребовал, чтобы Малфой явился к нему после занятий. Настроение омрачало наличие Амбридж в Хогвартсе, но Северус придумает тысячу и одну причину, по которой Драко ходит по школе после отбоя. Благо, подземелья не то место, куда новый профессор ЗоТИ приходит часто.
Северус сидел за столом в своем кабинете, пытался проверять домашние задания. Перо в его руке хрустнуло под давлением, оставляя кляксу на пергаменте... Снейп выругался, отбросив пергаменты в сторону, наблюдая, как темно-синее пятно растекается по чьей-то работе. Северус.

Стук в дверь, зельевар окликнул, разрешил войти.

— Садись, — Северус кивнул не на стул, а на диван чуть в стороне. Жест, демонстрирующий, что разговор будет не об учебе. Он бы предложил чай, но неуместно.
— Будет разговор не самый... приятный. Извини, за прямоту. Не знаю, как смягчить то, что хочу сказать, — выдохнул Снейп, поднимаясь со стола и опускаясь на диван рядом с ним. И даже ровный, годами отточенная сдержанность, дрогнули, демонстриуя то, как его это тяготит. Но взгляд оставался непроницаемым.

— Есть совершенно точная информация, что ты станешь обладателем Чёрной метки в конце этого года, — Северус замолк, коря себя за то, что так обрушил на него эту новость. Объяснять ему о свойствах зелий и показывать опыты было куда проще, чем беседовать на сложные, совершенно взрослые темы.

♫ Ронан Линч умел тосковать по мертвым. Этот навык не был с ним с рождения и, разумеется, он бы обошелся вовсе без него, но учиться пришлось быстро, налету, в узком промежутке между обыкновенным днем в Академии, когда самым страшным казался отказ Ганси отдать ключи от Кабана, и моментом столкновения коленок с асфальтом перед вывернутым отцовским телом. Внутри что-то щелкало, оглушительно пело - правила тоски усваивались насильно, цепляясь за чернильную спину, бритую голову, крик вдавленной до предела педали скорости. Смерть была жестокой несправедливой сукой, но она была понятной, конечной в каждом выставленном остром ноже, но Ронан тоже был ножом, и в этом был их компромисс - совершенно деструктивный, но как-то державший наплаву. 

А вот тоска по живым ставила Линча в тупик. Это была территория с порядками, которые он не знал или не желал узнавать, незнание неизменно вело к растерянности, пуская по загривку колючие мурашки а что если, и к уязвимости, которую Линч не хотел признавать. Сначала был Ноа, потом - Ганси и его отъезд, который не был неожиданностью, и все равно ощущался предательством. Но Адам все еще был рядом - он аккуратно проводил его сквозь тоску по уходящим, даже если сам Ронан никогда не признавался в том, что скучает.

А потом лето - самое лучшее лето в его жизни, несмотря на тревогу - закончилось.

- Есть ли вариант, в котором ты поедешь со мной?

Ронану удалось полюбить Адама еще чуть сильнее за то, что он задал этот вопрос, но поймать нужный и, главное, правдивый ответ он не смог. Он не знал, что ответить, пока нет. Возможно, Ронан трусливо не хотел произносить вслух - словно рот мог предательски придать словам вес - если он не научится это контролировать, то никогда не сможет сдвинуться с места.

Да, смерть была конечной, но Адам Пэрриш был про покидание. Он должен был идти дальше, а Ронан не мог.

- Все будет в порядке, - Линч никогда не врал, он мог создать свою правду, и большую часть времени, несмотря ни на что, он был настроен оптимистично, чем не без причины гордился. Взгляд его был широк и ясен, будущее лежало на протянутой ладошке - будущее, совместное с Пэрришем, в котором они шли ногой в ногу. С трогательной деликатностью он лавировал между Адамом-будущим-президентом и Адамом-застрявшим-в-трейлере, и каждого из них он отчаянно и оголтело любил. Когда не думал о том, что их дороги - противоположные, пересекшиеся лишь по случайности.

О да, мыслить апокалиптически было очень в стиле каждого из Линчей. Но совсем плохо стало не из-за этого и не сразу.

- Ты мне нравился больше, когда был мудаком, - мобильник, прижатый к уху, кашляет что-то в ответ голосом Деклана, но Ронан не вслушивается. - Просто присмотри за Опал, я вернусь уже завтра.

В кошмаре - липком, громком, обиженном, словно позабытый любовник - у Адама была маска демона, или лицо демона, или он сам был демоном-шершнем, он прятал оскал в перекрестии шеи и плеча Ронана, рвал его мясо, интимно шептал в струящуюся по кадыку кровь кабесуотер ушел ему не отдал его мне отдай
Ронан давно так не боялся.

Поэтому - убийственная доза энергетиков, ядовитое техно из аудиосистемы, восемь часов за рулем BMW. Просто чтобы убедиться, что все в порядке. Ронан очень надеялся, что со стороны это выглядело романтично, а не отстойно.

Ронан знал всю статистику Гарварда, название и расположение кампусов, его мотто и размер будущей зарплаты выпускника - красно-кирпичные здания, изящные деревья, прямолинейные, многообещающие люди, каждый из которых мог украсть у него Адама, дать больше, чем мог дать сам Ронан. Единственное, что мог делать Линч - пытаться его догнать.

Пэрриша не было в комнате, но какой-то безымянный чувак после минутного зависания - все это время Ронан смотрел на него очень вежливо - отправил его в соседний жилой кампус. Ронан был вынужден искренне удивиться, потому что слова “вечеринка” и “Пэрриш” не желали мирно сосуществовать в одной плоскости.

Но это был его Адам, сидящий в окружении Ганси-копий, мирно сжимающий бутылку пива. И одновременно был не-Адам. Ровная улыбка, спокойное лицо без привычной настороженности, расслабленные плечи, словно с них сняли очень тяжелый груз. На какое-то мгновение Ронан замер в разношерстной обезличенной толпе - конечно, абсолютно стать незаметным не вышло, Линч понимал какое впечатление оставлял за собой, но был даже рад поцарапать чье-нибудь нежное эго, все они были потенциальными ворами, и он тоже был вором.

А вот у Бензопилы, до этого момента тихо сидевшей на плече Линча, сомнений не было.
- Керуа! - она хотела быть с Адамом, и не понимала почему хозяин остановился.

Возможно, Ронан Линч был обречен с самого начала всей этой дикой поездки. Возможно, он был обречен с того самого момента, когда впервые пожал руку Адаму Пэрришу - официозно, играючи, совершенно катастрофично.

