☾️ Я душнила, что, наверное, уже заметно. Но говорят, что я умею вкусно играть. Поэтому ниже мой пример поста от лица Кейси с этого проекта, где как раз описана моя первая встреча с первым вариантом тебя:

☾️

Четвертый год. Четвертый сука год в этой сранной Академии на подмостках отстающего. И нет, дело далеко не в оценках, которые пестрят идеальными вензелями в его будущем аттестате – или куда там они ставятся в этом магическом мире? Он умнее многих, сообразительней большинства, упрямый, уверенный, душный. Он корпеет над древними текстами, выискивая ответы на самостоятельно заданные вопросы. Библиотека для него не пустой звон, ее стены сродни отчему дому, который он уже не посетит никогда. И в этом мире должен был найтись один, который позволил бы почувствовать ему себя полным. Что он больше не один. Что в этой чертовой жизни, которую он не выбирал, в е еще есть смысл. Вот только из них двоих это было интересно лишь ему одному – иначе как объяснить такое опоздание? Появится ли он вообще? Жив ли он еще или умирает прямо здесь и сейчас, но так далеко, что Кейси даже не может прочувствовать боль утраты, боль угасающей души?

Ногти впиваются в кожу на ладонях, заставляя его протрезветь. Вот только у них это не выходит. Кейси с упрямством заядлого мазохиста сам же хлестает сею по щекам. Нет, не буквально. Но каждый новый студент, входящий сегодня под своды Академии, вызывают в нем неутомимое желание. По банальной инерции он вытягивает голову вперед, облизывает пересохшие губы и жаждет почуять то самое чувство, о котором им рассказывают чернильные да угрюмые буквы талмудов. То самое чувство, о котором ему рассказывают каждый раз, когда сшивка с очередным ведьмаком сходит на нет.

Кейси устал. Прикрывая глаза, он позволяет себе отдалиться куда-то далеко, словно выйти из тела, посмотреть на окружение со стороны. Хочется впервые в жизни сменить личину с чешуйчатой рептилии на нечто более… быстрое. Иметь размах крыльев, которые унесут тебя в горные дали. Стройные и сильные ноги, на которых можно стремительно ускакать в закат. Этот день – последний лучик его надежды. Последний оплот его незыблемого существования.

Интересно, в прошлой жизни они были так же близки?

На губах горечь. На губах капли алой крови. Он даже не осознает этого по началу, но вскоре губу начинает саднить, и Кейси касается воспалившейся на время раны подушечками пальцев. Этот чертов ведьмак сведет его в могилу. Это чертов ведьмак, по которому изнывает его сердце все эти года, падет от его руки. И дело далеко не в Скверне – Кейси устал ждать. Он не верит в то, что его ожидания дадут плоды. Почему это должно случится сейчас, если не случалось до этого? Почему он должен терпеть издевки окружения, продолжая идти с гордо поднятой головой, когда в след ему вторит пара мелодий, звучащих в унисон?

Который первокурсник это? Кейси сбивается со счета. Но он продолжает упрямо облокачиваться на стену позади себя, скрестив руки. Вокруг собирается небольшая толпа – Кейси по истине уникальный самородок. Он буквально легенда этих последних пары лет. То некто заставляет верить тупое серое безголовье в ядовитость его нутра, то ему и крыть нечем, когда столь очевидный факт его брошенности на лицо.

Его ведьмак не может не знать – так их убеждают. Так их заставляют вверить в Инквизицию и Ковен. Но тогда почему…?

Первый он чувствует запах. Он напоминает ему о доме. О свежей маминой выпечке, о прокуренном свитере отца. Это бьет сильнее, чем может казаться, буквально выталкивая почву из-под ног Кейси. Он был уверен, что уже давно похоронил не просто воспоминания о доме – свою любовь к ним. Никто так до сих пор и не смог получить его настоящего признания такого поступка. И теперь он снова чувствует себя словно дома. Словно тот самый его любимый с детства плед снова с ним, снова на его плечах, пахнет свежей выпечкой.

Следом идет запах гнили. Тошнотворный, но при этом приторно сладкий. Так иногда пахнет их его котла, стоит забыть вымыть его после очередного урока по зельеварению. Так пахнут фрукты, изжившие свой срок. Плоды природы, которым место лишь в компостной куче.

