Безумие. Абсолютное безумие. Ситуация доходила до крайности, и тянуть дальше было нельзя. Еще летом он получил просьбу Нарциссы, сообщить ее сыну страшную новость. Она... не смогла. Снейп, как будто мог. Но отказать не смог, глядя на убитую горем мать. Хоть она этого не сказала, всегда холодная, строгая, но взгляд кричал о том, как ей страшно. Северус уже не мог реагировать слишком остро, как раньше в юности. Когда только прибыл в Хогвартс молодым преподавателем. И Дамблдор делал вид, что ему все равно... Или же это так и было, доподлинно  Снейп так и не смог разгадать своего директора. Но он его уважал, доверял ему свою жизнь, следовал указаниям. Тем не менее, не всегда... За исключением того, что касается Тёмного Лорда. Раздражающая особенность Дамблдора скрывать свои расследования от ума Северуса из соображений безопасности, раздражала все больше. Поэтому  Снейп  расследовал самостоятельно.

Темный Лорд пообещал высвободить Люциуса из Азкабана, но какой ценой... Северус не умел разговаривать о подобных вещах. Он мог сказать прямо. Просто прямо, без прикрас. Так он мог сообщить Поттеру. Но не мог шокировать Драко с порога тем, что его ожидает официальное вступление в Пожиратели смерти. Это не просто слова, не просто клеймо на руке. Клеймо на душе, жизни, в конце концов... Пока Темный Лорд не падёт. Почему все считают, что у Снейпа нет души... Несмотря на то, что от неё остались жалкие крохи.

Северус невольно почувствовал фантомное жжение на своём предплечье. Метка вновь стала реальной... Стала яркой, осязаемой. Тёмная магия растекалась буквально в кровь. Красноречивое свидетельство его ошибки юности, стоившец ему свободы, жизни, в конце концов.

После возвращения Тёмного Лорда, он не делился с ним своими планами, кроме того, что жаждет выпустить на свободу своих приспешников из Азкабана. И разгадать пророчество, которое стало началом конца.

Вечер, после уроков. Снейп ещё днем потребовал, чтобы Малфой явился к нему после занятий. Настроение омрачало наличие Амбридж в Хогвартсе, но Северус придумает тысячу и одну причину, по которой Драко ходит по школе после отбоя. Благо, подземелья не то место, куда новый профессор ЗоТИ приходит часто.
Северус сидел за столом в своем кабинете, пытался проверять домашние задания. Перо в его руке хрустнуло под давлением, оставляя кляксу на пергаменте... Снейп выругался, отбросив пергаменты в сторону, наблюдая, как темно-синее пятно растекается по чьей-то работе. Северус.

Стук в дверь, зельевар окликнул, разрешил войти.

— Садись, — Северус кивнул не на стул, а на диван чуть в стороне. Жест, демонстрирующий, что разговор будет не об учебе. Он бы предложил чай, но неуместно.
— Будет разговор не самый... приятный. Извини, за прямоту. Не знаю, как смягчить то, что хочу сказать, — выдохнул Снейп, поднимаясь со стола и опускаясь на диван рядом с ним. И даже ровный, годами отточенная сдержанность, дрогнули, демонстриуя то, как его это тяготит. Но взгляд оставался непроницаемым.

— Есть совершенно точная информация, что ты станешь обладателем Чёрной метки в конце этого года, — Северус замолк, коря себя за то, что так обрушил на него эту новость. Объяснять ему о свойствах зелий и показывать опыты было куда проще, чем беседовать на сложные, совершенно взрослые темы.

♫ Ронан Линч умел тосковать по мертвым. Этот навык не был с ним с рождения и, разумеется, он бы обошелся вовсе без него, но учиться пришлось быстро, налету, в узком промежутке между обыкновенным днем в Академии, когда самым страшным казался отказ Ганси отдать ключи от Кабана, и моментом столкновения коленок с асфальтом перед вывернутым отцовским телом. Внутри что-то щелкало, оглушительно пело - правила тоски усваивались насильно, цепляясь за чернильную спину, бритую голову, крик вдавленной до предела педали скорости. Смерть была жестокой несправедливой сукой, но она была понятной, конечной в каждом выставленном остром ноже, но Ронан тоже был ножом, и в этом был их компромисс - совершенно деструктивный, но как-то державший наплаву. 

А вот тоска по живым ставила Линча в тупик. Это была территория с порядками, которые он не знал или не желал узнавать, незнание неизменно вело к растерянности, пуская по загривку колючие мурашки а что если, и к уязвимости, которую Линч не хотел признавать. Сначала был Ноа, потом - Ганси и его отъезд, который не был неожиданностью, и все равно ощущался предательством. Но Адам все еще был рядом - он аккуратно проводил его сквозь тоску по уходящим, даже если сам Ронан никогда не признавался в том, что скучает.