[indent]- Кто... - начинает было Блэйд, но осекается, и по двум причинам.
[indent]Во-первых, он моментально осознаёт, не разумом, но никогда не подводившим его чутьём бывалого травленого животного - у них нет ни одной лишней минуты на разговоры. Во-вторых... ему уже не требуются объяснения Байлу, он ощущает всем содрогающимся от жути, голода, нетерпения нутром, он знает, кто приближается по следам малышки. Среди всех звёзд и планет второй такой не существует.
[indent]И хорошо. Вселенная бы не выдержала двух.
[indent]- Уведи госпожу Байлу, Дань Хэн, - Блэйд просит, но звучит это коротко, сухо, чётко, как приказ. Хотя мечник уже и понимает, что прятать девочку слишком поздно, сдаваться так легко он не собирается.
[indent]Он не хочет, чтобы ребёнок увидела его таким, каким он может стать в присутствии - нет, из-за присутствия Цзинлю. Да и Дань Хэну такое видеть, пожалуй, не следует. Блэйд почти уверен, что на этом этапе их... примирения? Союза? Шанса, данного друг другу? Временного? Постоянного? - дракон примет его любым, со всей той тьмой, от которой мечнику уже не избавиться и не отмыться. Но... но до конца не убеждён. Увидеть ужас, ненависть или презрение в серых глазах юноши Блэйд боится. По-настоящему боится, хотя, казалось, это чувство совершенно ему не знакомо, в этой новой жизни он до сих пор был искренне убеждён, что способен на истинный страх не больше, чем Кафка. Два таких вот травмированных и ужасающих чудовища - о, да, они более чем стоят друг друга.
[indent]Оказывается, его душа умерла ещё недостаточно, чтобы похвалиться безупречной, отточенной, как его безотказный осколочный клинок, бесчувственностью. Он убивал её старательно, методично, безжалостно - и всё ещё она сопротивлялась. Трепыхалась, сволочь, отдал бы кому, да никто не возьмёт подобный мусор.
[indent]Сердце ускоряется, мечется наполовину панически (это она, та самая) - наполовину ликующе (это она, та самая!) в чересчур тесной грудной клетке, перегоняет липкую и сладкую отраву Изобилия по венам, бьёт в виски воспалённым импульсом боли, Блэйд тяжело, утробно дышит, ногти глубоко входят в кожу там, где лоб переходит в чёлку. Он вспоминает - трое должны заплатить, и ты одна из них, Цзинлю. Он не хотел так, это противоречило всей его природе, но что уж там - к моменту, когда она начала его обучать, его природа уже была осквернена так, что терять осталось нечего. Он вспоминает то, в чём поклялся ей однажды, как она и хотела, вырезая на его плоти донеси до них знание, каково это - умирать. Хотя после того они встречались ещё несколько раз, и в нём уже не осталось ни воли, ни решимости исполнить обещанное. В вечной борьбе, заведомо проигранной, но по-прежнему упрямой борьбе против Мары за собственный рассудок и своё «я» Блэйд утратил силы и желание мстить, всё, что сохранилось в его почти пустой оболочке, лишь внешне напоминающей человека - это готовность умереть, и он не сражался ради победы.
[indent]Он понял, почему никогда не мог одолеть Цзинлю - ему не за что было противостоять ей не на жизнь, а на смерть. Пока он ещё оставался смертным ремесленником Лофу Сяньчжоу, у него не получалось относиться к ней как к врагу, он понимал, что в любом случае всё закончится тем, что они встретятся с остальными и всей компанией завалятся пировать и выпивать. Будучи разбитым в пух и прах тогда, Инсин совершенно ничем не рисковал и ничего не терял, кроме малой толики собственного самолюбия, но Цзинлю, великая Мастер Меча, стояла настолько высоко в его глазах, что проиграть ей ему было даже не обидно. Затем... затем лишённый имени изгнанник просто не мог сопротивляться в том состоянии, в котором она его нашла. И, наконец, во время той встречи остатков Квинтета на Лофу Блэйд мечтал лишь поскорее умереть, воспользовавшись случаем попросить ту, кто, как он думал, единственная обладала достаточной силой, чтобы уничтожить мерзость, обитающую в его теле и не позволяющую ему сдохнуть.
[indent]У него до сих пор всякий раз при столкновении с ней полностью отсутствовала настоящая мотивация побеждать. Худшее оружие для воплощения наказания грешников Цзинлю выбрать просто не могла.
[indent]Теперь позади него стоят два живых существа, ради которых он воспрянул духом и вновь был готов пробудить зверя - но на сей раз не сдаваться на милость первобытного безумия и кровавой одержимости, а управлять монстром, нацепив на шею беснующегося хищника строгий ошейник, посадив на стальной поводок и жесткой рукой направляя туда, куда ему, Блэйду, нужно, не наоборот.
[indent]Но взгляд свой он тут же подавляет, вынуждая погаснуть. Ещё рано, слишком рано, ребёнок и Дань Хэн слишком близко, Блэйд не готов рискнуть ими. Пока что необходимо сдержаться, оставаясь почти на пределе, но не переходя черту.
[indent]Он отводит руку от лица, от головы, медленно-медленно, и кажется, что это стоит ему таких же усилий, как когда-то давно в кузнице - проворачивать тяжёлый рычаг, напрягая все мускулы, обливаясь потом. И, хотя внешне это почти незаметно, стоящему рядом Дань Хэну наверняка видно, как вздувается жилка на лбу, у дракона ещё и ракурс для этого удобный. Под ногтями остаётся немного крови, но оставленные ими ранки на коже уже исцелились. Разве что кончики пальцев ещё чуть дрожат, как от нервного тика, что не в силах Блэйда подавить.
[indent]- Здравствуй, Цзинлю, - низкие нотки с хрипотцой в его голосе немного выдают, что он балансирует между двумя сторонами своей личности, пусть вторая и превращает его в не-себя, это тоже он, просто так удобно говорить, чтобы разграничить ту половину, которая ему нравится и за которую он до сих пор продолжает цепляться, и ту, другую, в которой для него никто не друг, не сват, не брат, и он - бездумная и бездушная машина для убийства. - Не ожидал, что мы вновь встретимся так скоро, - Блэйд цедит сарказм будто каплями сквозь частое сито. - Вижу, здоровье всё ещё не подвело тебя, - а это уже сказано таким тоном, на который обычно принято отвечать что-нибудь вроде «не дождётесь» и производных от него.
[indent]Заговорить ей зубы - без вариантов, как и отвлечь внимание. Она - чётко нацеленная, как стрела Повелителя Небесной Дуги, всегда чётко понимает, что ей нужно и чего она хочет добиться. Любые препятствия на пути эта женщина способна смести и не заметить, как ураган сносит невесомые семена одуванчиков, как горный обвал хоронит маленькую деревеньку у подножия. Кроме того, они, вероятно, оба уже осточертели с ней друг другу. Ещё невесть сколько веков назад. Так что Блэйд просто выдаёт что на ум первым приходит, ни на какой ответ особенно не рассчитывая.