Кейси хмурится. Он рыщет взглядом по лицам людей. Не тот, не та. Все не то. Внутри все клокочет от нетерпения. Между стенкой позади него и собственной спиной наконец-таки просочился воздух, вызывая по коже крупную дрожь – капли влаги пота возмущенно реагирует на окружающую прохладу. Но это не успокаивает Кейси – это лишь сильнее заставляет его нервничать. Да. Именно нервничать. А вдруг это было что-то другое. Вдруг это ему просто показалось…

— Больной ублюдок, — цедит сквозь зубы, ловя на себя чужой взгляд. Чужую ухмылку. В этих глазах – ни грамма сочувствия. Ему его совсем не жаль. И это как последняя капля. Кейси, который всегда славился расчетливым умом, холодным нравом, преодолевает расстояние между ними за считанные мгновения. Его ведьмак – в этом уже не было сомнений – выше него на пару сантиметров. Вот же падла. Губы Кейси расходятся в едкой ухмылке, но он сам того не понимает.

Пальцы крепко обхватывают чужое запястье, грубо подзывают к себе, буквально сталкиваясь нос к носу. Эти глаз, словно бездонная тема. Он в них тонет. А собственные вытягиваются в очевидные звериные щели-зрачки. Беззвучно, без какой-либо ментальной связи, он тащит парня за собой. Тащит с силой, которая начинает течь по его жилам лишь сильнее. Но в голове лишь хаос и полный кавардак, чтобы вспомнить даже начальную лекцию с первого курса.

