Взглядом, которым Мадару одарил Изуна, вернувшийся из тренировочного додзе, можно было резать металл. Казалось, что один взмах ресниц, и глубокую черноту раскосых глаз затопит красным, разделив зрачок на томоэ, но уже в следующую секунду Изуна насмешливо фыркнул и стянул ленту с волос, рассыпав их по спине. Выглядел он довольным и умиротворенным, даже новость о предстоящей миссии Мадары его не сильно расстроила, хоть она и означала для него минимум неделю плотной работы с Тобирамой.
— Занимался с детьми, — Изуна кивнул, подтверждая догадки брата. — Тебе бы тоже не помешало.
— Они меня боятся, — отрицательно покачав головой, Мадара цокнул языком и провел им по кромке верхних зубов.
— Тебя все боятся, — глубокомысленно изрек Изуна и направился в сад, уводя Мадару за собой.
Тот никогда не спрашивал, что брат забыл в его доме, потому что бывали дни, когда он появлялся на пороге, почти не разговаривая, расстилал гостевой футон в метре от хозяйского и оставался ночевать.
— У тебя царапина на левом содэ. Я вчера смазал, — Изуна сорвал яблоко с низкой ветки и надкусил, обтерев его рукавом хаори. — Отнести кузнецу, как вернешься, иначе трещина пойдет.
Он похрустел яблоком, задумчиво разглядывая вышедшего за ним Мадару. Тот только кивнул: они слишком давно перестали благодарить друг друга за заботу.
— Говорят, в квартале Сенджу появился отличный кузнец, — в хитром прищуре Изуны заплясали екаи, и Мадара мгновенно вскинулся:
— Я даже не подумаю туда...
Изуна перебил его громким заливистым смехом и небрежно махнул рукой, тенью скользнув глубже в сад.
Утром он проснулся и почти церемониально помог Мадаре надеть доспехи, хотя в этом давно не было практической необходимости: облегченный о-ерой можно — и быстрее — надеть самому.
«Я ждал тебя, Мадара».
Мадара был вынужден сделать глубокий вдох и такой же размеренный выдох, глядя строго перед собой и ни в коем случае — на Хашираму, потому что иначе он имел все шансы озвучить, что лучше бы позволил тому вспороть себе кишки.
Конечно, нет. Конечно, не лучше: если бы в тот день Хаширама умер, солнце бы рухнуло с неба, и даже если мир продолжил бы существовать, Мадара навсегда утонул бы в собственной тьме.
Если Хашираме и суждено умереть в бою, то от руки Мадары, а не его собственной.
— Я видел карту, — низко гаркнул Учиха, комментируя оценку Сенджу о длительности пути, и ворчливо добавил: — Мне уже не нравится.
Храм он может собрать, ну вы только взгляните на этого гения. Мадара лучше высыпался на голой земле, когда вокруг рыщут враги, подложив под голову локоть, чем в собственном доме на футоне, а Хаширама ради него готов был по щелчку пальцев возвести целый храм.
Комментарий о том, что это не его тут кличут богом, Мадара проглотил, почувствовав, как слова застревают поперек глотки, и позволил себе искоса глянуть на Хашираму, ловко прыгающего с ветки на ветку. В груди под ребрами заклокотал огонь, но не от злости, как это обычно бывало, а от бессилия: у Мадары никогда не было подходящих техник для того, настолько обезоруживающе, невыносимо и мучительно красив был Сенджу. Солнце, подсматривавшее за ними сквозь густую листву, пыталось поймать его ладную высокую фигуру своими лучами, оставляя отблески на броне и подсвечивая золотом темные, каштановые волосы. Мадара даже не сразу понял, скользнув взглядом от теплых карих глаз до искусанных губ, что уставился на Хашираму сложившимися в Шаринган томоэ, будто пытался залезть к нему под кожу и запомнить все, что он там увидит.
Он сморгнул наваждение, возвращая глазам черноту, и раздраженно повел плечом, потому что окружающее пространство тут же утратило свойственную Шарингану четкость. Мягкая аура чужой чакры, тягучая, как гречишный мед, обволакивающая, тоже исчезла из виду, оставив за собой только едва различимое горькое послевкусие на языке.
Мадара не позволил себе задуматься, оставляют ли такое же послевкусие губы Хаширамы.
Он начал медленно сходить с ума, пока тот болтал, — Мадара позволил себе не вслушиваться, — но стало еще хуже, когда это радостное канареечное щебетанье вдруг смолкло. Хаширама странно молчал до самого привала, думая о чем-то своем, и Мадара, который молился о тишине с момента, как они двинулись в путь, теперь проклинал ее, закусывая изнутри щеки от злости.
И так всегда, когда дело касалось Сенджу: стоило тому дать Мадаре то, что ему нужно, как оно сразу оказывалось вовсе не тем.
Мадара подозревал, что то самое он должен взять своей рукой, но опять же, ничего, кроме смерти Сенджу ему в голову не приходило, поэтому он безустанно ловил дым руками. И делал это, ненароком держась подальше от Хаширамы.
— Остановимся здесь, — решил он буквально через час после заката, когда еще даже не стемнело, потому что устал сколько не от пути, столько от странно притихшего Хаширамы.
Ковырнув землю носком ботинка, Мадара неопределенно хмыкнул. Видят духи, он не хотел этого говорить:
— Ты обещал мне храм, — и глянул на Хашираму с несвойственной для себя пытливостью, будто они вдруг снова стали детьми по разные берега и пытались взять друг друга на слабо.