А потом лето - самое лучшее лето в его жизни, несмотря на тревогу - закончилось.

- Есть ли вариант, в котором ты поедешь со мной?

Ронану удалось полюбить Адама еще чуть сильнее за то, что он задал этот вопрос, но поймать нужный и, главное, правдивый ответ он не смог. Он не знал, что ответить, пока нет. Возможно, Ронан трусливо не хотел произносить вслух - словно рот мог предательски придать словам вес - если он не научится это контролировать, то никогда не сможет сдвинуться с места.

Да, смерть была конечной, но Адам Пэрриш был про покидание. Он должен был идти дальше, а Ронан не мог.

- Все будет в порядке, - Линч никогда не врал, он мог создать свою правду, и большую часть времени, несмотря ни на что, он был настроен оптимистично, чем не без причины гордился. Взгляд его был широк и ясен, будущее лежало на протянутой ладошке - будущее, совместное с Пэрришем, в котором они шли ногой в ногу. С трогательной деликатностью он лавировал между Адамом-будущим-президентом и Адамом-застрявшим-в-трейлере, и каждого из них он отчаянно и оголтело любил. Когда не думал о том, что их дороги - противоположные, пересекшиеся лишь по случайности.

О да, мыслить апокалиптически было очень в стиле каждого из Линчей. Но совсем плохо стало не из-за этого и не сразу.

- Ты мне нравился больше, когда был мудаком, - мобильник, прижатый к уху, кашляет что-то в ответ голосом Деклана, но Ронан не вслушивается. - Просто присмотри за Опал, я вернусь уже завтра.

В кошмаре - липком, громком, обиженном, словно позабытый любовник - у Адама была маска демона, или лицо демона, или он сам был демоном-шершнем, он прятал оскал в перекрестии шеи и плеча Ронана, рвал его мясо, интимно шептал в струящуюся по кадыку кровь кабесуотер ушел ему не отдал его мне отдай
Ронан давно так не боялся.

Поэтому - убийственная доза энергетиков, ядовитое техно из аудиосистемы, восемь часов за рулем BMW. Просто чтобы убедиться, что все в порядке. Ронан очень надеялся, что со стороны это выглядело романтично, а не отстойно.

Ронан знал всю статистику Гарварда, название и расположение кампусов, его мотто и размер будущей зарплаты выпускника - красно-кирпичные здания, изящные деревья, прямолинейные, многообещающие люди, каждый из которых мог украсть у него Адама, дать больше, чем мог дать сам Ронан. Единственное, что мог делать Линч - пытаться его догнать.

Пэрриша не было в комнате, но какой-то безымянный чувак после минутного зависания - все это время Ронан смотрел на него очень вежливо - отправил его в соседний жилой кампус. Ронан был вынужден искренне удивиться, потому что слова “вечеринка” и “Пэрриш” не желали мирно сосуществовать в одной плоскости.

Но это был его Адам, сидящий в окружении Ганси-копий, мирно сжимающий бутылку пива. И одновременно был не-Адам. Ровная улыбка, спокойное лицо без привычной настороженности, расслабленные плечи, словно с них сняли очень тяжелый груз. На какое-то мгновение Ронан замер в разношерстной обезличенной толпе - конечно, абсолютно стать незаметным не вышло, Линч понимал какое впечатление оставлял за собой, но был даже рад поцарапать чье-нибудь нежное эго, все они были потенциальными ворами, и он тоже был вором.

А вот у Бензопилы, до этого момента тихо сидевшей на плече Линча, сомнений не было.
- Керуа! - она хотела быть с Адамом, и не понимала почему хозяин остановился.

Возможно, Ронан Линч был обречен с самого начала всей этой дикой поездки. Возможно, он был обречен с того самого момента, когда впервые пожал руку Адаму Пэрришу - официозно, играючи, совершенно катастрофично.