[indent] В конце марта он наконец решается вновь переступить порог церкви.
[indent] На нём старый, затёртый до неузнаваемости свитер, который Ноа таскает с бог знает каких времён и всё никак не выбросит – потому что привык не выбрасывать никакую одежду до тех пор, пока не расходится по швам прямо у тебя в руках. Он просит Моргана не идти с ним внутрь и дать побыть одному. Чувствует, что эта встреча, даже в таком виде, должна происходить тет-а-тет.
[indent] Только он и это старое, ветхое здание, ставшее ему приютом на последние пять долгих лет.
[indent] Он любит старые дома. Из камня, из кирпича – всё то, что не напоминало своим видом деревянный барак, покрытый щелями меж досок, как сито. Он помнит, как первый раз зашёл сюда, как прошёл по центральному нефу до апсиды с алтарём, как коснулся пальцами каждой трещины в стене, как затем взял тряпку и протёр каждую скамью. Пройдёт время, и он будет знать об этом храме абсолютно всё, начиная от даты постройки и заканчивая тем, какие материалы использовались при строительстве, кто изготавливал витражи и какие цветы здесь когда-то пытались высаживать – после морозов практически ничего не уцелело, но Ноа постарался спасти всё, что смог.
[indent] Есть, впрочем, большая разница между тем, что было тогда – и что сейчас.
[indent] Епархия готова была дать ему отпуск, чтобы он поправил своё здоровье; отец Иеремия сказал связаться с монсиньором, чтобы он отправил контакты психолога – Ноа покивал, принял к сведению и никому не позвонил. Что бы ему не сказали, как не попытались утешить – ничто не сотрёт клейма, которое он носит на себе полжизни. Он скрывает его очень тщательно, никому не рассказывает, никому не показывает, ни с кем не делится, но не может избавиться от ощущения, что все и так знают – что люди чувствуют это кожей и своим нутром, как только приближаются к нему.
[indent] Сверх этого клейма лёг факт ареста, подозрения в убийстве, нескольких суток в изоляторе, допрос и неделя в доме мистера Долтона, пока он пытался прийти в себя. Он не был виновен; мистер Долтон ещё неоднократно попросит у него прощения за случившееся – и Ноа простит его, конечно же простит; он способен простить кого угодно, но не самого себя. Что-то в нём сломалось. Сквозь трещину внутрь проникала злость – такая неожиданно яркая и сильная, какой он не испытывал никогда прежде. Под её влиянием он до сорванного голоса накричал на Долтона, наговорил гадостей и выдрал с головы клок волос – сегодня перед выходом обнаружил в том месте небольшую, но всё-таки проплешину, и кое-как попытался скрыть её, взъерошив волосы.
[indent] В ушах до сих пор стоит собственный крик – «я пошёл в семинарию из-за того, что мне больше некуда было пойти». И он до сих пор не уверен, сколько в нём правды, а сколько – просто желания досадить Долтону. Стать в его глазах настолько мерзким и отвратительным, насколько это возможно, чтобы он вышвырнул его к чёртовой матери из своего дома и больше никогда не пускал на порог. Как одержимый, всё ищет и ищет способ, чтобы добиться желаемого – и ничего не выходит.
[indent] Он невольно втягивает голову в плечи, когда оказывается внутри, словно боясь грома с ясного неба, но слышит только шорох своих шагов. Пение птиц снаружи. Видит яркий свет, проникающий сквозь витраж и ложащийся на пол переливчатыми пятнами – в этот момент до него доходит, что где-то там успела прийти весна. «Надо заниматься рассадой».
[indent] Снимать укрывной материал, расчищать дорожки от прошлогодней листвы, обрезать плодовые деревья – яблони, груши. Начинать сажать горох, редис, морковь, пока ещё холодно; черёд овощей и цветов придёт как раз в апреле.
[indent] Он занимает скамью в самом дальнем ряду и несколько минут просто смотрит в пространство. В голове буря, а в самом её центре – звенящая пустота.
[indent] Солнце светит прямо ему в лицо; согретый тёплым светом, Ноа разомлел, закрыл глаза и позволил себе расслабиться – слегка распрямить руки и ноги, вытянуть их чуть вперёд, чувствуя, как тихо ноет каждая косточка. Солнечное тепло разогревало его тело, долгие дни зажатое, будто в тисках. Когда он разгибает покрытые мелкими круглыми вмятинами колени, они отзываются короткой вспышкой боли – но эта боль ничто в сравнении с той, какую Ноа испытывает каждый раз, когда встаёт на них.
[indent] Встаёт ли он на колени каждую евхаристию? Конечно.
[indent] Хочется ли ему каждый раз заорать во всё горло от боли? О, ещё как.
[indent] Его тело болит даже сейчас, каждую секунду, каждое мгновение, пока он живёт, но впервые за долгое время он ощущает боль не как муку, а что-то живительное. Солнце грело его, и под его теплом кости и мышцы вспоминали, как они должны работать. И дыхание стало медленным и ровным.
[indent] Звук шагов мгновенно, будто по щелчку возвращает его в прежнее состояние – голова вжата в плечи, спина слегка согнута, руки и ноги прижаты максимально близко к телу, рукава свитера натянуты до кончиков пальцев. Взгляд бегает по сторонам – пытается отыскать источник звука. Ноа слегка расслабляется, когда видит знакомую фигуру – но в прежнее положение, с вытянутыми ногами, уже не возвращается.
[indent] – Отец Джуд, – выдыхает он вместо приветствия и едва заметно кивает, – извините, не хотел вам мешать.
[indent] «Я сейчас уйду».

[Действия происходят в прошлом]

Следить в весёлой ярмарочной толпе и легко, и сложно одновременно. Народу много и среди групп гуляющих можно затеряться, как какой-нибудь ассасин. Но ещё в этом море людских голов, рук, яркой одежды и сувенирных шапок с тыквами, летучими мышами и прочей хэллоуинской приблудой, слишком просто потерять свою цель. И ещё что важнее — контроль над ситуацией. Один неаккуратный толчок или шаг в сторону — и о тебе уже все знают. Тем более он в грёбаной форме, его сложно не заметить среди гражданских, пусть и разодетых.

Ривера обнаруживают, и это неприятно колет в сознании неуверенностью, но в то же время, можно больше не распыляться на попытки спрятаться. Теперь когда и он, и Дарлинг знают о слежке, можно действовать открыто, пусть это и звучит абсурдно.

Чем больше они кружат, тем больше в Ривере уверенности, что это его клиент. Что он не ошибся и, пусть даже если это не Дарлинг Гоу, заноза в жопе магического сообщества, этот тип явно не без греха. Хотя бы потому, что над преследователем явно издевается. Ривер злится. Его такое наглое поведение раздражает, а ещё бесит, что так медленно идёт время.

