Никлас уцепился за край угла пальцами и выглянул в коридор. На полу лежала, казалось бы, незнакомая девушка. Рыжеволосая и небольшого роста. Моргнув Никлас как будто увидел наваждение. Но это не было сном. Сейчас на полу он видел свою сестру. Бегом бросился к ней, чтобы упасть рядом на колени.
-Дженни - прошептал Никлас еле слышно, касаясь перчаткой её лица. Пальцами провел от лба до носа, не веря в то, что видит перед собой. Прошло столько лет, после того как он видел её последний раз. Она подросла, но не сильно изменилась. Все такая же красивая, как и раньше. Её лицо Никлас чётко помнит. Медальон он практически никогда не снимал. На изображение внутри мать и отец, с другой стороны сестра. Именно медальон помог не забыть их лица.
-Ты жива? - поинтересовался Сварм стягивая перчатку и прижимая указательный палец к шее сестры. Биение пульса ощущалось на яремной вене. Жива. Только без сознания. От шока или боли. Никлас уложил автомат около своих колен. Нога младшенькой была сильно повреждена. Открытый перелом выглядел ужасно. Кровь натекла вокруг стопы. В доме и без того казалось все пропиталось тошнотворным запахом. Никлас оттянул балаклаву с лица вниз, а потом плюнул кровяной комок в сторону. Даже вкус железа на языке. Челюсть в порядке, Ник провел языком по зубам, все на месте, не откололся ни один. Губа сильно разбита только. Ник достал аптечку из поясной сумки. Маленькая, но с нужными лекарствами. Никлас знал о них не так много. Неделю он прожил с военными. Они наткнулась на него на дороге, когда он бесцельно брел не знамо куда. Это было всего несколько дней после того как Никлас освободился из лечебницы. Он не знал что делать, куда идти и главное где искать свой дом. Просто переоделся в более подходящую одежду, зайдя в первый же брошенный жителями дом. Военные искали безопасное место и не были против чтобы к ним присоединился кто-то ещё. Именно они научили Никласа оказывать первую помощь, показали как и чем, какие лекарства надо использовать. От этого зависла жизнь Сварма и он научился. Он почему то думал, что это может ему пригодится в будущем. Тем более он немного уже был осведомлён как пользоваться бинтами или пластырями. Никлас с отцом на ферме иногда травмировались по случайности. Приходилось самим лечится. Но травма Дженни выглядела хуже некуда. Ей бы врача, и лучше в больницу, но это было невозможно. Клиники если и были в городе, то в них оставшиеся персонал мало чем мог помочь, разве что отмучится, то есть загрызть окончательно. Мертвых в городе до сих пор полно. Идти в поселение и просить там помощи? Какое и где. Нет, он не знает чего ждать от их. Никлас чуть повернул ногу сестры, чтобы свет из приоткрытой двери падал на неё. Оранжевые сумерки освятили стопу, скользнув по броне мужчины. Он повернул голову, поглядев на улицу. На чёрном щитке шлема заиграл последние блики. Время конечно поджимает, но надо обработать рану и вправить кость. Протяжно выдохнул Никлас снял перчатки. С помощью ножа порезал ткань одежды. В аптечке был маленький флакончик со спиртовым раствором. Усевшись рядом с Дженни мужчина полил себе на ладони из него жидкость и растер их между собой. Так, малая, сейчас ужалит комарик. По очереди Никлас вонзил в её бедро углу, сначала один укол, потом второй. Кровь на ране обтер салфетками. Никлас постарался не думать слишком долго это будет мешать. Он взялся обеими руками за ногу девушки и в одно точное движение правил кость. Возможно повезёт и все будет нормально, а может и нет, он сделал только хуже, но другого выбора просто нет. Доктор из него так себе, конечно, и обратиться некому. Никлас открыл одноразовый набор для зашивания, состоящий из одноразовой. иголки, саморассасывающиеся нитки и пинцета. Зашьет, как сможет. Важно стянуть края. Наклонившись Никлас принялся ковыряться иглой в ране. Шил быстро. Все пальцы у него было в крови. Несколько салфеток уже валялись алыми комками рядом. Хорошо не придётся слышать чужие крики о боли, сердце бы просто не вынесло. Работало и обезболивающее. Закончив зашивать Никлас вынул из аптечки баллончик, размером с большой палец руки и принялся поливать его содержимым рану. Прозрачная жидкость пенилась, а затем начала образовывать нечто подобие плёнки, застывая на поверхности. Следом ещё один. На этот раз жидкость была изумрудного цвета. Никласу пришлось встряхнуть баллончик несколько раз. Это позволило ему