[indent]- Кто... - начинает было Блэйд, но осекается, и по двум причинам.
[indent]Во-первых, он моментально осознаёт, не разумом, но никогда не подводившим его чутьём бывалого травленого животного - у них нет ни одной лишней минуты на разговоры. Во-вторых... ему уже не требуются объяснения Байлу, он ощущает всем содрогающимся от жути, голода, нетерпения нутром, он знает, кто приближается по следам малышки. Среди всех звёзд и планет второй такой не существует.
[indent]И хорошо. Вселенная бы не выдержала двух.
[indent]- Уведи госпожу Байлу, Дань Хэн, - Блэйд просит, но звучит это коротко, сухо, чётко, как приказ. Хотя мечник уже и понимает, что прятать девочку слишком поздно, сдаваться так легко он не собирается.
[indent]Он не хочет, чтобы ребёнок увидела его таким, каким он может стать в присутствии - нет, из-за присутствия Цзинлю. Да и Дань Хэну такое видеть, пожалуй, не следует. Блэйд почти уверен, что на этом этапе их... примирения? Союза? Шанса, данного друг другу? Временного? Постоянного? - дракон примет его любым, со всей той тьмой, от которой мечнику уже не избавиться и не отмыться. Но... но до конца не убеждён. Увидеть ужас, ненависть или презрение в серых глазах юноши Блэйд боится. По-настоящему боится, хотя, казалось, это чувство совершенно ему не знакомо, в этой новой жизни он до сих пор был искренне убеждён, что способен на истинный страх не больше, чем Кафка. Два таких вот травмированных и ужасающих чудовища - о, да, они более чем стоят друг друга.
[indent]Оказывается, его душа умерла ещё недостаточно, чтобы похвалиться безупречной, отточенной, как его безотказный осколочный клинок, бесчувственностью. Он убивал её старательно, методично, безжалостно - и всё ещё она сопротивлялась. Трепыхалась, сволочь, отдал бы кому, да никто не возьмёт подобный мусор.
[indent]Сердце ускоряется, мечется наполовину панически (это она, та самая) - наполовину ликующе (это она, та самая!) в чересчур тесной грудной клетке, перегоняет липкую и сладкую отраву Изобилия по венам, бьёт в виски воспалённым импульсом боли, Блэйд тяжело, утробно дышит, ногти глубоко входят в кожу там, где лоб переходит в чёлку. Он вспоминает - трое должны заплатить, и ты одна из них, Цзинлю. Он не хотел так, это противоречило всей его природе, но что уж там - к моменту, когда она начала его обучать, его природа уже была осквернена так, что терять осталось нечего. Он вспоминает то, в чём поклялся ей однажды, как она и хотела, вырезая на его плоти донеси до них знание, каково это - умирать. Хотя после того они встречались ещё несколько раз, и в нём уже не осталось ни воли, ни решимости исполнить обещанное. В вечной борьбе, заведомо проигранной, но по-прежнему упрямой борьбе против Мары за собственный рассудок и своё «я» Блэйд утратил силы и желание мстить, всё, что сохранилось в его почти пустой оболочке, лишь внешне напоминающей человека - это готовность умереть, и он не сражался ради победы.
[indent]Он понял, почему никогда не мог одолеть Цзинлю - ему не за что было противостоять ей не на жизнь, а на смерть. Пока он ещё оставался смертным ремесленником Лофу Сяньчжоу, у него не получалось относиться к ней как к врагу, он понимал, что в любом случае всё закончится тем, что они встретятся с остальными и всей компанией завалятся пировать и выпивать. Будучи разбитым в пух и прах тогда, Инсин совершенно ничем не рисковал и ничего не терял, кроме малой толики собственного самолюбия, но Цзинлю, великая Мастер Меча, стояла настолько высоко в его глазах, что проиграть ей ему было даже не обидно. Затем... затем лишённый имени изгнанник просто не мог сопротивляться в том состоянии, в котором она его нашла. И, наконец, во время той встречи остатков Квинтета на Лофу Блэйд мечтал лишь поскорее умереть, воспользовавшись случаем попросить ту, кто, как он думал, единственная обладала достаточной силой, чтобы уничтожить мерзость, обитающую в его теле и не позволяющую ему сдохнуть.
[indent]У него до сих пор всякий раз при столкновении с ней полностью отсутствовала настоящая мотивация побеждать. Худшее оружие для воплощения наказания грешников Цзинлю выбрать просто не могла.
[indent]Теперь позади него стоят два живых существа, ради которых он воспрянул духом и вновь был готов пробудить зверя - но на сей раз не сдаваться на милость первобытного безумия и кровавой одержимости, а управлять монстром, нацепив на шею беснующегося хищника строгий ошейник, посадив на стальной поводок и жесткой рукой направляя туда, куда ему, Блэйду, нужно, не наоборот.
[indent]Но взгляд свой он тут же подавляет, вынуждая погаснуть. Ещё рано, слишком рано, ребёнок и Дань Хэн слишком близко, Блэйд не готов рискнуть ими. Пока что необходимо сдержаться, оставаясь почти на пределе, но не переходя черту.
[indent]Он отводит руку от лица, от головы, медленно-медленно, и кажется, что это стоит ему таких же усилий, как когда-то давно в кузнице - проворачивать тяжёлый рычаг, напрягая все мускулы, обливаясь потом. И, хотя внешне это почти незаметно, стоящему рядом Дань Хэну наверняка видно, как вздувается жилка на лбу, у дракона ещё и ракурс для этого удобный. Под ногтями остаётся немного крови, но оставленные ими ранки на коже уже исцелились. Разве что кончики пальцев ещё чуть дрожат, как от нервного тика, что не в силах Блэйда подавить.
[indent]- Здравствуй, Цзинлю, - низкие нотки с хрипотцой в его голосе немного выдают, что он балансирует между двумя сторонами своей личности, пусть вторая и превращает его в не-себя, это тоже он, просто так удобно говорить, чтобы разграничить ту половину, которая ему нравится и за которую он до сих пор продолжает цепляться, и ту, другую, в которой для него никто не друг, не сват, не брат, и он - бездумная и бездушная машина для убийства. - Не ожидал, что мы вновь встретимся так скоро, - Блэйд цедит сарказм будто каплями сквозь частое сито. - Вижу, здоровье всё ещё не подвело тебя, - а это уже сказано таким тоном, на который обычно принято отвечать что-нибудь вроде «не дождётесь» и производных от него.
[indent]Заговорить ей зубы - без вариантов, как и отвлечь внимание. Она - чётко нацеленная, как стрела Повелителя Небесной Дуги, всегда чётко понимает, что ей нужно и чего она хочет добиться. Любые препятствия на пути эта женщина способна смести и не заметить, как ураган сносит невесомые семена одуванчиков, как горный обвал хоронит маленькую деревеньку у подножия. Кроме того, они, вероятно, оба уже осточертели с ней друг другу. Ещё невесть сколько веков назад. Так что Блэйд просто выдаёт что на ум первым приходит, ни на какой ответ особенно не рассчитывая.