Снова проверяет телефон — ничего.

Тогда Ривер принимает решение. Он не может себе позволить дождаться ведьмака. Если он сейчас упустит Дарлинга, хрен они выследят после. Из той информации, что снабжала их Инквизиция, многое было о Гоу сродни сказке. Как чупакабра какая-то, оборотень и слендермен в одном лице — слишком уж много ему приписывали. Одно было известно наверняка — этот хер умеет прятаться и пропадать. А если так, нельзя давать ему таких возможностей.

Уверенности — самоуверенности сейчас совсем ненужной, неосторожной, — в Ривере с чего-то много. Может, смелее его делает полицейская форма. Или люди вокруг, ведь даже осквернённые вряд ли рискнут магичить посреди человеческой толпы — их в миг выследят.

Но скорее всего дело в банальной злости. И ошибки в слежке делает Ривер тоже из-за неё. Он знает, почему испытывает такую яркую злость сейчас. Ему противно от одной мысли, что перед ним одарённый, убивший свою половину ради большей силы. Это какой-то долбанный нонсенс. Если пять лет назад такое не вызвало бы в нём таких эмоций, то сейчас...

Ривер думает о собственном ведьмаке. Родственная душа давала им не только магические способности. Она завершала их. Ривер знает, что после знакомства и совсем негладкой притирки, они повлияли друг на друга так во многом. Не сказать, что только в хорошем смысле — у них ведь теперь всегда есть партнёр для всякой дичи, типа «а давай вдвоём поймаем сраного одарённого, за которым бегают уже десятилетия». Но больше, конечно, положительно. Ривер научился понимать себя самого через попытки ужиться с кем-то, кого, как ему казалось, навязало мироздание.

Пусть сначала он думал совершенно иначе, но сейчас, спустя время, Ривер знает, что обретение духовной пары — это чёртов трамплин, запустивший его под идеальным углом, с феноменальной скоростью, после чего он способен получить сраную золотую медаль на Олимпиаде, чемпионстве мира и десятке региональных соревнований одновременно.

В конце концов, они с ведьмаком стали такими близкими друзьями, что представить себе его убийство просто нереально, даже если в своём ворчании именно это Ривер ему иногда и обещает. Мысль противоестественная, отторгаемая. Убить свою родственную душу — это как убить себя. Даже если одарённый выживает физически, обретая силы своей пары, всё равно с ним покончено. Ничего у них внутри не остаётся, Ривер уверен. Ничего кроме пустоты, которую уже ничем не заполнить, даже новыми магическими приёмами. Лишь жалкое подобие, подделка жизни и полноценности.

Такие как Дарлинг Гоу, убивающие свою половину нарочно, не заслуживают жизни. Они должны умереть все до единого. Ривер не палач. Он полицейский. Его задача — поймать преступника, со всем остальным разберётся их магический суд. Но он злится так, что отчаянно хочет не упустить момент. Намерен поймать Дарлинга во что бы то ни стало. Даже если сейчас спину не может прикрыть его напарник. Ради него, в каком-то смысле, Ривер и решается действовать.

Дарлинг Гоу ходит туда-сюда. Обжирается сахарной ватой, у Ривера аж челюсть сводит. Никакой стоматолог не поможет, да и жопа, он надеется, у Дарлинга слипнется надолго. Они оба знают друг о друге и это добавляет охоте особое напряжения. У Ривера холод в затылке — предчувствие. Оно плохое, тёмное. Ему бы остановиться, дождаться, не действовать одному. Этому учат не только одарённых, но и полицейских — вызвать подкрепление важно для жизни.

Но Ривер подгоняет сам себя временем, нежеланием упустить момент, раздражением. Всё это смешивается в неприятный коктейль, которым разве что очищать накипь с чайника, прям как колой. Но Ривер выпивает всё залпом — направляется прямиком в ловушку. Он знает, что Дарлинг не просто так ушёл с людного места. Сейчас должна быть кульминация их странной погони.

Ривер просит сотрудника парка никого внутрь не пускать до дальнейших распоряжений. Такое обычно действует, когда ты в форме и удостоверением.