перекрыть не только саму рану, но и кожу рядом с ней. Наступила очередь пластыря, потом и бинта. Никлас очень хорошо зафиксировал его. Надо найти нечто наподобие лубка, иначе одно движение и швы разойдутся, все старания будут на смарку. Второй аптечки у него с собой нет. Попутно вытирая спиртовой салфеткой пальцы Никлас начал ходить по дому, думая что можно приспособить в качестве альтернативы гипса. При каждом движении болело бедро, грудь и челюсть. В эти места прилётело особенно сильно. Но Ника меньше всего заботило собственное состояние, он сейчас переживал за сестру. С собой потом разбееться, отлежаться сможет. Ему не впервой. Подходями досками показались ножки столешницы. Ударом ноги, Никлас опрокинул её и начал ломать, выбивая нужные деревяшки. Крутил их, вытягивая на себя. Он не знал сколько нужно, потому остановился на трех штуках. Зафиксирует получше. Никласу потребовалось время чтобы он смог обложить ногу Дженни деревяшками, потом туго обмотал их веревками, закрепив в одном положении. Голова все же кружилась. Досталось все же не слабо. Никлас распечатал последний укол, оставшиеся в аптеке. Противошоковый. Вколол себе, прямо сквозь одежду, в бедро. Иначе он просто не донесет Дженни. Пустая упаковка из под аптечки была брошена на пол. Самое трудное кажется миновало. Кто бы знал насколько жалко было Сварму покидать дом не обыскав его. Оружие, еда, патроны, может даже выпивка и сигереты. Он завтра сюда ещё придёт и соберёт все, если никто не наведается раньше. Автомат Никлас забросил за спину. Достал пистолет. Наклонившись поднял Дженни на руки. Лёгкая, но ужасно неудобно тащить её, держа в руках оружие. Колени сестры лежали поверх локтя Ника, дуло пистолета он выставил вперёд. Уже достаточно стемнело. Вдали, где то на улице протяжно завыли. От этого звука пробрало до холодных мурашек. В ответ тихое обеспокоенно ржание коня. Не боюсь я зла. Никлас медленно вышел наружу, проводя пистолетом из стороны в сторону, удерживая второй рукой сестру в районе спины. На горизонте еле видная полоска света. Ветер только воет. Прислушавшись к посторонним звукам Никлас, не заметив ничего подозрительного пошёл к коню. Он водил ушами, фыркая то и дело. Точно что-то слышит, то что недоступно человеческом уху. И это Никласа настораживало. Он не знал как положить сестру. Поперёк слишком опасно. Нога будет биться. Можно привязать к себе. Но она будет мотаться как гавно в проруби. Пусть уж так. Никлас с трудом забрался на лошадь, затащив Дженни за собой следом. Как будто таскает куклу. Никлас постарался об этом не думать, в его голову лезли дурные мысли о том, что Дженни могла уже умереть. Пистолет Ник спрятал в кобуру на ноге и перетянул пояс сестры, пристегнув к своему, посадив её спереди. Больше никак. Обе ноги её Ник оставил сбоку, развернув боком. Сейчас важно оказаться в церкви, как можно скорее. Ночью не стоит находится снаружи. Пришпорив коня Ник поехал вперёд. Двигаться быстро нельзя, но и шагом тоже может быть опасно. Жутко неудобно держать поводья, автомат и сестру одновременно. Из кустов вдруг вылезла отвратительная морда без глаз и волос. Мгрэээ - раздалось сбоку, лошадь успела отбежать в сторону. Мгл-мгл-мгл-рэ Прозвучало снова и на этот раз подобных звуков было много. Жуткие твари, некогда бывшие людьми, начали показываться с двух сторон дороги. Завыли. Штабелями они там что ли лежали? Гнилые, в остатках одежды, некоторые без частей тела, начали выходить из кустов и высокой травы. Никлас припустил коня, крикнув “яйай”. Длань рванул вперёд, подняв пыль копытами. Мёртвые вскоре остались позади. Взвизгнул кто-то. На собаку или оленя может накинулись всей кучей, кто знает. Сварм поднялся по дороге и выехал на трассу. Асфальт местами потрескался, из щелей выглядывала трава. Электричество давно перестало работать. До церкви Никлас добрался быстро и без происшествий. Ему пришлось только один раз слезть с лошади, на подъёмнике, чтобы распределить вес. Он может не выдержать такой нагрузки. Дженни брат уложил аккуратно на седло, перемотав дополнительно верёвками немного. Как только конструкция оказалась наверху Сварм повёл коня к часовне. Открыл дверцу ключом и заведя лошадь с ношей закрыл вновь, на засов. Все. Можно и выдохнуть спокойно. Дженни Никлас уложил на единственную, целую скамейку у окна и присел рядом, загремев снаряжением, сжав между колен автомат, поставив его дулом вверх.