[indent]Самому не верилось, но Блэйд по-настоящему увлёкся этой карточной игрой. Он даже успел поймать себя на мысли, что такая, наверно, понравилась бы Байхэн, и представить её радостные возгласы, когда она победит в очередной раз - и вовсе не обязательно благодаря тому, что остальные поддадутся. Хотя лисица иногда, как казалось, совершенно не использовала вполне умную и светлую головушку, предпочитая сначала делать, потом думать, грозным и внушительным противником она, если возьмётся за дело всерьёз, умела стать не только на поле боя. И Цзин Юаню - а вот ему Инсин уступать совершенно не собирался, чтобы тот не расслаблялся. Белобрысый лейтенант Облачных Рыцарей, чрезмерно поверив в себя, положительно становился человеком невыносимым. И Цзинлю... о, Цзинлю наверняка сначала сделала бы своё коронное ледяное выражение лица, из-за которого подойти к ней с такими глупостями было куда более волнительно и боязно, чем даже к Дань Фэну, а, прося Дань Фэна о партии-другой в маджонг или в го, Инсину каждый раз казалось, что он отвлекает Верховного Старейшину от процесса постижения основ мироздания и удержания порядка всех вещей на своих плечах. Но потом - потом наверняка бы присоединилась.
[indent]Блэйд красочно представил себе каждого из товарищей здесь, какие тактики они бы выбрали, по его представлению о них, которые карты стали бы их любимыми - когда внезапно собственный разум напомнил ему, что ничего из этого больше не случится. Не услышит он их смех и беззаботную болтовню. Не возьмётся перепить Байхэн, после чего Дань Фэну придётся тащить его домой чуть ли не на себе, укоризненно качая головой.
[indent]Нет их больше, а те, кто ещё оставался в живых, уже вряд ли весело соберутся за одним столом, хвастаясь достижениями, легкомысленно дразня друг друга, заключая самые нелепые на свете пари, по-товарищески толкаясь и обсуждая дальнейшие планы.
[indent]- Нет нужды, - негромко отвечает он, когда Яо Гуан предлагает ему прогуляться, познакомиться с молодёжью поближе.
[indent]Он не хочет травить душу, не хочет их ни в чём обнадёживать, давая обещания, которые заведомо не сможет выполнить - поучаствовать в их стриме, рассказать, были ли у Заоблачного Квинтета приключения с хелиоби, чтобы поделиться полезным опытом для их отряда охотников за привидениями. Прикасаться к их веселью и беззаботности, как будто в своём нынешнем положении всё ещё может себе это позволить. Инсин - тот предложил бы им создать уникальное сверхсовременное оборудование, способное облегчить работу этой отважной команде красивых девушек, и ни стрелы не возьмёт с них за это. Для всех вокруг логика кузнеца оставалась непостижимой, почему с одних он драл чуть ли не втридорога, как будто специально добивался того, чтобы заказ отменили, а другим мог отдать что-то даром. И не что-нибудь, а одно из тех своих творений, на которые облизывались десятки людей и сулили за них что угодно. На самом деле всё полностью зависело от того, насколько ему нравился собеседник. Инсин всегда делал то, что хотел, и посмотрел бы на того, кто посмел бы его остановить. Кроме вышеназванного Квинтета такие полномочия, пожалуй, были только у генерала Хуайяня. Никому другому он бы не дался без сопротивления, вложив при этом столько сил в борьбу, что иные бы, пожалуй, сдались, решив, что оно того не стоит, проще оставить всё как есть и позволить упрямому ремесленнику поступать по-своему.
[indent]Он больше не Инсин.
[indent]И дело вовсе не в том, что Блэйд отрёкся от прошлого, от воспоминаний и имени. У него, скорее, не было выбора - называться тем, чью память его существование одним лишь своим фактом оскверняет и оскорбляет. Тем, от кого в нём больше ничего не осталось. Он не чувствовал себя Инсином, как будто та жизнь ему попросту приснилась, и даже не сейчас, а когда-то давно, и отголоски этого миража иногда всплывают в его сознании. Как бы он ни хотел удержать прошлое - искалеченные, не способные толком управиться ни с чем, кроме меча, руки упускают драгоценные мгновения, будто золотой песок высыпается из неплотно сомкнутых ладоней. Искры нетерпения на кончиках пальцев, искры вдохновения в глазах... он лишился и этого. Огня не осталось слишком давно, чтобы пытаться ворошить угли под выстилающим дно его души горьким пеплом.
[indent]Приближение дракона он чувствует раньше, чем успевает заметить - ощутить волной, проходящейся вдоль позвоночника, всей кожей, присутствие проникает до костей. Может быть, то Изобилие в нём откликается на Постоянство.
[indent]Блэйд нагоняет его и хватает за руку - ту самую, на которой всё ещё надет наруч работы видьядхара. Их прошлое, их история. Почему Дань Хэн, узнав даже о назначении этого предмета, не попытался избавиться от него? Неужто Блэйд не единственный, кто отказывается полностью отпустить былое, даже отлично понимая: ничего уже не получится вернуть, спасти, восстановить? Ничего, и даже... даже то, что казалось таким незыблемым, таким вечным.
[indent]- Куда же ты собрался, Дань Хэн? Нам ещё предстоит судьбоносный поединок, в котором я нанесу тебе сокрушительное поражение, поставлю на колени и заставлю молить о пощаде.
[indent]Блэйд говорит суровым, жестоким тоном, придавая своему взгляду столько неумолимой свирепости, сколько может изобразить сейчас, когда на сердце у него в кои-то веки спокойно, мирно и легко.
[indent]- Раз уж мы оба здесь, нельзя упускать такую возможность. Я вызываю тебя на дуэль. Считай это последним желанием умирающего, ты не можешь мне отказать, - теперь он улыбается, давая понять, что на самом деле подразумевал, притворяясь, что настало время свершить наконец свою месть.

