[indent] стоит признаться, что ривай не слишком сильно хочет задумываться насчёт того, что может неплохо так осесть в его душе, впоследствии выполняя функцию чего-то такого, что будет неплохо грызть изнутри, вынуждая сомневаться в каждом сделанном шаге, как и в том, кой сделать будет необходимо; нервозность пробирается аккурат в подкорку коры мозга, оставаясь там сидеть явлением вполне себе безобидным, за редким исключением того, что всё-таки поразмыслить недолго придётся, ведь чужой план звучит воистину рискованно, а риски всегда приводят к тому, что кто-то умирает. презирает ли он людей, которых должен называть своими сослуживцами? безусловно, ведь ненависть у него с ними достаточно обоюдная, хотя бы по той причине, что его никто не ставит в почёт, желая в человеке видеть лишь крысу подземную, что едва-едва смогла выкарабкаться из той гнилой сточной ямы, где провела более двух десятков лет бесполезного существования. желает ли он им всем смерти? нет, конечно же, нет. какое бы впечатление злостного и необщительного человека тот не создавал, но для себя выяснил — человеческая жизнь имеет цену, будь эта самая жизнь самой гнилой на всём белом свете, но копейку-то она стоить всё равно будет. отчего сейчас достаточно сложно смириться с положением дел, особенно, когда ханджи — чертова умная башка, где демоны только то и делают, что совокупляются без устали, вынуждая гнилые идеи рождаться на свет — всё же поведала ему эту отвратительную задумку, где нет даже капельки истины.

[indent]  [indent] безопасной истины.

[indent] в чужие слова тот более вслушиваться не желает, что отчаянно стараются прикрыть вуалью того, что «эрвин-то одобрил, поэтому, будь добр, захлопнись-ка нахрен», ибо для него ничего впредь убедительно звучать не может, особенно, если это хоть как-нибудь связано с дальнейшими планами, исходящими из страшного ума этого четырехглазого чучела, которая вполне могла бы оказаться приятным собеседником, если бы ривай был под градусом — вот только алкоголь не берет — то всё вполне сложилось бы неплохо; закадычными друзьями им точно не стать, ведь общительность самого ривая — понятие сомнительное, хотя бы по той причине, что он не является горячим любителем поточить лясы, поэтому и желания соответствующего в нём нет. меньше говорить и показывать на лице хоть какие-нибудь эмоции — меньше люди будут о нём знать, как и то, что у него на уме, а это крайне полезное умение, которым всегда можно будет выгодно воспользоваться.

[indent] — что? — тот внезапно оборачивается за спину, когда они вместе выходят в темный коридор, где хотя бы каплю света дарит настенный факел, чьё пламя пошатывается из-за легкого дуновения, отчего тени искаженные без устали плясать начинают, привлекая периферийное зрение к этому явлению. ему сейчас вновь послышалась какая-то чепуха или она действительно сказала о том, что нет более необходимости расхаживать из одного угла комнаты в другую; брови мужчина хмурит, взглядом подозрительным провожая удаляющуюся худощавую фигуру, пока сам принимается идти по заданному пути, желая быстрее уже закончить дела с принятием душа, дабы мочь лечь на максимально неудобную кровать, лишь бы расслабить забитые за день мышцы.

[indent] в комнате казарменной — тишина привычная, но такая, что разбавляется всхрапами громкими, что слух разрезают крайне неприятно, вынуждая его губы кривить от отвращения к собственным соседям, с коими квадратуру несчастную делит приходится, однако интерес продолжает его грызть, отчего мужчина подходит к окну, ладонями упираясь в край деревянный, а смотрит прямиком перед собой, стараясь хотя бы приблизительно понять: откуда он мог за ним наблюдать? быть под прицелом и ощущать зуд в затылке — мерзкая перспектива, ибо у него ни малейшего желания стать подопытным кроликом, аль какой-то букашкой под увеличительным стеклом, лишь бы за ним могли наблюдать все, кому вообще не лень. ривай приближается к стеклу, выглядывает и озирается по сторонам, просчитывая приблизительную траекторию, по коей можно было бы увидеть всю его подноготную, которой толком-то и нет.

[indent] «либо прямо, либо откуда-то по бокам», — размышляет он, но отмахивается вскоре от этой идеи, потому что подхватывает полотенце, высохшее ещё с обеда, чтобы сейчас отправить в душевые и потратить небольшое количество времени, лишь бы реализовать возможность привести себя в порядок; чёрт знает, сколько будет длиться их невероятное и восхитительное путешествие, да и когда удастся дойти хотя бы до какой-нибудь воды, даже относительно, посему надобно подумать наперёд, и завернуть с собой в кусочек ткани небольшой кусочек мыла. быть может, при первой возможности он займется тем, что сможет отодрать от себя слои пыли и грязи, которые обязательно прилипнут на влажную от пота кожу.

[indent] перед сном думается не очень хорошо, отчего засыпает ривай быстро, буквально проваливаясь в крепкий сон, где лишь изредка его может потревожить намёк на маломальский кошмар; от них никуда не деться, да и привычка спать мало времени — неотъемлемая часть его жизни; до сих пор она иногда о себе напоминает, когда нарочито вынуждает просыпаться с замирающим сердцем и чувством отчетливого страха за грудной клеткой, но в этот раз ему спалось вполне неплохо. не было ничего: ни страха, ни кошмаров, ни хорошего или плохого. подъём получается ранний, заставляет потереть пекущие глаза, прикрыв веки, дабы после смочить кожу лица холодной водой, и надеть форменную одежду, крепко-накрепко затягивая ремни амуниции, ведь теперь бесполезными веревками они не останутся.

[indent] во дворе внутреннем уже приличное количество людей собирается, на чьи плечи выпала ноша отправить за стены в этот раз, посему каждый из них проверяет баллоны с газом на исправность, пока ривай держит привычный путь к тому, что подцепить металлические ножны и начать уже с них, цепляя тяжесть приличную на бедра, которая ходьбу лишь утяжеляет; когда же дело заканчивается уже на баллонах, то он обернуться не успевает, как вздрагивает, потому что та четверка, камнями тяжелыми повешенная ему на шею, объявляется моментально, точно ожидая от него какой-то воодушевляющей речи. что же, эрвином тот не был, а красноречием не страдает, поэтому выдаёт достаточно короткую и тривиальную фразу:

[indent] — не умирать. это приказ, — на том всё заканчивается, ведь у них нет больше времени переговариваться, а ривай отправляется в конюшни, чтобы забрать своего жеребца, но уже издалека замечает долговязую фигуру, находящуюся там же; глаза на каком-то подсознательном уровне уже подкатываются, ведь не хочется портить себе утро начавшимся диалогом, ибо в столь раннее время он ещё менее сговорчив, чем обыденно. может, если игнорировать, то его никто не заметит?