- Добро пожаловать в мой дом, сестра. - произнёс на одном дыхании Никлас стаскивая шлем с головы

[indent] В конце марта он наконец решается вновь переступить порог церкви.
[indent] На нём старый, затёртый до неузнаваемости свитер, который Ноа таскает с бог знает каких времён и всё никак не выбросит – потому что привык не выбрасывать никакую одежду до тех пор, пока не расходится по швам прямо у тебя в руках. Он просит Моргана не идти с ним внутрь и дать побыть одному. Чувствует, что эта встреча, даже в таком виде, должна происходить тет-а-тет.
[indent] Только он и это старое, ветхое здание, ставшее ему приютом на последние пять долгих лет.
[indent] Он любит старые дома. Из камня, из кирпича – всё то, что не напоминало своим видом деревянный барак, покрытый щелями меж досок, как сито. Он помнит, как первый раз зашёл сюда, как прошёл по центральному нефу до апсиды с алтарём, как коснулся пальцами каждой трещины в стене, как затем взял тряпку и протёр каждую скамью. Пройдёт время, и он будет знать об этом храме абсолютно всё, начиная от даты постройки и заканчивая тем, какие материалы использовались при строительстве, кто изготавливал витражи и какие цветы здесь когда-то пытались высаживать – после морозов практически ничего не уцелело, но Ноа постарался спасти всё, что смог.
[indent] Есть, впрочем, большая разница между тем, что было тогда – и что сейчас.
[indent] Епархия готова была дать ему отпуск, чтобы он поправил своё здоровье; отец Иеремия сказал связаться с монсиньором, чтобы он отправил контакты психолога – Ноа покивал, принял к сведению и никому не позвонил. Что бы ему не сказали, как не попытались утешить – ничто не сотрёт клейма, которое он носит на себе полжизни. Он скрывает его очень тщательно, никому не рассказывает, никому не показывает, ни с кем не делится, но не может избавиться от ощущения, что все и так знают – что люди чувствуют это кожей и своим нутром, как только приближаются к нему.
[indent] Сверх этого клейма лёг факт ареста, подозрения в убийстве, нескольких суток в изоляторе, допрос и неделя в доме мистера Долтона, пока он пытался прийти в себя. Он не был виновен; мистер Долтон ещё неоднократно попросит у него прощения за случившееся – и Ноа простит его, конечно же простит; он способен простить кого угодно, но не самого себя. Что-то в нём сломалось. Сквозь трещину внутрь проникала злость – такая неожиданно яркая и сильная, какой он не испытывал никогда прежде. Под её влиянием он до сорванного голоса накричал на Долтона, наговорил гадостей и выдрал с головы клок волос – сегодня перед выходом обнаружил в том месте небольшую, но всё-таки проплешину, и кое-как попытался скрыть её, взъерошив волосы.