• Перед тем, как покинуть город после расставания с Либертусом, Луна предприняла дерзкую попытку отыскать Никса, не зная, сможет ли помочь ему на самом деле — и потому не спеша обнадеживать его друга, против смысла цепляющегося за надежду. Как Оракул, она смогла исцелить его физически, предотвратив разрушение тела, но за своё командование Старой Стеной Ульрик всё равно заплатил — смертью эго. Он очнулся, когда солнце было уже высоко — совершенно без памяти о том, кто он, откуда и что вообще произошло.

• Всё, что осталось — шрамы на лице, истрёпанная униформа Глёф с оторванным рукавом, которую пришлось побыстрее заменить гражданской одеждой, чтобы не попасться на глаза Имперским патрулям; пара кукри и...

— What's your name?
— I don... («I don't remember», he wants to say, but interrupts himself into uncertain mumbling under a short frown; then answers clearer, even if a bit hastily. ) — Rem. It's... Rem.
— Aido Rem? (Chuckles the one asking)
— Yeah. Aido Rem. (Better than revealing too much too quickly. Before even beginning to understand, why he the way he is).

And who is he, really?

•  Айдо Рем. Так он представляется тем, с кем продолжит путешествие прочь из Инсомнии, из-под протянутой в фальшивом благоволении руки Империи. Сложенная униформа в сумке, кукри на поясе, и немой вопрос к каждому, с кем пересекается взглядом: вдруг кто-то всё-таки узнает в нём того, кого они оба потеряли?..

Сухая жара степей обняла Вейсхаупт душным маревом, и только тихие фонтанчики воды во внутренних дворах и плотно закрытые ставни помогали толстому камню стен удержать за собой какое-то подобие прохлады — простого тепла, не того изнуряющего пекла, что воцарилось снаружи, протянувшись словно на весь мир, от горизонта до горизонта. Даже вечер, постепенно стягивающий солнечное зарево с башен Вейсхаупта, как полог ткани со старой мебели, не принёс особого облегчения. Каронел, впрочем, не слишком-то на него и рассчитывал.