[indent] идея неплохая, а тот таким образом и поступает, когда подходит к невысокой калитке и протягивает руку своему мерину, позволяя узнать запах. в ответ конь склоняет голову, намекая на то, чтобы его погладили по морде, награждая ласками за хорошее поведение.

Правой рукой Кира обнимала сидящую рядом Алису, левую прижимала к ране. Ребята вжимались в стены по периметру, наблюдая за происходящим. Глот исчез и хотелось верить, что навсегда. Но остался космион, пульсирующей сферой разраставшийся в центре комнаты. Ему требовался носитель, а без него неизвестно, какого масштаба мог произойти коллапс. Пространство уже дрожало и гудело, то там, то тут мелькали фрагменты будущего. Две временные линии сталкивались друг с другом, желая то ли смешаться, то ли заместить друг друга. Нужно было это остановить.
— Космион нестабилен без носителя — выкрикнула Кира, стараясь перебить окружающий шум.
Времени на долгие рассуждения не осталось — надо было действовать уже сейчас. Селезнева собралась с силами, повернулась к дочери, поцеловала в голову и решительно встала. Гравитация космиона отталкивала, но нужно было идти вперед — на кону были не только жизни присутствующих, но, возможно, всей планеты. Идти было тяжело, словно пробираясь через бурю, но медленно расстояние сокращалось. И вот уже бушующий сгусток энергии был совсем близко. Кира вытянула руку и обернулась. Ее маленькая змейка... Да, уже не такая маленькая, конечно, но для матери она всегда будет малышкой. Они только нашли друг друга, но снова приходится идти на крайние меры. Что случится, когда космион окажется у нее, Кира не знала, но поступить иначе не могла. Не было времени на прощания и извинения. Всего один быстрый взгляд назад и решительный рывок вперед. Но вдруг что-то изменилось. Космион, которого она уже почти коснулась, дернулся и, выскользнув буквально из пальцев, поплыл в сторону. Проследив за ним, женщина увидела Колю — он решился помочь и своенравный артефакт выбрал его.
Давление гравитации исчезло и Кира, вынужденная наклоняться вперед, чтобы ему сопротивляться, рухнула на колени, вовремя успев выставить руки и упереться ладонями в пол. Пространство вокруг задрожало, что-то кричала Алиса, а потом все исчезло. Пол под руками был не такой, как в квартире Герасимовых, но чистый, без следов вековой пыли и разрушений. Да и в целом вокруг было светло. Селезнева осмотрелась. Обстановка вокруг изменилась: исчезла прежняя мебель и шторы на окнах, в комнате висели миниатюрные проекторы, вдоль стен стояли интерактивные панели. В окно светило яркое солнце, а за стеклом маячил Вертер.
Когда Кира училась в школе, ее класс водили в музей Ефима Королева. Тогда весь этаж был отдан под нужды музея. Сама экспозиция находилась непосредственно в квартире Королева, а в других размещались служебные помещения — архив, кабинеты сотрудников, интерактивные зоны. Похоже, что квартира Герасимова была превращена в последнюю.
Кажется, это было то будущее, за которое боролась Кира — светлое и не извращенное Глотом. Женщина облегченно выдохнула и села на ноги, все еще упираясь руками в пол, снова потянулась к ране, медленно выпрямляясь. День только начинался, а все случившееся уже измотало ее настолько, что сил почти не осталось. Она обернулась к дочери.
— Ты как, Змейка?
Сложно было представить, что сейчас переживает Алиса — они слишком давно не виделись и Кира понятия не имела, какой выросла ее девочка. Однозначно, она осталась все такой же храброй и готовой прийти на помощь нуждающемуся. А еще она явно успела сблизиться с Герасимовым, который теперь остался в прошлом. Первая любовь или просто увлечение? Странно об этом думать, когда с одной стороны твоя дочь, которую помнишь малышкой-первоклассницей, а теперь внезапно это почти взрослая девушка, а с другой твой же ученик, раздолбай и баламут. Хотя, хороший в целом, юноша, что подтвердил его поступок с космионом. Разве что, сам Коля эту всю кашу и заварил.