[indent]Самому не верилось, но Блэйд по-настоящему увлёкся этой карточной игрой. Он даже успел поймать себя на мысли, что такая, наверно, понравилась бы Байхэн, и представить её радостные возгласы, когда она победит в очередной раз - и вовсе не обязательно благодаря тому, что остальные поддадутся. Хотя лисица иногда, как казалось, совершенно не использовала вполне умную и светлую головушку, предпочитая сначала делать, потом думать, грозным и внушительным противником она, если возьмётся за дело всерьёз, умела стать не только на поле боя. И Цзин Юаню - а вот ему Инсин уступать совершенно не собирался, чтобы тот не расслаблялся. Белобрысый лейтенант Облачных Рыцарей, чрезмерно поверив в себя, положительно становился человеком невыносимым. И Цзинлю... о, Цзинлю наверняка сначала сделала бы своё коронное ледяное выражение лица, из-за которого подойти к ней с такими глупостями было куда более волнительно и боязно, чем даже к Дань Фэну, а, прося Дань Фэна о партии-другой в маджонг или в го, Инсину каждый раз казалось, что он отвлекает Верховного Старейшину от процесса постижения основ мироздания и удержания порядка всех вещей на своих плечах. Но потом - потом наверняка бы присоединилась.
[indent]Блэйд красочно представил себе каждого из товарищей здесь, какие тактики они бы выбрали, по его представлению о них, которые карты стали бы их любимыми - когда внезапно собственный разум напомнил ему, что ничего из этого больше не случится. Не услышит он их смех и беззаботную болтовню. Не возьмётся перепить Байхэн, после чего Дань Фэну придётся тащить его домой чуть ли не на себе, укоризненно качая головой.
[indent]Нет их больше, а те, кто ещё оставался в живых, уже вряд ли весело соберутся за одним столом, хвастаясь достижениями, легкомысленно дразня друг друга, заключая самые нелепые на свете пари, по-товарищески толкаясь и обсуждая дальнейшие планы.
[indent]- Нет нужды, - негромко отвечает он, когда Яо Гуан предлагает ему прогуляться, познакомиться с молодёжью поближе.
[indent]Он не хочет травить душу, не хочет их ни в чём обнадёживать, давая обещания, которые заведомо не сможет выполнить - поучаствовать в их стриме, рассказать, были ли у Заоблачного Квинтета приключения с хелиоби, чтобы поделиться полезным опытом для их отряда охотников за привидениями. Прикасаться к их веселью и беззаботности, как будто в своём нынешнем положении всё ещё может себе это позволить. Инсин - тот предложил бы им создать уникальное сверхсовременное оборудование, способное облегчить работу этой отважной команде красивых девушек, и ни стрелы не возьмёт с них за это. Для всех вокруг логика кузнеца оставалась непостижимой, почему с одних он драл чуть ли не втридорога, как будто специально добивался того, чтобы заказ отменили, а другим мог отдать что-то даром. И не что-нибудь, а одно из тех своих творений, на которые облизывались десятки людей и сулили за них что угодно. На самом деле всё полностью зависело от того, насколько ему нравился собеседник. Инсин всегда делал то, что хотел, и посмотрел бы на того, кто посмел бы его остановить. Кроме вышеназванного Квинтета такие полномочия, пожалуй, были только у генерала Хуайяня. Никому другому он бы не дался без сопротивления, вложив при этом столько сил в борьбу, что иные бы, пожалуй, сдались, решив, что оно того не стоит, проще оставить всё как есть и позволить упрямому ремесленнику поступать по-своему.
[indent]Он больше не Инсин.
[indent]И дело вовсе не в том, что Блэйд отрёкся от прошлого, от воспоминаний и имени. У него, скорее, не было выбора - называться тем, чью память его существование одним лишь своим фактом оскверняет и оскорбляет. Тем, от кого в нём больше ничего не осталось. Он не чувствовал себя Инсином, как будто та жизнь ему попросту приснилась, и даже не сейчас, а когда-то давно, и отголоски этого миража иногда всплывают в его сознании. Как бы он ни хотел удержать прошлое - искалеченные, не способные толком управиться ни с чем, кроме меча, руки упускают драгоценные мгновения, будто золотой песок высыпается из неплотно сомкнутых ладоней. Искры нетерпения на кончиках пальцев, искры вдохновения в глазах... он лишился и этого. Огня не осталось слишком давно, чтобы пытаться ворошить угли под выстилающим дно его души горьким пеплом.
[indent]Приближение дракона он чувствует раньше, чем успевает заметить - ощутить волной, проходящейся вдоль позвоночника, всей кожей, присутствие проникает до костей. Может быть, то Изобилие в нём откликается на Постоянство.
[indent]Блэйд нагоняет его и хватает за руку - ту самую, на которой всё ещё надет наруч работы видьядхара. Их прошлое, их история. Почему Дань Хэн, узнав даже о назначении этого предмета, не попытался избавиться от него? Неужто Блэйд не единственный, кто отказывается полностью отпустить былое, даже отлично понимая: ничего уже не получится вернуть, спасти, восстановить? Ничего, и даже... даже то, что казалось таким незыблемым, таким вечным.
[indent]- Куда же ты собрался, Дань Хэн? Нам ещё предстоит судьбоносный поединок, в котором я нанесу тебе сокрушительное поражение, поставлю на колени и заставлю молить о пощаде.
[indent]Блэйд говорит суровым, жестоким тоном, придавая своему взгляду столько неумолимой свирепости, сколько может изобразить сейчас, когда на сердце у него в кои-то веки спокойно, мирно и легко.
[indent]- Раз уж мы оба здесь, нельзя упускать такую возможность. Я вызываю тебя на дуэль. Считай это последним желанием умирающего, ты не можешь мне отказать, - теперь он улыбается, давая понять, что на самом деле подразумевал, притворяясь, что настало время свершить наконец свою месть.