[indent] В ушах до сих пор стоит собственный крик – «я пошёл в семинарию из-за того, что мне больше некуда было пойти». И он до сих пор не уверен, сколько в нём правды, а сколько – просто желания досадить Долтону. Стать в его глазах настолько мерзким и отвратительным, насколько это возможно, чтобы он вышвырнул его к чёртовой матери из своего дома и больше никогда не пускал на порог. Как одержимый, всё ищет и ищет способ, чтобы добиться желаемого – и ничего не выходит.
[indent] Он невольно втягивает голову в плечи, когда оказывается внутри, словно боясь грома с ясного неба, но слышит только шорох своих шагов. Пение птиц снаружи. Видит яркий свет, проникающий сквозь витраж и ложащийся на пол переливчатыми пятнами – в этот момент до него доходит, что где-то там успела прийти весна. «Надо заниматься рассадой».
[indent] Снимать укрывной материал, расчищать дорожки от прошлогодней листвы, обрезать плодовые деревья – яблони, груши. Начинать сажать горох, редис, морковь, пока ещё холодно; черёд овощей и цветов придёт как раз в апреле.
[indent] Он занимает скамью в самом дальнем ряду и несколько минут просто смотрит в пространство. В голове буря, а в самом её центре – звенящая пустота.
[indent] Солнце светит прямо ему в лицо; согретый тёплым светом, Ноа разомлел, закрыл глаза и позволил себе расслабиться – слегка распрямить руки и ноги, вытянуть их чуть вперёд, чувствуя, как тихо ноет каждая косточка. Солнечное тепло разогревало его тело, долгие дни зажатое, будто в тисках. Когда он разгибает покрытые мелкими круглыми вмятинами колени, они отзываются короткой вспышкой боли – но эта боль ничто в сравнении с той, какую Ноа испытывает каждый раз, когда встаёт на них.
[indent] Встаёт ли он на колени каждую евхаристию? Конечно.
[indent] Хочется ли ему каждый раз заорать во всё горло от боли? О, ещё как.
[indent] Его тело болит даже сейчас, каждую секунду, каждое мгновение, пока он живёт, но впервые за долгое время он ощущает боль не как муку, а что-то живительное. Солнце грело его, и под его теплом кости и мышцы вспоминали, как они должны работать. И дыхание стало медленным и ровным.
[indent] Звук шагов мгновенно, будто по щелчку возвращает его в прежнее состояние – голова вжата в плечи, спина слегка согнута, руки и ноги прижаты максимально близко к телу, рукава свитера натянуты до кончиков пальцев. Взгляд бегает по сторонам – пытается отыскать источник звука. Ноа слегка расслабляется, когда видит знакомую фигуру – но в прежнее положение, с вытянутыми ногами, уже не возвращается.
[indent] – Отец Джуд, – выдыхает он вместо приветствия и едва заметно кивает, – извините, не хотел вам мешать.
[indent] «Я сейчас уйду».

[indent] В конце марта он наконец решается вновь переступить порог церкви.
[indent] На нём старый, затёртый до неузнаваемости свитер, который Ноа таскает с бог знает каких времён и всё никак не выбросит – потому что привык не выбрасывать никакую одежду до тех пор, пока не расходится по швам прямо у тебя в руках. Он просит Моргана не идти с ним внутрь и дать побыть одному. Чувствует, что эта встреча, даже в таком виде, должна происходить тет-а-тет.
[indent] Только он и это старое, ветхое здание, ставшее ему приютом на последние пять долгих лет.
[indent] Он любит старые дома. Из камня, из кирпича – всё то, что не напоминало своим видом деревянный барак, покрытый щелями меж досок, как сито. Он помнит, как первый раз зашёл сюда, как прошёл по центральному нефу до апсиды с алтарём, как коснулся пальцами каждой трещины в стене, как затем взял тряпку и протёр каждую скамью. Пройдёт время, и он будет знать об этом храме абсолютно всё, начиная от даты постройки и заканчивая тем, какие материалы использовались при строительстве, кто изготавливал витражи и какие цветы здесь когда-то пытались высаживать – после морозов практически ничего не уцелело, но Ноа постарался спасти всё, что смог.
[indent] Есть, впрочем, большая разница между тем, что было тогда – и что сейчас.