[indent] маленькой девочкой лили часто мечтала о принце: голубоглазом блондине на белоснежном коне, что покорит ее улыбкой и словами о своей неземной любви. маленькой девочкой лили часто рисовала на полях сердечки, представляя, каким большим будет ее дом, и как прекрасен будет сад на заднем дворе; она представляла своих детей – мальчика и девочку, - поцелованных солнцем, но с неизменно голубыми глазами.
[indent] маленькой девочкой лили верила в чудеса, но даже не представляла, что у ее «чуда» будет один единственный оттенок. черный, как сама ночь. и глаза у ее «принца», что тревожит ночами сны, окажутся глубокими, словно самая темная бездна; заглянешь один раз, и пропадешь моментально.
[indent] соседский мальчишка, первый, кто открыл для нее мир чудес и волшебства; первый, кто провел ее за руку в совершенно новую жизнь. лучший друг, близкий друг; тот, о ком так часто болит ее сердце, ведь сокурсники столь жестоки и безжалостны, и ее сил не всегда достаточно, чтобы помочь. да и разве требуется ему ее помощь?
[indent] особенно после того, как джеймс поттер стал более настойчиво оказывать ей знаки внимания, и она не всегда умела сдерживать себя, чтобы не поддаться на очередную его провокацию или шутку. да только джеймса она не воспринимала как любовный интерес; джеймс напоминал ей шута, легкого на подъем, забавного, иногда его становилось через чур много в ее жизни, но даже в моменты, когда он пытался взять ее за руку, будто бы невзначай, лили не испытывала тех самых мурашек по коже, дрожи в коленях, или спазма в животе, которые испытала в тот момент, когда летом, прощаясь, обняла северуса.
[indent] и с того самого дня весь ее мир перевернулся с ног на голову.
[indent] северус снейп – мальчишка, юноша, слизеринец, тот, кого она называла другом; тот, с кем могла говорить обо всем на свете, и одновременно молчать в тишине, понимая друг друга без слов. тот, чьи взгляды она ловила на себе украдкой, но прежде не придавала им значения.
[indent] северус снейп – тот, что заставил ее сердце биться сильнее, а кожу покрыться мурашками, когда на прощание ее ладонь случайно коснулась кожи, выступающей из-под его футболки, а в нос не ударил отчетливый аромат трав, мускуса, и древесной коры.
[indent] лили эванс знала, что те чувства, которые она испытала, не правильные, запретные, и никто, особенно он, никогда не должен о них узнать. и дело было не только в джеймсе поттере, ненавидящем северуса и влюбленного в лили; дело было в ней самой, ведь признаться в чувствах означало потерять северуса как друга.
[indent] но обрести как… нет, она запрещала себе даже думать о таком. не допускала мыслей, в которых она и северус могли бы… что? ходить по школе, взявшись за руки? целоваться украдкой меж книжных стеллажей в библиотеке? сидеть на траве возле озера, переплетя ноги, и вместе разбирая очередной сложный состав зелья? это звучало слишком фантастично, и слишком невозможно, ведь каждый раз, стоило ей даже просто улыбнуться северусу по-дружески, джеймс поттер словно слетал с катушек. и если бы лили открыта предпочла снейпа вместо поттера, кто знает, какой бы катастрофой это обернулось.
[indent] лили не могла так рисковать. она обязана была заглушить все свои эмоции, избавиться от чувств, удержать дистанцию, а еще – выписать с аптеки зелье сна-без-сновидений, ведь после того, как она в очередной раз поймала на себе тот самый взгляд северуса, сны ее обрели весьма определенный характер.
[indent] и во снах тех у принца, о котором она так мечтала, глаза были чернее ночи. намного чернее.
[indent] лили избегала его уже почти две недели. с совместных уроков всегда уходила первая, увлекая за собой свою подружку марлин; в большом зале старалась садиться так, чтобы не видеть, [но спиной чувствовать его взгляд], а когда он появлялся в библиотеке, она делала вид, что занята, и говорила ему, что они встретятся позже. лили боялась себя, и больше она боялась того, что почувствует рядом с ним снова.
[indent] вечер пятницы не стал исключением, и пока все остальные студенты радовались окончанию учебной недели, лили снова искала убежища среди книг. она пряталась не только от северуса: в субботу был первый выход в хогсмид, и марлин сообщила, что слышала, будто бы джеймс собирается пригласить в деревню ее, лили. отказывать поттеру, и, тем более, соглашаться, она не хотела, а значит выход оставался один – задержаться в библиотеке как можно дольше, чтобы наутро снова явиться ни свет ни заря. так уж повелось, что библиотека была единственным местом, в котором джеймс поттер не стал бы ее искать. но не единственным, где ее не обнаружил бы…
[indent] — северус? привет. — лили бегло заправляет прядь волос за ухо и улыбается. так, как она улыбалась всегда, но в этот раз улыбка выходит чуть натянутой. сердце пропускает удар а после начинает биться с удвоенной силой. лили толкает дверь в библиотеку, зная, что он несомненно последует за ней. так же, как и прежде. — в этом году гораздо сложнее программа, сам знаешь. слишком много заданий дают для самостоятельной подготовки, вот и… — она неопределенно ведет плечами, будто бы говоря, что школьная загруженность это единственная причина, по которой она не может найти время для него. школьная загруженность, да, а не те чувства, которые она удерживает внутри себя, отводя взгляд.
[indent] она проходит до ближайшего стеллажа с книгами, касается подушечками пальцев корешков книг и вытаскивает первый попавшийся том по травологии, оборачиваясь к северусу.
[indent] — тоже решил посвятить вечер пятницы учебе? — он прижимает книгу к себе, облокотившим плечом о стеллаж, и старается не думать о том, что ее друг стоит близко, и что если она поднимет взгляд, то увидит, как в глубине его темных глаз отражается пламя.

Он умирает.

Что ж, следовало бы заподозрить, что чудесное возвращение Тони Старка из Афганистана не обойдется без долгоиграющих последствий. Железный Человек, предательство Обадайи, весь тот бардак, после взрыва дугового реактора в Лос-Анджелесе… Они, конечно, тоже последствия, просто… принять их было гораздо проще, чем перспективу медленной, но неизбежной смерти от отравления палладием. Впрочем, в отличие от всего вышеперечисленного, отравление палладием Тони предполагал. Сразу начал пить то адское варево с хлорофиллом и оно даже какое-то время помогало, сдерживая побочки. Почти поверил (хотя и “поверил” в исполнении ученого до мозга костей - это какая-то шутка), что обойдется. Почти и обошлось… Просто это тот случай, когда свое взял минимальный шанс на неудачу и невозможность идеально предсказать все последствия жизни с электромагнитом в груди. Расчет был безупречен, просто не учитывал всех переменных, а учесть все переменные Тони не мог - он ведь первый и единственный на всей чертовой Земле человек, живущий с дуговым реактором в собственном теле.

“В лучшем случае полтора года, но скорее всего - год, а то и меньше…” - Тони смотрел на прогнозы, составленные Д.Ж.А.Р.В.И.С.ом и не знал, что следует чувствовать и что именно он чувствует в конкретный момент времени.

Дуговой реактор беззвучно гудит - отдает едва уловимой вибрацией в ребра.

Тони зажмурился, сдерживая раздраженный рык. Он понимал, что живет взаймы. Понимал, что не должен был выйти живым из той темной афганской пещеры, но… Умирать не хотелось. Так не хотелось! Тони только нашел свой путь, стал делать то, что считает по-настоящему правильным, и… Черт, умирать попросту страшно! Особенно, когда очень хорошо понимаешь, что такое смерть от отравления палладием.

Самоубийство?

Да, самоубийство - куда рациональнее, чем ждать такой смерти. Только наложить на себя руки Тони не мог. Не потому что в принципе никогда не допускал до себя мысли о самоубийстве и не потому что считал самоубийство - трусостью. Просто не имел права. Не для того его Хо Инсен с того света вытащил!

“В конце концов, год или даже полтора - это уйма времени, чтобы найти решение…” - единственная светлая мысль во всем этом гребаном мраке - только она и удерживала Тони от подлинного отчаяния. Впрочем…

- Нужно выпить… - пробормотал, натягивая футболку. 

И Тони выпил. Думал, что дело обойдется одним стаканом виски, но и глазом моргнуть не успел, как от полной бутылки осталась от силы треть. Картинка перед глазами уже немного качалась, когда Старк принял волевое решение выбраться из дома. Бухать одному - это уже алкоголизм, так что… Стоит продолжить бухать в компании, да? Д.Ж.А.Р.В.И.С. мигом нашел подходящее приглашение: закрытая частная вечеринка в Пасифик-Палисейдс. Звучит неплохо! Да и виды в том районе приятные. Океан Тони любил особенной любовью с тех самых пор, как чуть не рухнул в него из-за обледенения брони.