• Перед тем, как покинуть город после расставания с Либертусом, Луна предприняла дерзкую попытку отыскать Никса, не зная, сможет ли помочь ему на самом деле — и потому не спеша обнадеживать его друга, против смысла цепляющегося за надежду. Как Оракул, она смогла исцелить его физически, предотвратив разрушение тела, но за своё командование Старой Стеной Ульрик всё равно заплатил — смертью эго. Он очнулся, когда солнце было уже высоко — совершенно без памяти о том, кто он, откуда и что вообще произошло.

• Всё, что осталось — шрамы на лице, истрёпанная униформа Глёф с оторванным рукавом, которую пришлось побыстрее заменить гражданской одеждой, чтобы не попасться на глаза Имперским патрулям; пара кукри и...

— What's your name?
— I don... («I don't remember», he wants to say, but interrupts himself into uncertain mumbling under a short frown; then answers clearer, even if a bit hastily. ) — Rem. It's... Rem.
— Aido Rem? (Chuckles the one asking)
— Yeah. Aido Rem. (Better than revealing too much too quickly. Before even beginning to understand, why he the way he is).

And who is he, really?

•  Айдо Рем. Так он представляется тем, с кем продолжит путешествие прочь из Инсомнии, из-под протянутой в фальшивом благоволении руки Империи. Сложенная униформа в сумке, кукри на поясе, и немой вопрос к каждому, с кем пересекается взглядом: вдруг кто-то всё-таки узнает в нём того, кого они оба потеряли?..

Сухая жара степей обняла Вейсхаупт душным маревом, и только тихие фонтанчики воды во внутренних дворах и плотно закрытые ставни помогали толстому камню стен удержать за собой какое-то подобие прохлады — простого тепла, не того изнуряющего пекла, что воцарилось снаружи, протянувшись словно на весь мир, от горизонта до горизонта. Даже вечер, постепенно стягивающий солнечное зарево с башен Вейсхаупта, как полог ткани со старой мебели, не принёс особого облегчения. Каронел, впрочем, не слишком-то на него и рассчитывал.

Солёные капли и без участия жары катились бы со лба; тягуче и щекотливо срывались вниз, когда он останавливался и, упёршись ладонями в колени, ловил воздух широко открытым ртом, не в силах даже дышать правильно. Каждая мышца в теле горела и звенела, выйдя за пределы своей готовности и терпимости к нагрузкам. Каждая — казалась раскалённой добела, выжатой, вымученной, выкрученной досуха, — и он всё равно вынуждал себя сжать подрагивающими против воли пальцами палку и поднять её наизготовку. Мало! Verdammte Scheiße! Мало! Слишком мало, чтобы дыра в груди перестала зиять и засасывать в свою пустоту всё тепло и покой. Даже сейчас она оставалась там, хоть он и загнал себя так, что едва стоял на ногах. Загнал, бросаясь и лупя со всей силы, всей скорости — обхаживая бока манекенов оббитым железом прутом до трещин, до порванных следов на грубом холсте. До хрипа, до мучительного рыка, прорывающегося в отчаянный, сдавленный крик. Высвобожденный, выгнанный, выдранный из мертвенно цепких пальцев необходимости "держать строй". Не давать слабины, не останавливаться, не отступать, не обращать внимания. Факты, всегда сначала факты, эмоции будут потом. Идти вперёд, не позволять себе всей этой оглушающей боли, что была спешно задавлена и распихана по углам. Отложенный на дни крик гнева и бессилия, неспособности что-то изменить, успеть, дотянуться.

Даже столько лет, столько сражений спустя всё это — удар когтей шрайка, загнутыми выщербленными клинками пробивающий кольчугу как тряпицу, распахнутые глаза, резко обесцветившиеся, подернутые потерянным ужасом, струйки крови изо рта, с ещё шевелящихся губ, еще пытающихся что-то сказать, — не стало привычным. Они знали, они шли на смерть каждый раз, играли с ней, бросались навстречу — и каждый раз она приходила внезапно. Обжигая, заставляя сердце оборванно замолкнуть на несколько секунд, зажимая дыхание в горле. Мгновение, и её уже нет. Только смятое, безвольное тело отброшено пронзительно визжащей, жаждущей новых смертей тварью. Той тоже остается всего несколько секунд, прежде чем мощный поток пламени сотрёт её гневным рёвом, оставив лишь обугленный остов и ворох летящего, оседающего на коже и волосах пепла. Близко дыхнувший в лицо жар даже не заставит поморщиться, былой страх не пробьётся из-под удовольствия мести. И снова — с разбега подоспеть и зарубить другую тварь, что отпрыгнула от пламени, но ещё не успела встать и поднять щит.

Они потеряют ещё двоих в этом бою. Только потом, уже почти ночью, отыщут тела. Опалённые, измятые, залитые своей и чужой кровью. Три жизни — за почти полсотни порождений, выползших из дыры.
Полсотни. Капля в море. Они увязли здесь и не смогли догнать тех, которые утащили из села женщин. Если хотя бы одна из них выживет в лапах чудовищ, она наплодит им ещё десятки тысяч.
Бесполезно. Они стирают брызги с берега и могут только беспомощно смотреть, как впереди, сколько хватает взгляда, мрачно качает волны океан. Бездонный, готовый захлестнуть с головой.
Что будет с теми порождениями, что останутся после смерти последнего Архидемона? Каким удовольствием, наверное, будет для последних Стражей добивать их, вычищая остатки заразы из самых глубин.
Если они еще будут способны на это. Если вообще когда-то будут.

Каронел хрипло выдохнул, и отброшенная им палка зазвенела по заметенным песком камням зала. Когда здесь тренировалось несколько Стражей, пыль поднималась столбом и мешала дышать, создавая ну очень приближенные к реальности условия. Но такое случалось редко. Слишком много места, слишком много пыльного, потёртого инвентаря — и слишком мало желающих брать его в руки. Жизнь Серого Стража и без того не слишком-то балует временем для отдыха. Большинство предпочитали беречь его — не то забывая об уходящих минутах, не то как раз считая, что если не сейчас, то когда.