В зеркальном лабиринте — и почему только всегда именно чёртовы лабиринты во всех фильмах ужасов о парках развлечении, — никого. Но Ривер видел своими глазами, а что более весомо — чувствует эту тонкую вибрацию в воздухе. Здесь была использована магия. Какое-нибудь заклятие невидимости? Ривер принюхивается. В человеческом обличии нос чувствует не так тонко, но лучше, чем у обычных людей. Может, левитация? Смотрит наверх, но в проклятом зеркальном лабиринте границы пространства стираются, создавая бесконечные коридоры.

Чутьё подаёт ещё более кричащие сигналы. Ривер слушается и вооружается — электрошокером для начала. Одарённые или нет, но такие приёмы действуют на всех практически одинаково.

Прятки Ривер, честно говоря, ненавидит. Считает, что лучше выйти на прямую конфронтацию. Это и делает:

— Я знаю, ты здесь, Дарлинг Гоу.

пост, который прикреплял к акции:
— Не сутулься, — часто говорила ему мать, подкрепляя слова символическим шлепком по спине. «Пускай все видят, какой ты у меня высокий вырос!». И правда, почти двухметровый лоб рядом с маленькой вьетнамской женщиной. Страшно представить, кем был отец. В этот раз реплика принадлежит не ей, но условный рефлекс тот же — он машинально выравнивается за учебной партой.
Это ведьмак снова решил зайти к нему на перерыве. Присаживается рядом и направляет свой пристальный взгляд на лицо. Взгляд, который легко забирается под прядки волос, деликатно заслоняющие его от внешнего мира, и застает под ними неуверенность. Взгляд, что в одночасье переламывает её и будто становится прямо напротив, настаивает на своем присутствии и погружается глубже, чем позволяют себе другие. Он может даже залезть под шиворот. Иначе почему сейчас у Ноа ползут там мурашки?
Он знает, каким невыносимым может быть для Марлоу это ощущение — оказаться под пристальным наблюдением, и все равно делает, испытывает, наверняка сознательно, специально. Думает, что закаляет, но на самом деле закапывает еще сильнее в глубины несмелого нутра.
Это повторяется не день и не два. Неделю ведьмак приходит на перерыве и молча буравит того взглядом. Одногруппники уже крутят у виска, хихикают и подначивают, раздувая в Ноа желание провалиться сквозь землю и больше никогда не возвращаться в класс. И ведь прекрасно сознает, как сильно это прошивает его нутро струнами стыда, неловкости и тревоги. Садится рядом, говорит «не сутулься» и молчит, будто ждет чего-то. Чего?
Крышечка, прикрывающая кипящий бульон терпения, раздражения и всех перечисленных чувств к концу недели начинает заметно подпрыгивать, а руки сами сжимаются в кулаки. Чего он добивается? Отпора? Хочет поиграть в гляделки? Хорошо, пускай будет так: убийственный взгляд желтых глаз наконец поднимается с парты на уровень лица ведьмака со стойким намерением выдержать этот контакт. Будь он сейчас в облике цапли — точно клюнул бы меж бровей, и сделал бы это с присущей ему решительностью в этой форме. Но увы, их связь еще не настолько крепка, чтобы он мог обращаться по желанию.
И вот они встречаются, неприкрыто. Линии, что казались параллельными, все же пересекаются в одной точке. Ведьмак слегка улыбается, будто бы даже довольно или благодарно, спокойно впиваясь в чужую злость, граничащую с отвагой, переходит её точно мост, чтобы встать рядом, а не отразить. Руки Ноа все так же напряжены, и он закусывает изнанку щек, чтобы не струсить и не сорваться. Последнее средство, сдерживающее крышечку от полета. Проходит секунда испытания, вторая, третья. Ноа застывает в пересечении их взглядов.
— Пришел пожелать хорошего дня, — вдруг игра в гляделки прерывается подмигиванием. Ведьмак встает непринужденно, как будто недели этого испытания и не было вовсе, салютует и уходит, оставляет со злостью наедине. Она довольно быстро сменяется озадаченностью. И что это было? И кто выиграл? Ноа медленно выдыхает.
Почему-то это совсем не ощущалось, как победа.
мини-ответ-от персонажа:
— Самое страшное в моей жизни? — Ноа задумался. Было видно, как еще не оформившаяся мысль неспешно гуляет по внутреннему пространству его ума. Через какое-то время молчания, его лицо дрогнуло, а взгляд ошалело метнулся из стороны в сторону. Как он мог это забыть? Не припомнить сразу, как только зашла речь об испуге. Не иначе как разум спрятал эту сцену подальше, в закоулки памяти, чтобы мысль реже спотыкалась об нее.
— Мне было девятнадцать. Не буду вдаваться в подробности как, но я оказался в притоне. Тогда в моей крови смешались очень разные вещества, я даже не помню, что меня туда привело. Было весело, играла музыка, мы танцевали, обсуждали все на свете, я чувствовал себя так, будто не я принадлежу этому миру, а наоборот, весь мир на расстоянии вытянутой руки. Я все могу, мне все доступно, нужно только протянуть руку и взять — рассказывая это, он даже виновато улыбнулся.
— Такое состояние никогда не длится долго, потом приходит трезвость и обнажает другую сторону. На отходах лица людей казались мне страшными, улыбки напоминали оскал, в глазах плескалось безумие, движения в танцах были какой-то нездоровой конвульсией. Мне казалось, что я в аду, что эти люди здесь для того, чтобы убить меня, расчленить или еще что похуже. Я ушел в другую комнату, чтобы прийти в себя и спрятаться от толпы.
На мгновенье он остановился, чтобы сглотнуть вставший в горле ком, понадобилось несколько глотков воды, чтобы смыть его. Перед глазами встала картинка синевато-красного кратера, извергающего гной и кровь. Кратера, куда проваливается всё: беды и несчастья, тревоги и сомнения, но вместе с тем и радость, человечность. Кратера, куда заталкивают холодную иглу, чтобы сбежать, от себя, но в этот раз навсегда. Тогда трезвость разрезала его сознание страхом, пробирающим до костей. Он очухался и начал звонить в скорую, пока блюющий под себя человек содрогался в финальном припадке, исторгая из себя жизнь. Он повернул того на бок, хлестал по щекам и даже окатил холодной водой, но было поздно, в кратер провалилась сама жизнь.
— В общем, я увидел труп героинового наркомана и сбежал оттуда. Зрелище было не очень. Наверное, это было самым страшным.