За руль бухим нельзя - незаконно. По поводу брони таких законов еще нет. К тому же, Тони был более чем уверен в своих навыках пилотирования, а ждать личного водителя ему, откровенно говоря, не хотелось - вечеринка началась почти час назад и он уже опаздывал. Вдобавок, Тони очень не хотелось беспокоить Пеппер, а она обеспокоиться могла, узнав, что спустя черт знает сколько недель без вечеринок (это был странный период его жизни, когда работа увлекала настолько, что не хотелось совершенно никаких вечеринок…) он все-таки решил выбраться на публику.

Немного приоделся и навел лоск (уж насколько позволяло “вмазанное” состояние), дуговой реактор предпочел скрыть за плотной и темной рубашкой - кому надо, те знают, что он носит эту штуку у сердца, а остальные пусть и дальше полагают, что реактор - всего лишь элемент брони. Менять этот порядок вещей сегодня Тони не горел желанием, а вот поскорее напиться до потери пульса - вполне. Еще несколько минут, и Железный Человек уже мчался кометой через ночную синь. Для своего состояния Старк держался в небе вполне ровно и до Пасифик-Палисейдс добрался без приключений. Приключения начались при посадке…

Черт знает чья это вечеринка и чей это дом (из всего приглашения он запомнил только адрес и время начала мероприятия), но, кажется, хозяину придется выставить Тони счет, потому что приземлиться на крышу и плавно соскочить с нее на балкон как-то не получилось. Немного не рассчитал силу, с которой броня приземляется после настолько стремительного полета… Ну с кем не бывает?

- Эй, отставить панику! - выдал самым непринужденным тоном, небрежно стряхивая бетонную пыль и крошку с брони. - Это я!

Вечеринка встречала Старка ошеломленным молчанием и слегка осоловевшими, но очень даже ошарашенными взглядами. Не снимая шлем, Тони оглядел присутствующих - Д.Ж.А.Р.В.И.С. сканировал пространство и людей.

“Ну, вроде никого не зашиб”, - подвел мысленный итог своего неловкого приземления и все-таки покинул броню.

- А чего все затихли? - спросил у ошеломленной толпы. Голос по-прежнему звучал беспечно, а на губах уже играла лучезарная улыбка: далеко не самая искренняя в арсенале Тони (ну и нахрена он сюда прилетел?.. Ах да, чтобы не напиваться до отключки в полном одиночестве, ведь напиваться в полном одиночестве - это уже совершенно точно алкоголизм), но вполне себе веселая.

- Продолжайте! - махнул небрежно-властно и устремил взгляд к бару.

- Эй, налей мне… - виски? Было бы разумно и дальше пить виски, но, если честно, то как-то уже и насрать на завтрашнее похмелье - он и так умирает!

- Чего-нибудь покрепче налей, короче! - скомандовал Тони, пробираясь через толпу к стойке.

Броня Железного Человека осталась позади - прямо под проломленным потолком.

Выслушивать тираду от близкого друга — это почти как слушать нравоучения от отца, который, если и пытался воспитывать дочь в рамках морали и приличий, делал это редко, но метко. От его слов невозможно было отмахнуться, и Пик приходилось потом долго, в тишине ночи или в редкие часы отдыха, снова и снова прокручивать в голове каждое слово. Рефлексировать — сказала была ее врач психолог.

Порко действительно был хорошим другом. Его едва ли можно назвать плохим или равнодушным. Потеряв брата, он переключил всё своё внимание на неё — единственную, кого оставили на материке, не отправив на тот проклятый остров. Его забота душила, но Пик, будучи на пару лет старше и в силу своей эмоциональной зрелости больше похожей на старуху, понимала его чувства и даже принимала их.

— И как это понимать? — Галльярд в этот день вместо привычной уставной рубашки выбрал белую майку и тёмно-коричневую кожаную куртку. Он надевал её крайне редко — стоила вещь немалых денег, и демонстрировать её местной шпане было небезопасно. Обычно, он решался выйти в ней разве что на главную улицу или пройтись вдоль набережной, собирая недовольные ахи и охи прохожих.

— Что именно? — вторила ему девушка, лениво прислонившись к дверному косяку.

— Ты пропустила завтрак. Мама волновалась, что с тобой что-то случилось.

— Передай госпоже Галльярд, что со мной всё прекрасно. И если ты принёс блины, можешь мне оставить. Я плохо себя чувствую, так что загляни позже. — Попытка закрыть дверь не увенчалась успехом: сапог в армейском берце встал преградой на пути к её отступлению.

— Пииииик… — о, как же она ненавидела, когда он растягивал в её имени единственную гласную. — Я знаю тебя больше десяти лет. Последний раз, когда ты «болела» — он выделил это слово в воздухе кавычками — ты ещё не носила звание титана-перевозчика. Мы не болеем никогда.

Он навис над ней, словно тяжёлая тень, внимательно изучая её взглядом с ног до макушки.

— От тебя пахнет палёным самогоном, что гонят беженцы на окраине. А ещё внешний вид… Для кого вырядилась? Или я прервал свидание?

— Порко, ты сам себя слышишь? — Фингер казалось сложно вывести из себя. Спокойное лицо, не выдающее ни единой эмоции, уставший взгляд, небрежность в одежде. Он что, правда думает что она собралась на свидание, или же пыталась привести себя в порядок после "этой встречи"? — Ты правда думаешь, что я собралась на свидание? Даже если бы так, с какой стати я должна отчитываться перед тобой? Моя личная жизнь тебя каким боком касается?

Его лицо напряглось, желваки заиграли — и Пик сразу поняла: криков и внимания соседей теперь не избежать.

— С того, — голос Галльярда поднялся на несколько тонов, — что ты близкий мне человек. И слушать про тебя грязные слухи о том, с кем ты проводишь время и что делаешь — унизительно. Я надеюсь, что это просто байки. Ведь ты у нас снежная королева и никого к себе не подпускаешь. Да, я имею полное право знать, что…

Договорить он не успел. Из гостиной донёсся грохот.

Мысленно Пик уже сотню раз отдала душу богу. Зачем всё так усугублять?

И зачем Жану, к тому же недовольному, с явным похмельем после бурной ночи, нужно было привлекать к себе внимание именно сейчас? Галльярд сместил её в сторону и шагнул вглубь дома.