Вода в бочке была отвратительно тёплой, спасибо хоть, что свежей. Древние хитрости строителей и магов, воздвигавших здесь эту крепость, обеспечивали Вейсхаупт бесперебойным запасом чистой питьевой воды из самых недр. Впрочем, осаду им тут всё равно не выдержать. Стражи тех бесконечно далёких лет полагались на грифонов, для которых была ничтожной эта трижды проклятая высота в добрую тысячу футов, несколько раз обёрнутая крутой каменистой тропой вокруг утёса, отнимающая даже у самых тренированных около часа на дорогу. Никто даже не думал, не подозревал, что грифоны могут взять и исчезнуть. Для них это, наверное, было равно мысли о том, что исчезнет весь воздух и им станет нечем дышать. Эльф сухо усмехнулся, ополаскивая с плеч налипшую на пот пыль и промывая волосы, не обращая внимания, что вода щедрыми ручейками стекает по спине и пропитывает пояс и ткань штанов. По такой погоде он обсохнет быстрее, чем вернётся в комнату.

Дежурить подле грифонов сегодня была, конечно же, не его очередь. Может, это и помогло бы ему отвлечься, но слишком много народа к ним старались не пускать. Ровно столько, сколько нужно, чтобы позаботиться о каждом.
Каронел не был исключением из тех, кто ждал своего дежурства с нетерпением. Причастность к их спасению давала ему определенные привилегии, конечно — но эльф воздерживался от злоупотребления.

Подобрав с пола палку, он медленным движением вставил ее в паз настенного крепления; нажал, заставляя скобу щелкнуть — и отрешенно задержал ладонь на древке, захваченный пеленой не желающих отступать воспоминаний. Мышцы мелко дрожали изнутри, намекая, что бежать ему больше некуда, нечем глушить чувства. В таком состоянии люди обычно напиваются вдребезги.
Каронел не делал этого принципиально.

Выслушивать тираду от близкого друга — это почти как слушать нравоучения от отца, который, если и пытался воспитывать дочь в рамках морали и приличий, делал это редко, но метко. От его слов невозможно было отмахнуться, и Пик приходилось потом долго, в тишине ночи или в редкие часы отдыха, снова и снова прокручивать в голове каждое слово. Рефлексировать — сказала была ее врач психолог.

Порко действительно был хорошим другом. Его едва ли можно назвать плохим или равнодушным. Потеряв брата, он переключил всё своё внимание на неё — единственную, кого оставили на материке, не отправив на тот проклятый остров. Его забота душила, но Пик, будучи на пару лет старше и в силу своей эмоциональной зрелости больше похожей на старуху, понимала его чувства и даже принимала их.

— И как это понимать? — Галльярд в этот день вместо привычной уставной рубашки выбрал белую майку и тёмно-коричневую кожаную куртку. Он надевал её крайне редко — стоила вещь немалых денег, и демонстрировать её местной шпане было небезопасно. Обычно, он решался выйти в ней разве что на главную улицу или пройтись вдоль набережной, собирая недовольные ахи и охи прохожих.

— Что именно? — вторила ему девушка, лениво прислонившись к дверному косяку.

— Ты пропустила завтрак. Мама волновалась, что с тобой что-то случилось.

— Передай госпоже Галльярд, что со мной всё прекрасно. И если ты принёс блины, можешь мне оставить. Я плохо себя чувствую, так что загляни позже. — Попытка закрыть дверь не увенчалась успехом: сапог в армейском берце встал преградой на пути к её отступлению.

— Пииииик… — о, как же она ненавидела, когда он растягивал в её имени единственную гласную. — Я знаю тебя больше десяти лет. Последний раз, когда ты «болела» — он выделил это слово в воздухе кавычками — ты ещё не носила звание титана-перевозчика. Мы не болеем никогда.

Он навис над ней, словно тяжёлая тень, внимательно изучая её взглядом с ног до макушки.

— От тебя пахнет палёным самогоном, что гонят беженцы на окраине. А ещё внешний вид… Для кого вырядилась? Или я прервал свидание?

— Порко, ты сам себя слышишь? — Фингер казалось сложно вывести из себя. Спокойное лицо, не выдающее ни единой эмоции, уставший взгляд, небрежность в одежде. Он что, правда думает что она собралась на свидание, или же пыталась привести себя в порядок после "этой встречи"? — Ты правда думаешь, что я собралась на свидание? Даже если бы так, с какой стати я должна отчитываться перед тобой? Моя личная жизнь тебя каким боком касается?

Его лицо напряглось, желваки заиграли — и Пик сразу поняла: криков и внимания соседей теперь не избежать.

— С того, — голос Галльярда поднялся на несколько тонов, — что ты близкий мне человек. И слушать про тебя грязные слухи о том, с кем ты проводишь время и что делаешь — унизительно. Я надеюсь, что это просто байки. Ведь ты у нас снежная королева и никого к себе не подпускаешь. Да, я имею полное право знать, что…

Договорить он не успел. Из гостиной донёсся грохот.

Мысленно Пик уже сотню раз отдала душу богу. Зачем всё так усугублять?

И зачем Жану, к тому же недовольному, с явным похмельем после бурной ночи, нужно было привлекать к себе внимание именно сейчас? Галльярд сместил её в сторону и шагнул вглубь дома.

— Так это правда? — Порко кипел от возмущения, и казалось, что ещё немного — и из ушей повалит пар.

— Порко, замолчи. Ты не понимаешь, о чём говоришь.

— Не понимаю? А что я должен думать, видя у тебя в доме какого-то оборванца, которому ты ещё и готовишь? — он резко взмахнул рукой, заглядывая на сковороду. — Как романтично. Давно ты его сюда водишь? Отец твой в курсе?

— Я сказала хватит! — голос Пик прозвучал угрожающе резко. Девушка подошла к Жану и усадила его обратно на диван. От него исходила волна раздражения, но сейчас нужно было любой ценой удержать ситуацию в своих маленьких ладошках. — Бедного господина вчера ограбила шпана. Если бы я его не заметила, кто знает, что с ним было бы? Он не смог объяснить, откуда он, и я привела его домой. Чёрт возьми, Порко, ты думаешь явно не головой, а другим местом!

Её слова повисли в воздухе и все в комнате будто бы могло взорваться от напряжения. Подбрось спичку и увидишь что будет.

И в эту паузу Пик почувствовала, как сильно ей хочется, чтобы оба парня услышали её, не спорили, меряясь характерами и взглядами, даже если они впервые друг друга видели.

А ведь утро только начинается, и впереди еще маячило приближение её отца.

