Дневник.

[indent] ...Я сидела в кресле, кажется, целую вечность. В гостиной было тихо, только часы стучали где-то в прихожей, отсчитывая секунды до того, как он уйдет. Муж поднялся наверх — сделать важный звонок, как сказал он. Звонок ей, я знаю. Это больше не колет, это просто тупая, привычная боль. Но сегодня... сегодня была не боль.
[indent] Сегодня пришел Кай.
[indent] Он просто зашел на минуту, забрать какие-то бумаги. Сказал пару фраз мужу, кивнул мне. Все как всегда. Но когда муж вышел, он посмотрел на меня... Боже! Это длилось секунду. Может, две. Но время споткнулось, упало и разбилось вдребезги. Его глаза... В них было не просто "привет, как дела". Там был голод. Темный, опасный голод, от которого у меня пересохло в горле. Он смотрел так, будто видел меня насквозь. Будто знал, как пахнут мои волосы, какая у меня кожа на вкус. Будто уже представил, как я буду задыхаться под ним.
[indent] Я не могла дышать.
[indent] Пальцы вцепились в подлокотник кресла, чтобы не выдать дрожь. Я смотрела в ответ, и впервые в жизни мне было все равно, что он увидит в моих глазах. Пусть увидит. Пусть знает, что он — единственное живое, что случилось со мной за последние пять лет. Он не улыбнулся. Просто слегка прищурился, и этот его взгляд скользнул по моим губам, по шее, ниже... и обжег. Как открытым пламенем.
[indent] А потом муж вернулся. Кай кивнул и вышел. Хлопнула дверь. И тишина...
[indent] Я сижу здесь уже час. Сжимаю эту ручку. В голове — белый шум. Внизу живота — тяжесть и жар.
[indent] Я знаю, что это пропасть. Но сейчас мне хочется только одного — чтобы он снова посмотрел на меня так. Хотя бы украдкой. Хотя бы во сне. Потому что этот взгляд был красноречивее любого признания. В нем было обещание. Грех. И абсолютная, неминуемая гибель.
[indent] Я пропала....

Если говорить честно, то Пэтси довольно редко испытывала чувства сожаления, жалости, желание помочь, да она старалась заниматься благотворительностью, иногда ездила на обеды для бомжей, но она не чувствовала к ним ничего. Эмоции у нее в сердце возникали только к детям, в этом случае она была искренней, искренне предлагала им помощь, искренне любила ездить в детские дома с подарками, любила дарить им улыбку. А все от того, что считала их жизнь вынужденной, а для тех, что старше, в основе они сами выбирали свой путь.
Вот Куилл, Пэтс правда прониклась к нему, да их общение началось с момента, когда они используют друг друга, он бесит ее отца, а она платит за это. Но сейчас все несколько иначе, он ее друг, и пусть она никогда не говорит об этом, но ей нравится их общение, помимо той картинки, которую он помогает ей рисовать. Однако она никогда не испытывала к нему жалости.
Но вот девочка Венди, с которой Пэтси познакомилась на очередной встрече с парнем, почему-то вызывает у нее эмоции. Она кажется такой милой и невинной, а эта сраная вселенная просто ставит ее раком каждый раз, когда та пытается жить. Такая была ассоциация у Пэтс. Она хотела помочь, хотела быть рядом, хотела показать, что есть не только плохое, что хорошее тоже бывает, что не все люди злые и не все используют друг друга ради выгоды.
Последние пару встреч у Пэтси сложилось отчетливое впечатление, что Венди ее избегает, она не отвечала на вопросы и старалась не оставаться один на один, это было странно, как минимум, потому что раньше она всегда была открыта к общению.
Вот это дерьмовое чувство недосказанности не выходило из головы, никогда, да так можно свихнуться, если постоянно думать об одном и том же, но увы, поступить иначе Пэтс просто не могла. Девушка уже давно заметила этот убогий телефон в руках Венди, который вот-вот перестанет включаться, и почти сразу купила ей новый, не супернавороченный и дорогой, но новый. Вот только не решалась отдать, не знала, как это преподнести, не хотела вызвать в голове девочки чувство обиды, убогости…
Этим утром Пэтси встала с мыслью, что тянуть больше некогда, ей стоит выяснить, почему Вэнди так отстранилась от нее, а телефон будет поводом приехать. Она знала место и время, туда стоит одеться поскромнее, в таких забегаловках водятся сомнительные личности, так что стоит не отсвечивать лишний раз, живее будешь.
Она выбрала вечернее время, в этот раз улизнуть от охраны отца не удалось, она наблюдала в зеркала заднего вида, как те пасли ее до самого кафе на окраине города. Они продолжали стоять в стороне и после того, как Пэтс вошла в помещение. Довольно пусто, посетителей уже не было, так что колокольчик над входной дверью звенел довольно звонко. В зале одна единственная Венди, бегает как пчелка между столов и убирает тот срач, что навели видимо довольно буйные посетители. И как она не боится тут работать? Хотя вероятно боится, просто выбора другого у нее, очевидно, нет.
- Привет, - коротко бросает Пэтси. Она внимательно смотрит, замечает, что Вей старается даже не смотреть.
Эта неловкая пауза просто сжирает изнутри. В какой-то момент хочется положить на стол телефон и свалить. И с чего вообще она должна стремиться поговорить, выяснить причину обиды, или что это вообще? Но тут же она ловит себя на мысли, что почему-то не может уйти. И что это такое? Слабость? Вот она ее слабость? Желание помочь – это и есть слабость?
- Может быть посмотришь на меня? – настроившись и уверенно. – Ну как минимум, потому что это прилично? – она ловит этот короткий взгляд, замечает эту неловкость, желание сбежать и спрятаться, и вот этот момент понимания, что не может этого себе позволить, ведь они здесь только вдвоем и бежать просто некуда.
- Вей, давай поговорим? – Пэтси робко улыбается, уголки ее губ дергаются, но занимают эту натянутую позицию. – Что происходит? Почему ты избегаешь меня? – Она опускается на стул за ближайшим столом. Принцесса в роде нее должна брезговать, но Пэтс не принцесса, далеко нет. Она скорее дьявол в юбке, папенька точно согласился бы с этим определением. Но логичнее сказать, что она точно знает чего хочет, хочет не зависеть от правил, от общества. Не хочет общаться с подходящими по статусу людьми.
Она часто видит всю эту гниль, рожденную стереотипами высшего общества в головах таких же, как она, детей, рожденных с золотой ложкой во рту. Они рассуждают примитивно, такие как Куилл, Венди, Дин для них и людьми не считались, чисто общественный мусор, как данность этого мира, просто и такие должны существовать. А Пэтси за равенство существования, считала, что все имеют право на жизнь, все имеют право на шанс жить иначе. Все люди, и не каждый из них имеет возможность ходить на званные вечера в платьях за тысячи долларов.
- Имей ввиду, я не уйду пока мы не поговорим, так что можешь начинать переставать молчать, - да звучало как угроза, но как-то же нужно было сдвинуть все это с мертвой точки. - И да, можешь не пытаться сказать, что я сама себе это придумала, что мне показалось и прочую подобную дичь, окей? На такое я не поведусь.