— Так это правда? — Порко кипел от возмущения, и казалось, что ещё немного — и из ушей повалит пар.

— Порко, замолчи. Ты не понимаешь, о чём говоришь.

— Не понимаю? А что я должен думать, видя у тебя в доме какого-то оборванца, которому ты ещё и готовишь? — он резко взмахнул рукой, заглядывая на сковороду. — Как романтично. Давно ты его сюда водишь? Отец твой в курсе?

— Я сказала хватит! — голос Пик прозвучал угрожающе резко. Девушка подошла к Жану и усадила его обратно на диван. От него исходила волна раздражения, но сейчас нужно было любой ценой удержать ситуацию в своих маленьких ладошках. — Бедного господина вчера ограбила шпана. Если бы я его не заметила, кто знает, что с ним было бы? Он не смог объяснить, откуда он, и я привела его домой. Чёрт возьми, Порко, ты думаешь явно не головой, а другим местом!

Её слова повисли в воздухе и все в комнате будто бы могло взорваться от напряжения. Подбрось спичку и увидишь что будет.

И в эту паузу Пик почувствовала, как сильно ей хочется, чтобы оба парня услышали её, не спорили, меряясь характерами и взглядами, даже если они впервые друг друга видели.

А ведь утро только начинается, и впереди еще маячило приближение её отца.

[indent]- Кто... - начинает было Блэйд, но осекается, и по двум причинам.
[indent]Во-первых, он моментально осознаёт, не разумом, но никогда не подводившим его чутьём бывалого травленого животного - у них нет ни одной лишней минуты на разговоры. Во-вторых... ему уже не требуются объяснения Байлу, он ощущает всем содрогающимся от жути, голода, нетерпения нутром, он знает, кто приближается по следам малышки. Среди всех звёзд и планет второй такой не существует.
[indent]И хорошо. Вселенная бы не выдержала двух.
[indent]- Уведи госпожу Байлу, Дань Хэн, - Блэйд просит, но звучит это коротко, сухо, чётко, как приказ. Хотя мечник уже и понимает, что прятать девочку слишком поздно, сдаваться так легко он не собирается.
[indent]Он не хочет, чтобы ребёнок увидела его таким, каким он может стать в присутствии - нет, из-за присутствия Цзинлю. Да и Дань Хэну такое видеть, пожалуй, не следует. Блэйд почти уверен, что на этом этапе их... примирения? Союза? Шанса, данного друг другу? Временного? Постоянного? - дракон примет его любым, со всей той тьмой, от которой мечнику уже не избавиться и не отмыться. Но... но до конца не убеждён. Увидеть ужас, ненависть или презрение в серых глазах юноши Блэйд боится. По-настоящему боится, хотя, казалось, это чувство совершенно ему не знакомо, в этой новой жизни он до сих пор был искренне убеждён, что способен на истинный страх не больше, чем Кафка. Два таких вот травмированных и ужасающих чудовища - о, да, они более чем стоят друг друга.
[indent]Оказывается, его душа умерла ещё недостаточно, чтобы похвалиться безупречной, отточенной, как его безотказный осколочный клинок, бесчувственностью. Он убивал её старательно, методично, безжалостно - и всё ещё она сопротивлялась. Трепыхалась, сволочь, отдал бы кому, да никто не возьмёт подобный мусор.
[indent]Сердце ускоряется, мечется наполовину панически (это она, та самая) - наполовину ликующе (это она, та самая!) в чересчур тесной грудной клетке, перегоняет липкую и сладкую отраву Изобилия по венам, бьёт в виски воспалённым импульсом боли, Блэйд тяжело, утробно дышит, ногти глубоко входят в кожу там, где лоб переходит в чёлку. Он вспоминает - трое должны заплатить, и ты одна из них, Цзинлю. Он не хотел так, это противоречило всей его природе, но что уж там - к моменту, когда она начала его обучать, его природа уже была осквернена так, что терять осталось нечего. Он вспоминает то, в чём поклялся ей однажды, как она и хотела, вырезая на его плоти донеси до них знание, каково это - умирать. Хотя после того они встречались ещё несколько раз, и в нём уже не осталось ни воли, ни решимости исполнить обещанное. В вечной борьбе, заведомо проигранной, но по-прежнему упрямой борьбе против Мары за собственный рассудок и своё «я» Блэйд утратил силы и желание мстить, всё, что сохранилось в его почти пустой оболочке, лишь внешне напоминающей человека - это готовность умереть, и он не сражался ради победы.
[indent]Он понял, почему никогда не мог одолеть Цзинлю - ему не за что было противостоять ей не на жизнь, а на смерть. Пока он ещё оставался смертным ремесленником Лофу Сяньчжоу, у него не получалось относиться к ней как к врагу, он понимал, что в любом случае всё закончится тем, что они встретятся с остальными и всей компанией завалятся пировать и выпивать. Будучи разбитым в пух и прах тогда, Инсин совершенно ничем не рисковал и ничего не терял, кроме малой толики собственного самолюбия, но Цзинлю, великая Мастер Меча, стояла настолько высоко в его глазах, что проиграть ей ему было даже не обидно. Затем... затем лишённый имени изгнанник просто не мог сопротивляться в том состоянии, в котором она его нашла. И, наконец, во время той встречи остатков Квинтета на Лофу Блэйд мечтал лишь поскорее умереть, воспользовавшись случаем попросить ту, кто, как он думал, единственная обладала достаточной силой, чтобы уничтожить мерзость, обитающую в его теле и не позволяющую ему сдохнуть.
[indent]У него до сих пор всякий раз при столкновении с ней полностью отсутствовала настоящая мотивация побеждать. Худшее оружие для воплощения наказания грешников Цзинлю выбрать просто не могла.
[indent]Теперь позади него стоят два живых существа, ради которых он воспрянул духом и вновь был готов пробудить зверя - но на сей раз не сдаваться на милость первобытного безумия и кровавой одержимости, а управлять монстром, нацепив на шею беснующегося хищника строгий ошейник, посадив на стальной поводок и жесткой рукой направляя туда, куда ему, Блэйду, нужно, не наоборот.
[indent]Но взгляд свой он тут же подавляет, вынуждая погаснуть. Ещё рано, слишком рано, ребёнок и Дань Хэн слишком близко, Блэйд не готов рискнуть ими. Пока что необходимо сдержаться, оставаясь почти на пределе, но не переходя черту.
[indent]Он отводит руку от лица, от головы, медленно-медленно, и кажется, что это стоит ему таких же усилий, как когда-то давно в кузнице - проворачивать тяжёлый рычаг, напрягая все мускулы, обливаясь потом. И, хотя внешне это почти незаметно, стоящему рядом Дань Хэну наверняка видно, как вздувается жилка на лбу, у дракона ещё и ракурс для этого удобный. Под ногтями остаётся немного крови, но оставленные ими ранки на коже уже исцелились. Разве что кончики пальцев ещё чуть дрожат, как от нервного тика, что не в силах Блэйда подавить.
[indent]- Здравствуй, Цзинлю, - низкие нотки с хрипотцой в его голосе немного выдают, что он балансирует между двумя сторонами своей личности, пусть вторая и превращает его в не-себя, это тоже он, просто так удобно говорить, чтобы разграничить ту половину, которая ему нравится и за которую он до сих пор продолжает цепляться, и ту, другую, в которой для него никто не друг, не сват, не брат, и он - бездумная и бездушная машина для убийства. - Не ожидал, что мы вновь встретимся так скоро, - Блэйд цедит сарказм будто каплями сквозь частое сито. - Вижу, здоровье всё ещё не подвело тебя, - а это уже сказано таким тоном, на который обычно принято отвечать что-нибудь вроде «не дождётесь» и производных от него.
[indent]Заговорить ей зубы - без вариантов, как и отвлечь внимание. Она - чётко нацеленная, как стрела Повелителя Небесной Дуги, всегда чётко понимает, что ей нужно и чего она хочет добиться. Любые препятствия на пути эта женщина способна смести и не заметить, как ураган сносит невесомые семена одуванчиков, как горный обвал хоронит маленькую деревеньку у подножия. Кроме того, они, вероятно, оба уже осточертели с ней друг другу. Ещё невесть сколько веков назад. Так что Блэйд просто выдаёт что на ум первым приходит, ни на какой ответ особенно не рассчитывая.