Правой рукой Кира обнимала сидящую рядом Алису, левую прижимала к ране. Ребята вжимались в стены по периметру, наблюдая за происходящим. Глот исчез и хотелось верить, что навсегда. Но остался космион, пульсирующей сферой разраставшийся в центре комнаты. Ему требовался носитель, а без него неизвестно, какого масштаба мог произойти коллапс. Пространство уже дрожало и гудело, то там, то тут мелькали фрагменты будущего. Две временные линии сталкивались друг с другом, желая то ли смешаться, то ли заместить друг друга. Нужно было это остановить.
— Космион нестабилен без носителя — выкрикнула Кира, стараясь перебить окружающий шум.
Времени на долгие рассуждения не осталось — надо было действовать уже сейчас. Селезнева собралась с силами, повернулась к дочери, поцеловала в голову и решительно встала. Гравитация космиона отталкивала, но нужно было идти вперед — на кону были не только жизни присутствующих, но, возможно, всей планеты. Идти было тяжело, словно пробираясь через бурю, но медленно расстояние сокращалось. И вот уже бушующий сгусток энергии был совсем близко. Кира вытянула руку и обернулась. Ее маленькая змейка... Да, уже не такая маленькая, конечно, но для матери она всегда будет малышкой. Они только нашли друг друга, но снова приходится идти на крайние меры. Что случится, когда космион окажется у нее, Кира не знала, но поступить иначе не могла. Не было времени на прощания и извинения. Всего один быстрый взгляд назад и решительный рывок вперед. Но вдруг что-то изменилось. Космион, которого она уже почти коснулась, дернулся и, выскользнув буквально из пальцев, поплыл в сторону. Проследив за ним, женщина увидела Колю — он решился помочь и своенравный артефакт выбрал его.
Давление гравитации исчезло и Кира, вынужденная наклоняться вперед, чтобы ему сопротивляться, рухнула на колени, вовремя успев выставить руки и упереться ладонями в пол. Пространство вокруг задрожало, что-то кричала Алиса, а потом все исчезло. Пол под руками был не такой, как в квартире Герасимовых, но чистый, без следов вековой пыли и разрушений. Да и в целом вокруг было светло. Селезнева осмотрелась. Обстановка вокруг изменилась: исчезла прежняя мебель и шторы на окнах, в комнате висели миниатюрные проекторы, вдоль стен стояли интерактивные панели. В окно светило яркое солнце, а за стеклом маячил Вертер.
Когда Кира училась в школе, ее класс водили в музей Ефима Королева. Тогда весь этаж был отдан под нужды музея. Сама экспозиция находилась непосредственно в квартире Королева, а в других размещались служебные помещения — архив, кабинеты сотрудников, интерактивные зоны. Похоже, что квартира Герасимова была превращена в последнюю.
Кажется, это было то будущее, за которое боролась Кира — светлое и не извращенное Глотом. Женщина облегченно выдохнула и села на ноги, все еще упираясь руками в пол, снова потянулась к ране, медленно выпрямляясь. День только начинался, а все случившееся уже измотало ее настолько, что сил почти не осталось. Она обернулась к дочери.
— Ты как, Змейка?
Сложно было представить, что сейчас переживает Алиса — они слишком давно не виделись и Кира понятия не имела, какой выросла ее девочка. Однозначно, она осталась все такой же храброй и готовой прийти на помощь нуждающемуся. А еще она явно успела сблизиться с Герасимовым, который теперь остался в прошлом. Первая любовь или просто увлечение? Странно об этом думать, когда с одной стороны твоя дочь, которую помнишь малышкой-первоклассницей, а теперь внезапно это почти взрослая девушка, а с другой твой же ученик, раздолбай и баламут. Хотя, хороший в целом, юноша, что подтвердил его поступок с космионом. Разве что, сам Коля эту всю кашу и заварил.