Солёные капли и без участия жары катились бы со лба; тягуче и щекотливо срывались вниз, когда он останавливался и, упёршись ладонями в колени, ловил воздух широко открытым ртом, не в силах даже дышать правильно. Каждая мышца в теле горела и звенела, выйдя за пределы своей готовности и терпимости к нагрузкам. Каждая — казалась раскалённой добела, выжатой, вымученной, выкрученной досуха, — и он всё равно вынуждал себя сжать подрагивающими против воли пальцами палку и поднять её наизготовку. Мало! Verdammte Scheiße! Мало! Слишком мало, чтобы дыра в груди перестала зиять и засасывать в свою пустоту всё тепло и покой. Даже сейчас она оставалась там, хоть он и загнал себя так, что едва стоял на ногах. Загнал, бросаясь и лупя со всей силы, всей скорости — обхаживая бока манекенов оббитым железом прутом до трещин, до порванных следов на грубом холсте. До хрипа, до мучительного рыка, прорывающегося в отчаянный, сдавленный крик. Высвобожденный, выгнанный, выдранный из мертвенно цепких пальцев необходимости "держать строй". Не давать слабины, не останавливаться, не отступать, не обращать внимания. Факты, всегда сначала факты, эмоции будут потом. Идти вперёд, не позволять себе всей этой оглушающей боли, что была спешно задавлена и распихана по углам. Отложенный на дни крик гнева и бессилия, неспособности что-то изменить, успеть, дотянуться.

Даже столько лет, столько сражений спустя всё это — удар когтей шрайка, загнутыми выщербленными клинками пробивающий кольчугу как тряпицу, распахнутые глаза, резко обесцветившиеся, подернутые потерянным ужасом, струйки крови изо рта, с ещё шевелящихся губ, еще пытающихся что-то сказать, — не стало привычным. Они знали, они шли на смерть каждый раз, играли с ней, бросались навстречу — и каждый раз она приходила внезапно. Обжигая, заставляя сердце оборванно замолкнуть на несколько секунд, зажимая дыхание в горле. Мгновение, и её уже нет. Только смятое, безвольное тело отброшено пронзительно визжащей, жаждущей новых смертей тварью. Той тоже остается всего несколько секунд, прежде чем мощный поток пламени сотрёт её гневным рёвом, оставив лишь обугленный остов и ворох летящего, оседающего на коже и волосах пепла. Близко дыхнувший в лицо жар даже не заставит поморщиться, былой страх не пробьётся из-под удовольствия мести. И снова — с разбега подоспеть и зарубить другую тварь, что отпрыгнула от пламени, но ещё не успела встать и поднять щит.

Они потеряют ещё двоих в этом бою. Только потом, уже почти ночью, отыщут тела. Опалённые, измятые, залитые своей и чужой кровью. Три жизни — за почти полсотни порождений, выползших из дыры.
Полсотни. Капля в море. Они увязли здесь и не смогли догнать тех, которые утащили из села женщин. Если хотя бы одна из них выживет в лапах чудовищ, она наплодит им ещё десятки тысяч.
Бесполезно. Они стирают брызги с берега и могут только беспомощно смотреть, как впереди, сколько хватает взгляда, мрачно качает волны океан. Бездонный, готовый захлестнуть с головой.
Что будет с теми порождениями, что останутся после смерти последнего Архидемона? Каким удовольствием, наверное, будет для последних Стражей добивать их, вычищая остатки заразы из самых глубин.
Если они еще будут способны на это. Если вообще когда-то будут.

Каронел хрипло выдохнул, и отброшенная им палка зазвенела по заметенным песком камням зала. Когда здесь тренировалось несколько Стражей, пыль поднималась столбом и мешала дышать, создавая ну очень приближенные к реальности условия. Но такое случалось редко. Слишком много места, слишком много пыльного, потёртого инвентаря — и слишком мало желающих брать его в руки. Жизнь Серого Стража и без того не слишком-то балует временем для отдыха. Большинство предпочитали беречь его — не то забывая об уходящих минутах, не то как раз считая, что если не сейчас, то когда.

Вода в бочке была отвратительно тёплой, спасибо хоть, что свежей. Древние хитрости строителей и магов, воздвигавших здесь эту крепость, обеспечивали Вейсхаупт бесперебойным запасом чистой питьевой воды из самых недр. Впрочем, осаду им тут всё равно не выдержать. Стражи тех бесконечно далёких лет полагались на грифонов, для которых была ничтожной эта трижды проклятая высота в добрую тысячу футов, несколько раз обёрнутая крутой каменистой тропой вокруг утёса, отнимающая даже у самых тренированных около часа на дорогу. Никто даже не думал, не подозревал, что грифоны могут взять и исчезнуть. Для них это, наверное, было равно мысли о том, что исчезнет весь воздух и им станет нечем дышать. Эльф сухо усмехнулся, ополаскивая с плеч налипшую на пот пыль и промывая волосы, не обращая внимания, что вода щедрыми ручейками стекает по спине и пропитывает пояс и ткань штанов. По такой погоде он обсохнет быстрее, чем вернётся в комнату.

Дежурить подле грифонов сегодня была, конечно же, не его очередь. Может, это и помогло бы ему отвлечься, но слишком много народа к ним старались не пускать. Ровно столько, сколько нужно, чтобы позаботиться о каждом.
Каронел не был исключением из тех, кто ждал своего дежурства с нетерпением. Причастность к их спасению давала ему определенные привилегии, конечно — но эльф воздерживался от злоупотребления.