Заявка выше написана кратко и тезисно: все, что перечислено - необходимо, что не перечислено или дано размыто/ вариативно - остается полем вашей фантазии.
Заявка в марафон с препятствиями до потенциальной пары. Отдельно уточню, что ищу именно игру в драмеди - этот марафон мы будем бежать, ломая ноги [себе и всяким нехорошим ребятам], но в целом весело и задорно, с пит-стопами на развлекательные/ флаффовые эпизоды.

Мне давно и остро хочется поиграть в процедурал, где у копа-профессионала появляется неугомонная неформальная напарница-журналистка, которую иногда остро хочется придушить. Где между парой есть химия, но вместе с ней и тысяча и одна причина, почему они держатся на расстоянии. Где каждый эпизод - отдельное дело и приключение (мистическое и не очень), но где одновременно есть общая сюжетная линия. Наиболее близкий референс на желаемое взаимодействие персонажей - пара гг из сериала "Шальные карты" (Wild Cards).
В качестве основного общего сюжета предлагаю твист с проклятьем и одержимостью. Пусть девушка, наложившая проклятье, будет не просто помешанной влюбленной, а сектанткой, ратовавшей за возвращение в мир Идола. Пусть из-за этого самого проклятья после смерти она не отойдет спокойно в мир иной, а останется привязанной к жертве проклятия сущью, и затем подселится в тело Фел. Пусть за проведенное в таком извращенном посмертии время она окончательно тронется умом и продолжит творить непотребства, став чокнутой Беллатрисой местного разлива, и постепенно вытеснит личность Фел на задворки сознания. А нам потом разбираться, что со всем этим делать и как не чокнуться.

Заявка выше написана кратко и тезисно: все, что перечислено - необходимо, что не перечислено или дано размыто/ вариативно - остается полем вашей фантазии.
Заявка в женскую дружбу без подтекстов, настоянную на совместных расследованиях мистического. Если захотите, можем начать её с неприязни, устроив из первого знакомства комедию положений. С братом предполагается семейная драма - они не ненавидят друг друга, но определенно должны будут избавиться не только от нюанса в виде проклятья, но и от своих застарелых коммуникативных барьеров.