[indent] маленькой девочкой лили часто мечтала о принце: голубоглазом блондине на белоснежном коне, что покорит ее улыбкой и словами о своей неземной любви. маленькой девочкой лили часто рисовала на полях сердечки, представляя, каким большим будет ее дом, и как прекрасен будет сад на заднем дворе; она представляла своих детей – мальчика и девочку, - поцелованных солнцем, но с неизменно голубыми глазами.
[indent] маленькой девочкой лили верила в чудеса, но даже не представляла, что у ее «чуда» будет один единственный оттенок. черный, как сама ночь. и глаза у ее «принца», что тревожит ночами сны, окажутся глубокими, словно самая темная бездна; заглянешь один раз, и пропадешь моментально.
[indent] соседский мальчишка, первый, кто открыл для нее мир чудес и волшебства; первый, кто провел ее за руку в совершенно новую жизнь. лучший друг, близкий друг; тот, о ком так часто болит ее сердце, ведь сокурсники столь жестоки и безжалостны, и ее сил не всегда достаточно, чтобы помочь. да и разве требуется ему ее помощь?
[indent] особенно после того, как джеймс поттер стал более настойчиво оказывать ей знаки внимания, и она не всегда умела сдерживать себя, чтобы не поддаться на очередную его провокацию или шутку. да только джеймса она не воспринимала как любовный интерес; джеймс напоминал ей шута, легкого на подъем, забавного, иногда его становилось через чур много в ее жизни, но даже в моменты, когда он пытался взять ее за руку, будто бы невзначай, лили не испытывала тех самых мурашек по коже, дрожи в коленях, или спазма в животе, которые испытала в тот момент, когда летом, прощаясь, обняла северуса.
[indent] и с того самого дня весь ее мир перевернулся с ног на голову.
[indent] северус снейп – мальчишка, юноша, слизеринец, тот, кого она называла другом; тот, с кем могла говорить обо всем на свете, и одновременно молчать в тишине, понимая друг друга без слов. тот, чьи взгляды она ловила на себе украдкой, но прежде не придавала им значения.
[indent] северус снейп – тот, что заставил ее сердце биться сильнее, а кожу покрыться мурашками, когда на прощание ее ладонь случайно коснулась кожи, выступающей из-под его футболки, а в нос не ударил отчетливый аромат трав, мускуса, и древесной коры.
[indent] лили эванс знала, что те чувства, которые она испытала, не правильные, запретные, и никто, особенно он, никогда не должен о них узнать. и дело было не только в джеймсе поттере, ненавидящем северуса и влюбленного в лили; дело было в ней самой, ведь признаться в чувствах означало потерять северуса как друга.
[indent] но обрести как… нет, она запрещала себе даже думать о таком. не допускала мыслей, в которых она и северус могли бы… что? ходить по школе, взявшись за руки? целоваться украдкой меж книжных стеллажей в библиотеке? сидеть на траве возле озера, переплетя ноги, и вместе разбирая очередной сложный состав зелья? это звучало слишком фантастично, и слишком невозможно, ведь каждый раз, стоило ей даже просто улыбнуться северусу по-дружески, джеймс поттер словно слетал с катушек. и если бы лили открыта предпочла снейпа вместо поттера, кто знает, какой бы катастрофой это обернулось.
[indent] лили не могла так рисковать. она обязана была заглушить все свои эмоции, избавиться от чувств, удержать дистанцию, а еще – выписать с аптеки зелье сна-без-сновидений, ведь после того, как она в очередной раз поймала на себе тот самый взгляд северуса, сны ее обрели весьма определенный характер.
[indent] и во снах тех у принца, о котором она так мечтала, глаза были чернее ночи. намного чернее.
[indent] лили избегала его уже почти две недели. с совместных уроков всегда уходила первая, увлекая за собой свою подружку марлин; в большом зале старалась садиться так, чтобы не видеть, [но спиной чувствовать его взгляд], а когда он появлялся в библиотеке, она делала вид, что занята, и говорила ему, что они встретятся позже. лили боялась себя, и больше она боялась того, что почувствует рядом с ним снова.
[indent] вечер пятницы не стал исключением, и пока все остальные студенты радовались окончанию учебной недели, лили снова искала убежища среди книг. она пряталась не только от северуса: в субботу был первый выход в хогсмид, и марлин сообщила, что слышала, будто бы джеймс собирается пригласить в деревню ее, лили. отказывать поттеру, и, тем более, соглашаться, она не хотела, а значит выход оставался один – задержаться в библиотеке как можно дольше, чтобы наутро снова явиться ни свет ни заря. так уж повелось, что библиотека была единственным местом, в котором джеймс поттер не стал бы ее искать. но не единственным, где ее не обнаружил бы…
[indent] — северус? привет. — лили бегло заправляет прядь волос за ухо и улыбается. так, как она улыбалась всегда, но в этот раз улыбка выходит чуть натянутой. сердце пропускает удар а после начинает биться с удвоенной силой. лили толкает дверь в библиотеку, зная, что он несомненно последует за ней. так же, как и прежде. — в этом году гораздо сложнее программа, сам знаешь. слишком много заданий дают для самостоятельной подготовки, вот и… — она неопределенно ведет плечами, будто бы говоря, что школьная загруженность это единственная причина, по которой она не может найти время для него. школьная загруженность, да, а не те чувства, которые она удерживает внутри себя, отводя взгляд.
[indent] она проходит до ближайшего стеллажа с книгами, касается подушечками пальцев корешков книг и вытаскивает первый попавшийся том по травологии, оборачиваясь к северусу.
[indent] — тоже решил посвятить вечер пятницы учебе? — он прижимает книгу к себе, облокотившим плечом о стеллаж, и старается не думать о том, что ее друг стоит близко, и что если она поднимет взгляд, то увидит, как в глубине его темных глаз отражается пламя.

greek mythology

Selene

Форум: https://notacross.ru

Текст заявки:

Selene » Селена
greek mythology » греческая мифология

Богиня Луны, дочь дочь титанов Гипериона и Тейи, сестра бога солнца Гелиоса и богини  зари Эос. В древности считалось, что излучает серебристое сияние, постоянно носит на голове золотой венец, дающий земле лунный свет, в руках держит неизменный факел. Была влюблена в прекрасного юношу Эндимиона, заснувшего вечным сном.. Ещё с античности возлюбленная охотницы Артемиды. Единственная кроме матери и брата-близнеца, к кому Артемида привязана в полной мере, личный источник спокойствия и умиротворения для богини охоты. Настолько влюбила в себя обычно непостоянную и ветреную Артемиду, что уже много веков является её единственной дамой сердца. Как никто другой умеет успокаивать богиню охоты, усмирять её непростой, взрывной, вспыльчивый нрав одним только звуком своего голоса. В современности, вероятно, работает в обсерватории, является учёным-астрономом, но это не точно. P.S. Персонаж в пару, да-да. Вижу отношения спокойной, сдержанной и рассудительной Селены и взрывной, эмоциональной Артемиды как крепкую, нерушимую связь двух противоположностей, которые за столько веков уже настолько привыкли друг к другу, что не мыслят себя без этих отношений. Да, Артемида и Селена порою бурно ссорятся, расстаются, но быстро и мирятся, понимая, что их взаимная вековая привязанность так крепка, что её не разорвать. В целом, заявка скорее набросок образа, многое обсуждаемо, в том числе и внешность Селены, только пожалуйста, оставьте её светловолосой. Жду свою прекрасную спутницу

Ваш персонаж:
Артемида, в древности — богиня охоты, женского целомудрия, покровительница всего живого на Земле, дающая счастье в браке и помощь при родах. В современных реалиях — журналист и экоактивистка, убежденный веган, защитница природы.

Пример поста

Сегодня с самого утра всё идёт как-то ужасно по-дурацки и неправильно. Для начала, всю девичью спальню 6 курса поднимает ровно в 7 утра отвратительно громкий, издающий какие-то абсолютно жуткие звуки магический будильник Марлин, при том, что за окном. вообще-то, суббота. Маккиннон, конечно, искренне извиняется за такую подставу, клятвенно пообещав обязательно перенастроить адскую штуковину так, чтобы будила спальню своим звоном она только в будние дни. Но всё равно, настроение с утра такая неприятность уже изрядно портит .Затем, уже в гостиной факультета, Лили,  как старосте, приходится спешно разнимать устроивших мини-дуэль на волшебных палочках мальчишек-первогодок, после ещё и тратить время на то, чтобы отвести нарушителей порядка к декану, профессору Макгонагалл. Поэтому и завтракать рыжая гриффиндорка вынуждена наскоро, едва успев перехватить булочку и тыквенный сок. И это ещё только утро, а какие неприятности принесёт ещё день и вечер, если уже с утра настроение решительно стремится к отвратительному? Даже не выйти погулять, за окном льёт проливной дождь, да так, что вынужденно отменена тренировка команды по квиддичу, по поводу чего зло и яростно матерится Поттер, как капитан. Конечно, за нецензурную ругань, как неподобающее поведение, с Гриффиндора снимает баллы профессор Макгонагалл, что ещё больше злит и раздражает Лили. Ну вот как так-то, потерять 10 баллов только из-за того, что Поттер не умеет держать язык за зубами и выражаться хотя бы немного поприличнее? Конечно, ругаться или выговаривать ему бесполезно, да и нет никакого желания портить себе настроение ещё и ссорой и разборками с парнем, который начинает ей до странности нравиться и уже не раздражает, как несколько лет назад. Но неприятный осадок всё же остаётся, вконец испортив и так препротивное настроение.