Подобрав с пола палку, он медленным движением вставил ее в паз настенного крепления; нажал, заставляя скобу щелкнуть — и отрешенно задержал ладонь на древке, захваченный пеленой не желающих отступать воспоминаний. Мышцы мелко дрожали изнутри, намекая, что бежать ему больше некуда, нечем глушить чувства. В таком состоянии люди обычно напиваются вдребезги.
Каронел не делал этого принципиально.

Услышав от Алвы подтверждение собственных мыслей, Ричард все равно тяжело и удрученно вздохнул, насупившись. Мириться с таким положением вещей все еще не хотелось, они казались дикими и странными. Но потом Дикон опять вспомнил разговор со Штанцлером у того в кабинете и как кансилльер пытался заставить Окделла прийти к мысли, что отравить собственного эра — единственный верный вариант из всех возможных, и тошно становилось уже от этого, а не от мыслей, что эр Август так легко был готов избавиться от "сына своего близкого и дорогого друга".

А вот слова Алвы, в красках расписывающего, как он, немощный, лежа в постели созывал бы всех, кто мог в то время оказаться в столице, к себе, дабы произнести перед ними какие-нибудь высокопарные речи, против воли заставили Окделла улыбнуться. Слишком уж живо подобная абсолютно нереалистичная картина представала перед глазами! Дикон достаточно хорошо успел узнать своего эра за все время их совместного проживания, тренировок, выполнения различных поручений да и просто в целом — потому что надо знать своего противника! — чтобы понимать, насколько абсурдно это бы было. Скорее уж Алва действительно потратил бы это время более продуктивно, добиваясь признания всеми доступными ему методами. И вряд ли бы в таком случае стал бы щадить своего несостоявшегося отравителя, особенно, когда время Первого маршала было бы ограничено, а незаконченных дел оставалось еще много.

Дикон в очередной раз тяжело вздохнул, нехотя, но молчаливо признавая правоту эра. А вот от мыслей о том, что с ним мог бы сделать Хуан, случись с его дорогим соберано хоть что-нибудь, Окделл даже вздрогнул. Из всей прислуги Алвы этот разбойничьего вида кэналлиец до сих пор не внушал Ричарду доверия, вызывая скорее опасения и желание обходить его стороной и подальше. Но не всем своим слабостям стоит потакать, да...

— А разве эр Август не попытается сбежать, получив письмо? — с сомнением смотря на Алву. — Или он сначала захочет лично убедиться в вашей смерти? — Дикон уже совершенно ни в чем не был уверен, и, словно, чем больше пытался понять — тем больше ничего не понимал. — И почему ближе к ночи? — сомнение во взгляде сменилось удивлением — Алва уже успел что-то предпринять, даже не зная всего и не будучи уверенным в том, что именно выберет Ричард? На сколько же ходов вперед думал маршал даже не в военное время?

— Что вы сказали? — уже успевший погрузиться в мысли о том, как написать письмо, чтобы оно выглядело правдоподобно и не вызывало подозрений, Дикон растеряно посмотрел на Алву, услышав неожиданные подробности про дуэль отца. — Это была линия?

Хорошо, что ошарашенный этой новостью Ричард уже сидел. Плохо — что теперь он ничего не понимал еще больше. Резко захотелось пить, но, как назло, воды в стакане уже не было.

Надеяться на то, что Алва ошибается — было бы смешно и глупо, как и думать о том, что он сказал это только ради того, чтобы переманить Дикона на свою сторону. Эр мог сколько угодно язвить и сыпать колкостями острее и больнее любого холодного оружия, но не стал бы врать. Впрочем, Дикон допускал, что Ворон мог не договаривать или отмалчиваться, и причины этого — особенно теперь — тоже были очень даже понятны.

— Но... линия? — однако же в обращенном на маршала взгляде все равно теплилась крохотная надежда, что это не так. Дуэль отца — еще один краеугольный камень, о котором Ричард старался не думать, ведь в противном случае его мир мог рухнуть быстрее, чем карточный домик от дуновения ветра. Несоответствие поведения Алвы, за которым Дикон наблюдал больше года, тому, что Окделлу так старательно вбивали в голову с момента гибели отца. Не дуэль — убийство. Бесчестное и подлое. И что виновником всех бед, накрывших Надор после неудавшегося восстания, является Первый маршал, который провел войска Олларов через считавшиеся непроходимыми болота и устранившего зачинщика мятежа. И когда все остальные, бежавшие и склонившие головы, были помилованы, над Окделлами устроили показательную расправу.

Но линия уравнивала шансы. На линии даже отец с его травмированной ногой мог одолеть Алву! То, что у него не получилось, уже другой вопрос, но...