Вижу её крышесносным миксом Сивиллы Трелони и Джона Константина. Большим специалистом в мистике и ритуалистике, которая органично дополнит нашу команду из детектива и журналистки со способностью видеть ауры-эмоции [если соотносить с днд - станет волшебницей в связке с воином и бардом].

О себе-игроке: Посты 2-7к знаков [обычно 3-5к], в третьем лице, прошедшем или настоящем времени [пока складывается так, что за Фел пишу в настоящем], с заглавными буквами. Не использую разные шрифты и не вставляю изображения в текст картинками [ссылкой для лучшей визуализации - могу]. Оформление тройкой опционально [если вам сильно не нравится - не буду], не использую отступ в начале абзацев и разбиваю текст пустыми строками. Особых требований к объемам и оформлению постов соигрока нет - разве что ~2к это все-таки желаемый минимум и чтобы текст был визуально читаемый [условно, не одновременно лапслок + без знаков препинания + без переносов на новые строки].
Буду рада обменяться примерами постов в лс с заинтересовавшимися.

О скорости и игре: Длительная игра с неспешной скоростью с постом раз в неделю/ две [как показала практика, все еще могут выдавать ответные посты через 3-5 дней, но давайте на всякий случай ориентироваться на средний срок моей отписи в 7-10 дней].

• Высокий рейтинг про кровь-кишки - определенно будет, высокий рейтинг про постель - можно, но не обязательно.

• Участие в общефорумном сюжете желательно. Я могу сходить в квест и одна, но будет круче, если звезды сойдутся и мы пойдем вместе [не обязательно в один и тот же, кстати].

• Развитие персонажей в отрыве от моего желательно. В противном случае я не поникну и не сверну нашу игру, но будет круче, если персонажи обрастут самостоятельными связями.

• Ваша инициативность очень желательна. Я могу без проблем взять на себя общение с амс, орг.вопросы и т.п., но мне будет тяжело на постоянной основе единолично генерировать темы для наших эпизодов и мастерить их без подкидывания дровишек вами.

Об общении: Умею разговаривать словами через буквы. Для органичного развития общего сюжета и для моего личного комфорта нуждаюсь в общении за игру [тг - предпочтительно, но могу остановиться и на лс или попробовать другой мессенджер] - хэдканончики, вбросы картинок и музыки, спонтанные "а что, если мы" и хотя бы краткие, но реакции на посты. В реал не лезу и свой не навязываю, если у нас не возникнет обоюдного желания таким делиться.
Не слежу, у кого сколько форумов, твинков и соигроков, не веду учет в какой очередности вы отписываете посты - если у нас налажен контакт, совместная игра бодро обсуждается и идет с удобной для обоих скоростью, то я абсолютно хэппи. Не обращаю внимания на флудовую и внеигровую активность, не слежу, как часто вы заходите на форум - если вы реагируете на мои посты и сообщения в личке без регулярных зависаний на дни и недели, то я абсолютно хэппи. В противном случае начинаю грустить и подозревать, что вы исчезните по-английски, а это не то состояние, которое я ищу от хобби.

Ранчо «Белый дуб», 1685 Стоун-Крик-роуд.
Под шелест шин отъезжающего такси Фелисити против воли думает, что видела парочку ужастиков, которые начинались точно также. Проселочной дорогой сквозь мшистую аллею, бесстыдно заползающим прямо под куртку промозглым туманом, пустой патрульной машиной на обочине и призывно открытой калиткой. Словно пастью, жадной до свежего мяса.
И если бы это был фильм, Эйрли бы морщилась и еще полчаса после возмущалась, что героиня его - клишированная дура, и сожрать такую было не просто не жалко, а строго обязательно.

“А сегодня эта дура - я."
Нервный смешок застывает ярко-красным изломом губ. Непрошенное беспокойство вырывается в прохладный воздух облачком пара на успокоительно-длинном выдохе.
“Скрестим пальцы, что меня-таки не сожрут. А если и сожрут, то я им не завидую. Отравятся же.”