[indent]Самому не верилось, но Блэйд по-настоящему увлёкся этой карточной игрой. Он даже успел поймать себя на мысли, что такая, наверно, понравилась бы Байхэн, и представить её радостные возгласы, когда она победит в очередной раз - и вовсе не обязательно благодаря тому, что остальные поддадутся. Хотя лисица иногда, как казалось, совершенно не использовала вполне умную и светлую головушку, предпочитая сначала делать, потом думать, грозным и внушительным противником она, если возьмётся за дело всерьёз, умела стать не только на поле боя. И Цзин Юаню - а вот ему Инсин уступать совершенно не собирался, чтобы тот не расслаблялся. Белобрысый лейтенант Облачных Рыцарей, чрезмерно поверив в себя, положительно становился человеком невыносимым. И Цзинлю... о, Цзинлю наверняка сначала сделала бы своё коронное ледяное выражение лица, из-за которого подойти к ней с такими глупостями было куда более волнительно и боязно, чем даже к Дань Фэну, а, прося Дань Фэна о партии-другой в маджонг или в го, Инсину каждый раз казалось, что он отвлекает Верховного Старейшину от процесса постижения основ мироздания и удержания порядка всех вещей на своих плечах. Но потом - потом наверняка бы присоединилась.
[indent]Блэйд красочно представил себе каждого из товарищей здесь, какие тактики они бы выбрали, по его представлению о них, которые карты стали бы их любимыми - когда внезапно собственный разум напомнил ему, что ничего из этого больше не случится. Не услышит он их смех и беззаботную болтовню. Не возьмётся перепить Байхэн, после чего Дань Фэну придётся тащить его домой чуть ли не на себе, укоризненно качая головой.
[indent]Нет их больше, а те, кто ещё оставался в живых, уже вряд ли весело соберутся за одним столом, хвастаясь достижениями, легкомысленно дразня друг друга, заключая самые нелепые на свете пари, по-товарищески толкаясь и обсуждая дальнейшие планы.
[indent]- Нет нужды, - негромко отвечает он, когда Яо Гуан предлагает ему прогуляться, познакомиться с молодёжью поближе.
[indent]Он не хочет травить душу, не хочет их ни в чём обнадёживать, давая обещания, которые заведомо не сможет выполнить - поучаствовать в их стриме, рассказать, были ли у Заоблачного Квинтета приключения с хелиоби, чтобы поделиться полезным опытом для их отряда охотников за привидениями. Прикасаться к их веселью и беззаботности, как будто в своём нынешнем положении всё ещё может себе это позволить. Инсин - тот предложил бы им создать уникальное сверхсовременное оборудование, способное облегчить работу этой отважной команде красивых девушек, и ни стрелы не возьмёт с них за это. Для всех вокруг логика кузнеца оставалась непостижимой, почему с одних он драл чуть ли не втридорога, как будто специально добивался того, чтобы заказ отменили, а другим мог отдать что-то даром. И не что-нибудь, а одно из тех своих творений, на которые облизывались десятки людей и сулили за них что угодно. На самом деле всё полностью зависело от того, насколько ему нравился собеседник. Инсин всегда делал то, что хотел, и посмотрел бы на того, кто посмел бы его остановить. Кроме вышеназванного Квинтета такие полномочия, пожалуй, были только у генерала Хуайяня. Никому другому он бы не дался без сопротивления, вложив при этом столько сил в борьбу, что иные бы, пожалуй, сдались, решив, что оно того не стоит, проще оставить всё как есть и позволить упрямому ремесленнику поступать по-своему.
[indent]Он больше не Инсин.
[indent]И дело вовсе не в том, что Блэйд отрёкся от прошлого, от воспоминаний и имени. У него, скорее, не было выбора - называться тем, чью память его существование одним лишь своим фактом оскверняет и оскорбляет. Тем, от кого в нём больше ничего не осталось. Он не чувствовал себя Инсином, как будто та жизнь ему попросту приснилась, и даже не сейчас, а когда-то давно, и отголоски этого миража иногда всплывают в его сознании. Как бы он ни хотел удержать прошлое - искалеченные, не способные толком управиться ни с чем, кроме меча, руки упускают драгоценные мгновения, будто золотой песок высыпается из неплотно сомкнутых ладоней. Искры нетерпения на кончиках пальцев, искры вдохновения в глазах... он лишился и этого. Огня не осталось слишком давно, чтобы пытаться ворошить угли под выстилающим дно его души горьким пеплом.
[indent]Приближение дракона он чувствует раньше, чем успевает заметить - ощутить волной, проходящейся вдоль позвоночника, всей кожей, присутствие проникает до костей. Может быть, то Изобилие в нём откликается на Постоянство.
[indent]Блэйд нагоняет его и хватает за руку - ту самую, на которой всё ещё надет наруч работы видьядхара. Их прошлое, их история. Почему Дань Хэн, узнав даже о назначении этого предмета, не попытался избавиться от него? Неужто Блэйд не единственный, кто отказывается полностью отпустить былое, даже отлично понимая: ничего уже не получится вернуть, спасти, восстановить? Ничего, и даже... даже то, что казалось таким незыблемым, таким вечным.
[indent]- Куда же ты собрался, Дань Хэн? Нам ещё предстоит судьбоносный поединок, в котором я нанесу тебе сокрушительное поражение, поставлю на колени и заставлю молить о пощаде.
[indent]Блэйд говорит суровым, жестоким тоном, придавая своему взгляду столько неумолимой свирепости, сколько может изобразить сейчас, когда на сердце у него в кои-то веки спокойно, мирно и легко.
[indent]- Раз уж мы оба здесь, нельзя упускать такую возможность. Я вызываю тебя на дуэль. Считай это последним желанием умирающего, ты не можешь мне отказать, - теперь он улыбается, давая понять, что на самом деле подразумевал, притворяясь, что настало время свершить наконец свою месть.