— А матушка?.. Она знала об этом? — голос казался глухим и далеким. Чужим. Но Дикон продолжал цепляться за еще тлеющую надежду, что вдовствующую герцогиню просто не известили о подобном. Иначе бы зачем она тогда считала маршала убийцей (если опустить, что смерть на дуэли все еще смерть. Но это был честный поединок, а не подлое убийство!) и прививала бы своим детям ненависть к нему, взращивая в них желание мести?

Интересно, что подумает Доктор если узнает что Клара променяла его на его другую регенерацию? Возможно он будет не очень то рад, но так же возможно что и вовсе не покажет этого, но будет дуться несколько дней как маленький ребенок. Да, можно сделать так чтобы никто даже не заметил отсутствия Освальд, но кто знает, может Доктор все равно может узнать о скажем так, несанкционированном путешествии своей спутницы.
По правде говоря, Клару посещала такое чувство что она идёт на измену, и совершенно не может понять почему она это чувствует. Она никому и ничего не обещала, и он к слову тоже. Так что пусть не обижается. Она уже представляла ответ Доктора на просьбу отвезти ее в Лапландию. Это было бы примерно так «К этому самовлюблённого старикану? Никогда» или «Клара, тебе сколько лет?». Освальд была уверена более чем на тысячу процентов что все было бы именно так.
И вот сейчас, смотря на монитор и сомневаясь в их местоположении, Клара ни сколько не жалела что отправилась в это путешествие. Пусть это не Лапландия, но если вспомнить, ТАРДИС никогда не привозит своих пассажиров в какое-то место просто так. Значит на то есть какая-то причина, ну или она снова чем-то не угодила синей строптивой дамочке.
Клара весьма недоверчиво смотрела на то, как Доктор готовится к выходу «в свет». Все же стоило ему хотя бы посмотреть на монитор, хоть одним глазком. Но, Доктор как всегда был слишком уверен в себе, поэтому Клара не успела даже и слова сказать, как Доктор потянул ее за руку к выходу.
Как только они оказались снаружи, Клара замерла от неожиданности и дернула руку, что бы Доктор ее отпустил. Она могла ожидать чего угодно, какой-нибудь обледеневшей планеты где сидят забытые кем-то люди которых нужно спасти, да пусть даже не люди, это не столь важно, или же Землю в Ледниковый период, это было бы менее странно чем… холодильник. Огромный холодильник. Да это же как минимум глупо!
- Знаешь, очевидно я просто не нравлюсь твоей ТАРДИС. Интересно только почему? Что я ей сделала такого? Может по этой причине следующая ее версия уже заочно меня невзлюбила?
К Кларе пришла мысль что она уже об этом спрашивала в самую первую их встречу, поэтому внятного ответа не стоило ждать и сейчас. Девушка удивлённо подняла брови на слова Доктора что нужно просто осмотреться. Ну да, конечно, на самом деле Лапландия это большая морозилка. Кто бы сомневался. Освальд скрестила руки на груди. Холод понемногу начал пробирать до костей.
- Думаю мы в холодильной камере.
- Да ты что, серьезно что ли? Какая наблюдательность!
Клара по правде говоря начинала немного злиться и хотела было предложить вернуться обратно в ТАРДИС, что бы повторить попытку, но ее опередил кто-то снаружи. Освальд немного напряглась. Что если тот кто там, снаружи отпирает дверь, решит что они вполне подходят для рождественского ужина?
К удивлению Клары дверь открыл совершенно обычный человек. Ну если не считать смешного головного убора, но сейчас ведь Рождество. Неужели это все таки Земля? Почему-то сейчас Клара отнеслась к этому скептически.
Что же, пожалуй стоит взять ситуацию под свой контроль, раз это просто человек.
Клара с невозмутимым видом, словно они сейчас не стояли в холодильнике, широко улыбнулась незнакомцу.
- Оливки? Да не вопрос!
Освальд окинула взглядом стоящие вокруг коробки, заглянула в стоящую ближе всех, и к своему удивлению угадала. Выудив одну баночку оливок протянула незнакомцу, который кажется ещё больше впал в ступор.
Не осталась незамеченной для Клары надпись на коробке, которая видимо говорила о том для кого она предназначалась «USS ENTERPRISE»
Клара никогда не слышала подобного названия, и если честно, она бы не сказала что это название принадлежит какой-то обычной человеческой компании.
- Я конечно очень извиняюсь, но можно мы пройдем внутрь и немного погреемся, а там уже мой друг вам расскажет как мы оказались в вашем холодильнике. Уверяю, красть мы точно ничего не хотели.
Клара проскользнула мимо парня в колпаке, попутно бросив фразу «С Рождеством!», и наконец-то оказалась в тепле.
- А кто у вас тут главный? Мы можем с ним встретиться?
Освальд окинула взглядом металлические стены. Они мало чем отличались от стен морозильной камеры. Все это странно, даже более чем, и совершенно не похоже на стены какой-нибудь человеческой, земной компании. Что-то здесь определенно не так.