Вообще-то Фелисити еще может развернуться. Плюнуть на все, звонком на мобильный вернуть водителя, с которым только что за щедрые чаевые договорилась об обратной дороге в город через пару часов, и продолжить утро в одной из местных кофеен.
Но она лишь убирает за ухо вьющуюся от влажности прядь, удобнее поправляет ремень перекинутой через плечо сумки-почтальонки и бесцеремонно переступает недвусмысленно обозначенную забором границу чужой частной собственности.
И чем дальше она идет, тем больше привычный азарт вытесняет трусливую нервозность.

“Знала бы, что не придется лезть через забор, оделась бы попривлекательнее.”

Пасторальная тишина сельского утра позволяет Эйрли услышать проходящий на повышенных тонах разговор довольно четко. Надтреснутый от возраста голос звучит громко и раздраженно, и все гнет свою линию одностороннего спора, напрочь игнорируя и факт отсутствия ответов - по крайней мере Фел их различить не удается -, и попытки представившегося детективом Найтли вернуть разбушевавшегося Маккоя в реальность.
Потому не желая раньше времени попадаться на глаза ни тому, ни другому, она сходит с дорожки и жмется к ближайшей стене и дальше идет пригнувшись. Так, чтобы предусмотрительно притушенная землисто-зеленого цвета шапкой её рыжая макушка не высовывалась из-за составленных друг на друга на углу сарая ящиков.

Фелисити все ещё может развернуться. Ускользнуть неслышно, будто ее здесь и не было.
И она все ещё этого не делает. Только сжимает в руке висящий на шее на неоново-оранжевом шнурке переведенный на беззвучный смартфон, на котором уже открыто окно видеозаписи.
Осталось лишь нажать “плей”.

Первым делом ее шпионящий сквозь щели между ящиками взгляд упирается в надпись “полиция” на форменной куртке и только потом соскальзывает на смотрящего в пустоту старика. На городскую сплетню последней недели о тронувшемся умом и болтающем с самим собой фермере, ради которого Фелисити и приехала.
Она рассматривает его пристально, отпечатывая в памяти не столько черты лица - их всегда можно освежить по фото, он же не затворник -, сколько его выражение, стремительно меняющееся со взбешенного на просительное. На фигуру, которая столь же мгновенно из воинственно-статной сдувается до устало-сутулой, когда кулак встречается с пустотой.

“Занимательно.”

Не спеша покидать своего укрытия, наблюдая за словно зависшей на паузе предельного напряжения сценой, Фел тезисно припоминает все, что знает о Сэмюэле Маккое. Все, чем с ней успели поделиться болтливые жители Эврика-Спрингс.
75 лет, родился на ранчо, вырос на ранчо и его же получил в наследство от своего отца. Брюзглив по возрасту, дотошен в делах по характеру. Однажды женат - поговаривают, что несчастливо - и давно разведен - поговаривают, что из-за измены, но в том, кто-кому-с кем информация сплетников разнится. Встречается со взрослыми детьми, перебравшимися в Литтл-Рок, по-праздникам и каждый раз сетует, что никто из них не желает стать фермером. Ведет несколько отшельнический, но исключительно мирный образ жизни, упрямо занимаясь хозяйством, пока здоровье позволяет, и довольно щедро платит наемным рабочим.

“И что тогда тут делает полиция?”

А спустя несколько растянувшихся до вечности секунд оказывается, что этим вопросом задаётся не только она.
Сэмюэл Маккой, наконец, замечает стоящего перед ним детектива и лишь досадливо машет рукой.

- Слышу. Не глухой. - его голос звучит устало, от недавнего запала не остаётся и следа, но твердо, - Я вас не вызывал, и все у меня в порядке. Так что, Эд Найтли, катись-ка с моей земли вместе со своими вопросами и своим табельным, которое наглаживаешь, как девицу.

Ещё один взмах руки доходчиво объясняет, что катиться детективу, если он вдруг сомневается, нужно в сторону ворот.
А потом Сэм Маккой снова теряет к нему интерес. Осматривается ищущим взглядом и, вздохнув, качает головой.

- А все из-за тебя, Найтли! Принесли же тебя черти!