— А тем временем отличные новости поступают с Джорджии, где сейчас проходят двадцать шестые Летние Олимпийские игры — Майкл Джонсон установил мировой рекорд, став золотым призером среди мужчин на дистанциях 200 и 400 метров, — телевизор без умолку трещал на фоне, пока Джилл Валентайн ходила по небольшим апартаментам, складывая в свою сумку необходимые вещи.

Писк пейджера оповестил о поступившем сообщении, но девушка сильно опаздывала, чтобы вот так сейчас растрачивать свое время на сообщения. Она предполагала, что писал отец — сегодня ее первый день на рабочем месте. Элитное подразделение STARS, звучит солидно и статусно, хотя Валентайн знала, что два отряда разместились в небольшом кабинете в полицейском участке Раккун-сити.

Стояла жара. Июль. Новости сменились яркой рекламой кока-колы, Валентайн сделала большой глоток кофе и бросила взгляд на свое отражение. Вчера она подстригла кончики волос, чтобы в такую жару шея оставалась открытой. Джилл знала еще, что у нее будет красивая униформа, которая шилась по ее меркам. И это все ждало ее сегодня. Бумажная волокита с отделом кадров, скучное занятие.

На самом деле Валентайн была в предвкушении. Мысль о работе будоражила ее сознание, хотя смущал один фактор — она была единственной девушкой в коллективе и еще не знала никого в нем. Отряд только собирался и состоял исключительно из лучших в своей специализации. И Джилл Валентайн была среди них.

Выключив телевизор и схватив ключи со стола, девушка поспешила выйти из дома, на ходу читая сообщение на пейджере. Нет, это был Барри, который писал о том, что “встретит ее у стойки регистрации”, чему Джилл была несказанно рада, ведь полицейский участок представлял из себя огромное здание со множеством коридоров лабиринтного типа. И где-то среди этих множественных кабинетов был тот самый.

Форд Джилл несся по дорогам Раккун-сити, на удивление, проскакивая на все зеленые. Мой день, определенно. В машине играла новомодная музыка, но Валентайн не вслушивалась. Чем ближе она подъезжала к парковке участка, тем сильнее волнение охватывало ее. Взглянув на себя в зеркало заднего вида, девушка провела по губам бальзамом, чтобы увлажнить их, надела солнцезащитные очки и вышла из машины, повесив сумку на плечо. Она была одета в белую легкую рубашку с коротким рукавом и высокие джинсы, которые сидели по фигуре и сейчас их носили абсолютно все модницы. Она пересекла парковку и зашла внутрь прохладного участка, где кипела работа.

— Джилл! — прямо перед стойкой регистратуры стоял высокий мужчина в футболке кирпично-красного цвета с вышивкой STARS на груди. Барри помахал ей рукой, подзывая к себе, а после что-то сказал девушке за стойкой, от чего та заливисто засмеялась, протягивая Бертону какую-то папку с документами, — Ты вовремя. Ребята гадают какого отчаянного парня взяли в Альфа, — мужчина, усмехаясь, пересек огромный холл и направился в коридоры, которые вели в офис STARS.

— Они не знают, что я девушка? — шаги Валентайн были мельче, поэтому она шла быстрее, едва поспевая за ним, — Решил им сюрприз сделать?

— Не переживай, они дружелюбные. Даже Крис. Он, конечно, заноза в заднице, но девчата по нему сохнут, — Бертон подмигнул Джилл, когда остановился перед дверью с вывеской названия подразделения. Валентайн посмотрела на него прежде, чем тот пропустил ее внутрь, чуть подталкивая ее по-отечески рукой, — Парни, это Джилл Валентайн — тот самый отчаянный сукин сын, которого вы так ждали.

— Барри, где твои манеры? — мужчина с короткими светлыми волосами встал с кресла, где развалился минуту назад и играл с бейсбольным мячом. Он подошел к Джилл, протягивая ей свою руку, — Ричард Айкен.

— Джилл, очень приятно, — она вложила свою маленькую ладонь в большую и теплую ладонь Ричарда. Тот улыбнулся ей, моментально располагая к себе.

Взгляд Валентайн скользил по находящимся в помещении мужчинам, по самому кабинету, где они расположились. Джилл ловила на себе любопытные взгляды — мужчины военные не привыкли работать плечом к плечу с женщинами, однако сейчас силы стали меняться и теперь этот факт вызывает у них большое удивление и любопытство. Валентайн кивнула, все еще чувствуя теплоту большой ладони Барри Бертона. Господи, как будто если он сейчас уберет ее, я провалюсь куда-то под землю.

— Если бы я знал, что ты приведешь такую красотку, я бы подготовился, — высокий мужчина в углу в красной бандане снял ее, спрятав в задний карман военных штанов. Он широким шагом сократил расстояние между ними и протянул ей руку для крепкого рукопожатия, — Джозеф Фрост. Барри небось рассказал о том, какие мы придурки, но это не так.

Джилл смотрела ему прямо в глаза, чуть улыбаясь уголками губ. В целом, спустя время, она уже не чувствовала себя неловко, когда ребята подходили и знакомились с ней. Она охотно отвечала на их вопросы, смеялась над шутками и уже сидела за своим столом, попивая заваренный Ричардом кофе. Несколько столов в кабинете уже были заняты, но оставались и те, которые пустовали. Она заняла свой, хотя Барри сказал, что это лишь формальность — эти столы нужны лишь для отчетов, в остальное время они будут выходить на задания.