[indent] Епархия готова была дать ему отпуск, чтобы он поправил своё здоровье; отец Иеремия сказал связаться с монсиньором, чтобы он отправил контакты психолога – Ноа покивал, принял к сведению и никому не позвонил. Что бы ему не сказали, как не попытались утешить – ничто не сотрёт клейма, которое он носит на себе полжизни. Он скрывает его очень тщательно, никому не рассказывает, никому не показывает, ни с кем не делится, но не может избавиться от ощущения, что все и так знают – что люди чувствуют это кожей и своим нутром, как только приближаются к нему.
[indent] Сверх этого клейма лёг факт ареста, подозрения в убийстве, нескольких суток в изоляторе, допрос и неделя в доме мистера Долтона, пока он пытался прийти в себя. Он не был виновен; мистер Долтон ещё неоднократно попросит у него прощения за случившееся – и Ноа простит его, конечно же простит; он способен простить кого угодно, но не самого себя. Что-то в нём сломалось. Сквозь трещину внутрь проникала злость – такая неожиданно яркая и сильная, какой он не испытывал никогда прежде. Под её влиянием он до сорванного голоса накричал на Долтона, наговорил гадостей и выдрал с головы клок волос – сегодня перед выходом обнаружил в том месте небольшую, но всё-таки проплешину, и кое-как попытался скрыть её, взъерошив волосы.
[indent] В ушах до сих пор стоит собственный крик – «я пошёл в семинарию из-за того, что мне больше некуда было пойти». И он до сих пор не уверен, сколько в нём правды, а сколько – просто желания досадить Долтону. Стать в его глазах настолько мерзким и отвратительным, насколько это возможно, чтобы он вышвырнул его к чёртовой матери из своего дома и больше никогда не пускал на порог. Как одержимый, всё ищет и ищет способ, чтобы добиться желаемого – и ничего не выходит.
[indent] Он невольно втягивает голову в плечи, когда оказывается внутри, словно боясь грома с ясного неба, но слышит только шорох своих шагов. Пение птиц снаружи. Видит яркий свет, проникающий сквозь витраж и ложащийся на пол переливчатыми пятнами – в этот момент до него доходит, что где-то там успела прийти весна. «Надо заниматься рассадой».
[indent] Снимать укрывной материал, расчищать дорожки от прошлогодней листвы, обрезать плодовые деревья – яблони, груши. Начинать сажать горох, редис, морковь, пока ещё холодно; черёд овощей и цветов придёт как раз в апреле.
[indent] Он занимает скамью в самом дальнем ряду и несколько минут просто смотрит в пространство. В голове буря, а в самом её центре – звенящая пустота.
[indent] Солнце светит прямо ему в лицо; согретый тёплым светом, Ноа разомлел, закрыл глаза и позволил себе расслабиться – слегка распрямить руки и ноги, вытянуть их чуть вперёд, чувствуя, как тихо ноет каждая косточка. Солнечное тепло разогревало его тело, долгие дни зажатое, будто в тисках. Когда он разгибает покрытые мелкими круглыми вмятинами колени, они отзываются короткой вспышкой боли – но эта боль ничто в сравнении с той, какую Ноа испытывает каждый раз, когда встаёт на них.
[indent] Встаёт ли он на колени каждую евхаристию? Конечно.
[indent] Хочется ли ему каждый раз заорать во всё горло от боли? О, ещё как.
[indent] Его тело болит даже сейчас, каждую секунду, каждое мгновение, пока он живёт, но впервые за долгое время он ощущает боль не как муку, а что-то живительное. Солнце грело его, и под его теплом кости и мышцы вспоминали, как они должны работать. И дыхание стало медленным и ровным.
[indent] Звук шагов мгновенно, будто по щелчку возвращает его в прежнее состояние – голова вжата в плечи, спина слегка согнута, руки и ноги прижаты максимально близко к телу, рукава свитера натянуты до кончиков пальцев. Взгляд бегает по сторонам – пытается отыскать источник звука. Ноа слегка расслабляется, когда видит знакомую фигуру – но в прежнее положение, с вытянутыми ногами, уже не возвращается.
[indent] – Отец Джуд, – выдыхает он вместо приветствия и едва заметно кивает, – извините, не хотел вам мешать.
[indent] «Я сейчас уйду».