Апогеем всех сегодняшних неприятностей становится новость, что староста Рейвенкло, который должен сегодня вечером патрулировать вместе с Лили школьные коридоры, угодил с простудой в Больничное Крыло. А дежурить в одиночестве Лили, откровенно говоря, ненавидит едва ли не больше всего на свете. Конечно, она имеет некоторый авторитет, но те же слизеринцы со старших курсах чаще всего на справедливые замечания огрызаются как только умеют, отпускают гадкие и злые комментарии, а некоторые особо наглые экземпляры не стесняются и нецензурно посылать куда подальше, словно подчёркивая, что ни в грош не ставят магглорождённую девчонку, пусть и наделённую полномочиями старосты. Да уж, вечер дежурства сегодня явно выдастся совсем не приятным и не томным. Есть, правда, хотя бы мизерная надежда, что в такую гадкую погоду за окном студенты будут после отбоя тихо-мирно сидеть в тепле и уюте по своим гостиным, а не шляться по коридорам, и не придётся отлавливать нарушителей порядка. Но вероятность такого чуда как минимум очень мала, если уж смотреть правде в глаза.

На замок уже опустился такой же дождливый, как и минувший день, вечер. В коридорах тихо и пустынно, только хлопает где-то в классе неплотно закрытое окно, да, кажется, где-то проказничает полтергейст Пивз. Хорошо, что дежурство хотя бы начинается без приключений и неприятностей, на уже пройденных этажах полнейшая тишина и спокойствие. Может быть, и окончится обход коридоров так же тихо и мирно? Только что это?  Чей-то тихий стон? Ну вот и первое происшествие за дежурство! Тихо-тихо, чтобы не испугать источник странного звука, Лили идёт прямиком туда, откуда только что доносился негромкий стон. Конечно, в руке, на всякий случай, крепко сжата волшебная палочка, кто же знает, что именно там случилось?

Представшая перед глазами картина, мягко сказать, шокирует. Поттер, весь в крови, судорожно пытающийся прижимать к огромной ране мантию, лежит на полу, бледный-бледный, но пытающийся ещё и храбриться. Да что же здесь произошло?  Неужели несносный обормот опять ввязался в очередную драку? Хотя.... Выглядит он скорее как жертва вероломного нападения, если уж совсем честно. Конечно, ни одному слову парня Лили верить даже и не думает, наоборот, только сильнее хмурится и резюмирует:

- Ну уж нет, в таком состоянии я тебя не брошу. Давай, обопрись на меня и попробуй встать, пойдём к мадам Помфри. А о том, что здесь случилось, мы ещё поговорим, но позже, сейчас для этого не время.   

Поттер, кажется, колеблется, совсем не спешит принимать помощь Лили. Вот же гордый упрямец, честное слово! Стоп, кровь, надо же поскорее остановить кровотечение! Кажется, мадам Помфри применяла для этого какое-то специальное заклинание, вспомнить бы его сейчас. А, ну конечно! Взмах палочкой, негромко произнесенное:
- Эпискеи! Ну что, пробуешь встать, или мне левитировать тебя в Больничное Крыло насильно?  

Ай, а что это валяется почти под ногами?Волшебная палочка, вот не иначе как Поттера, который и обронил её! Аккуратно подняв свою находку, Лили протягивает её Джеймсу:

-Твоя? И я жду, выбирай, потихоньку идти на своих двоих или плыть по воздуху!   

Почему-то при виде счастливого Чонгука где-то в районе солнечного сплетения как-то колит; правда, непонятен источник этого — то ли слишком мило, что аж плохо, то ли ещё что. Как бы то ни было, ему это чувство нравится, и сразу захотелось повторить.

— Не забуду, обещаю. Могу поклясться на мизинчиках, если тебе так будет спокойнее, — фыркает с широкой улыбкой, потому что, глядя на улыбающегося и счастливого — по крайней мере, Крис надеется на это — Джона, не может не улыбаться в ответ. Потому что любит как получать, так и дарить хорошее настроение, если, конечно, есть такое желание.

Крис чувствует странный порыв, но старается сдержать себя от того, чтобы не схватить парня в объятия и не затискать, и не только потому, что он выглядит офигеть как мило с этими ушами. Если бы ещё и хвостик был, то точно не сдержался бы; кто знает, как быстро выпнули бы его. Хотя, может, Чонгук не такой уж и радикальный... Может быть, рискнуть?

— Сказать честно? Они тебе очень идут; на крольчонка теперь ещё больше похож, — про хвост Ли благоразумно умалчивает. Джон вроде бы не такой уж и "плохой", каким казался по слухам и разговорам, но если говорить про всё, что думаешь [пусть даже хорошее], то сто процентов дадут пинка под зад из агентства. Главное, чтобы не с чёрным билетом, или как там оно называется?

— Конечно, ты тоже можешь потрогать мои, — Крис чего-то вдобавок волнуется, будто это его настоящие; если его сейчас почешут за ухом, то завиляет несуществующим хвостом. Странно всё это.
Они фотографируют друг друга, на мгновения забывая, что это всего лишь короткая передышка перед тем, как снова окунуться в тот мир, где отдых для звёзд скорее привилегия или что-то вроде того. Хотя тем, кто всё-таки смог продержаться не один год в этой "жести", со временем привыкают и можно сказать получают больше времени на сон. Только ещё всё зависит от того, что за агентство. К сожалению, в их сфере есть и те, кто эксплуатирует своих подопечных спустя года, почти не давая отдохнуть. А сколько тёмных историй...

Крис отбрасывает тёмные мысли, потому что сейчас не то место, чтобы предаваться всему этому, и смотрит на Джона уже более осознанно — как раз вовремя, потому что ему неожиданно везёт: обнаруживает отвлёкшегося на что-то парня, выглядевшего уж слишком очаровательно.
И этот вид окончательно "доканывает" Ли, слишком падкого до всяких милых штук; не удержавшись, мужчина зачем-то поддаётся секундному порыву и обнимает юную звезду в кроличьих ушах с очаровательным взглядом.
Правда, истинный мотив такого действия не знает даже Крис, потому что чувствует себя переполненным какой-то смесью эмоций, а не какой-то одной.