Валентайн вспомнила о некоем Крисе, о котором говорил ранее Барри. И очень вовремя, потому что Бертон, будто считав ее мысли, рявкнул — а где Редфилд?

Посторонний звук добрался до ушей, заставляя непроизвольно напрячься. Сквозь сон рука непроизвольно поползла под подушку, инстинктивно пытаясь нащупать.. что? Средство самообороны, орудие убийства, вчерашний недоеденный ужин? Рефлексы действовали гораздо быстрее здравого смысла, и мозг определенно еще не успел осознать, что нужно отпускать привычные паттерны поведения. Бесконечно долгие месяцы заточения в психушке на клеточном уровне выработали в Разумовском перманентное состояние "в осаде", а напряженное "ты всегда должен быть готов" пульсировало по венам, разгоняя кровь.
Психиатрическая лечебница это не санаторий. Особенно когда ты - особо опасный преступник, а твой лечащий врач - нарцисс с манией величия и синдромом спасателя, который едва ли смог бы не провалить вступительные тесты в это чудесное место. Методы Рубинштейна с трудом втискивались в термин "экспериментальные", и для полной картины его методов не хватало разве что лоботомии. В этом чертовом мире нет ничего фатальнее глупца, уверенного в своей правоте - и психиатра, уверенного в том, что только он один сможет спасти своего самого выдающегося пациента.
Справедливости ради, нужно было сказать, что по началу это было даже весело. По крайней мере, это забавляло его, пока сам Разумовский сидел где-то глубоко внутри, напуганный, сбитый с толку и загнанный в угол. Он отлично проводил время в этом чудесном курорте, доставал других врачей, издевался на санитарами, а каждый чертов прием у Вениамина Самуиловича словно выходил на чертову сцену, и иногда даже на бис. И вроде все были счастливы, пока протокол лечения амбициозного доктора не начал приносить свои плоды. Криво, косо, сквозь ошибки и тернии, сквозь нейролептики и транквилизаторы, но начали - не всегда стабильно, но всегда закономерно и последовательно. Он монотонно выскабливал из Сережи его второе я, и последнему это, безусловно не нравилось. Так они все вместе добрались до самой феерической части пребывания в дурке.
Днем твоим врагом был злой доктор Айболит, а вечером поле сражения переносилось в твою собственную голову. Несмотря на всю заботу о Разумовском, он не сильно отличался благородностью и помимо бесцеремонного захвата кукушки, не глушался самыми подлыми словами и средствами в отчаянной попытке доказать Сергею свою собственную необходимость. Даже нет... доказать то, что Разумовский без него в принципе не сможет. Он нужен ему как воздух, если не больше. А когда аргументы кончались, в ход шли угрозы, условия, шантаж. Все что угодно, лишь чертовы таблетки не попали в организм.
Он возвращался всегда резко, непредсказуемо, спонтанно. Разъяренный и громкий, оглушающим звоном проносясь по черепной коробке. Грозился убить их обоих, чертового доктора, стереть с лица земли эту чертову дурку. А иногда подобными методами не гнушался и сам Рубинштейн - попытки испытать организм на прочность через голодовку, какие-то изощренные средневековые пытки вроде той, что с каплей - рассказ про нее Разум слышал еще в студенческие годы по каналу вроде Дискавери, в его палате не было даже полноценной кровати - только потрепанный матрас и детских размеров подушка. Пару раз его выволакивали посреди ночи, натравливали других пациентов, оставляли на несколько суток в комнате допроса.. Все это, безусловно, было "в рамках лечения" и искренне считалось нормальным. Если в этом проклятом месте вообще было хоть что-то нормальное..
Однако, особо изощренные методы резко прекратились когда в одну из таких же ночных осад, Разумовский едва не перерезал горло одному из санитаров, что изо всех сил ошибочно пытался противопоставить уму свои огромные мускулы. Возможно Рубинштейн решил, что нужно взять перерыв для своих экзекуций, а возможно просто испугался, что рано или поздно у него закончатся санитары.
Одному Богу известно как он на самом деле не отлетел кукухой, не стал чертовым овощем и не потерял волю к жизни, до конца своих дней уставившись взглядом в одну точку (а таких он повидал в соседних палатах немало), но когда Волков вышел на связь, это было вполне... ожидаемое. Он словно знал, что этот момент наступит - нужно только подождать. Только кажется Олег немного задержался.
В спасении не было адреналина, восторга, радости. Разумовский, словно по привычке, выплевывал какие-то ремарки, координировал приказы, контролировал ход операции, но в нем явно не было прежнего энтузиазма. Бледно-голубые глаза не искрились задором, мимика была скудной и невнятной и с каждым новым днем на свободе он все больше чувствовал себя жалкой пародией на самого себя. Сергей не знал додумался ли Волков забрать папку с его делом из кабинета Рубинштейна, чтобы продолжить лечение или же все придется начинать сначала, но факт оставался фактом - его ждал фантастический период отмены и красочной ломки. А какой красочной она была он знал не понаслышке.
Ожидаемо не найдя ничего под подушкой, Разумовский сел на кровати, пытаясь осмотреться. Тело ломило от непривычно мягкого матраса, а тяжесть от систематической и полноценной еды отдавала тошнотой. Его присутствия не было на горизонте, но Разум грешил на лошадиные дозы обезболивающего, которым заботливо кормил его Волков, который по всей видимости еще не понимал до конца, что после рандеву в дурке колотая рана в бочине казалась царапиной. Однако, чертова царапина продолжала кровоточить и было бы неплохо плохо показаться доктору, но в их ситуации это была непозволительная роскошь. Оставалось делать частые перевязки и надеяться, что Олег привез с собой пару чемоданов таблеток.
- Д-да, - непроизвольно вздрогнув когда разбудивший его источник шума добрался до двери спальни, Сережа резко задернул одеяло, под которым еще мгновение назад рассматривал свою перевязку и сел на кровати, потирая глаза. - Живее всех живых. Доброе утро.. утро же?, - с улыбкой оглянувшись вокруг себя, Сергей разве что для проформы удостоверился, что не проспал до вечер. - Что по обстановке? У нас есть какие-то проблемы?
Волков, стоявший в дверном проеме со сна казался таким нереалистичным, что хотелось подойти к нему и потрогать, чтобы убедиться в том, что он настоящий. Но духу, чтобы это сделать у него все еще не было - он боялся, что образ Олега растает и он исчезнет вместе с этой красивой квартирой, мягкой кроватью и по прекрасному раздражающими криками детей на улице.