есть эдакая негласная разметка. раз-раз, сколько раз кто из вас оказывался в приемке-задержании. сколько раз добрый дядя-полицейский записывал твое имя на листке бумаги. салим выводит на них кистью искусные узоры, кто-то в полицейском участке выводит ручкой размашистым почерком: кто-кто кто-то абидэ. у них, должно быть, уже есть общая семейная папка: на них с сестрой в первую очередь.

добрая часть приводов салима — за сестру, чтобы уровнять счета: если привлекать слишком много внимания к имени, то не будет магии фамилии, не будет тех закатанных глаз к потолку: опять абидэ, опять вы — будет конкретное имя; конкретного имени достаточно одного: самира, который будет смотреть усталыми глазами и забирать их, как детей с продленки.

сегодня салим крадет собаку, смотрит честными глазами, остается на продленке. салим не удерживается на работе, не понимает необходимости той, когда взамен у него на пальцах отпечатывается краска, а на холсте разворачивается жизнь. но салим задерживается в знакомых стенах, чуть более далеких, чем стены мастерской, чуть более близких, чем нулевое-отсутствующее знакомство.

чувствовать себя дома — еще не начинаешь, но и для просто гостя, уже слишком тесный контакт. завидная регулярность. все знакомые лица сегодня на одно знакомое лицо дольше // тебя я увидеть так здесь не ждал.

ты забыл упомянуть один незначительный. момент.

первым камеру-этаж заполняет ругательство — тихое, протяжное, салиму не требуется много, он узнает голос. картинка складывается уже, но затем добирает детали. салим не встает на ноги, но тянется на скамейке запасных и вот теперь уже не мешает, что холден стоит против света, не мешает, что стоит холден. салим просто смотрит, у него взгляд темный в таком свете, жгучий, это топ-топ понимание. это топ-топ не та компания, которая сядет на скамейку рядом, поделится историей задержания.

салим откидывает голову, стенка холодит затылок сквозь волосы: ощущения, у холдена на растянутое мгновение взгляд тех собак, которых подбирает амина. за которых собирает награды ^{( в полицейском участке )} салим. холден жмется ближе, близко, на контрасте: к решетке, вперед. салим, затылком о стену, назад.

потом вход идут маски — что из этого было маской. // скажешь мне?

— привет, — салим говорит что-то насыщенней ругательства первым.

обычно начинают представители власти. обычно. у них, кажется, нестандартная ситуация. нестандартная из того разлива ситуаций, когда представитель власти — ты, да? — поставляет им траву поразительно везло на отсутствие облав.

значит вот кем работаешь ты.

салим не знает. не ответа на вопрос, на что-то подобное, более очевидное. салим не знает, как на это реагировать. как на это реагирует. знает, к примеру, амину; как бы это было — обычно салим бы в похожей ситуации вдохнул ее реакцию, повторил бы. да-нет. у них ведь немного сложнее сейчас, да? с холденом. тот тянет на лицу маску: близкую к его — салиму охарактеризовать сложно, знакомое беспорядочное; выебистое — не истеричное, защитное. салим хорошо знает полутона, считывает оттенки. особенно у своих. холден ведь. свойї ^{// что с тобой делать теперь?}

— как кот обустроился?

ты ведь не выставил его на улицуї
// салим не думает, что мог, на самом деле. не знает, впрочем, и сколько всего нужно теперь ставить под сомнение ^{нужно ли?}

слова сыпятся, гулкие — отражаются от грязного пола, стен, решетки холодной стали. та между ними. просто случайная тема, чтобы не сидеть в ( ^{черно-белой.} темноте ) тишине. они ведь иначе будут. какое-то время; сколько? сколько еще между ними? раньше казалось вообще ничего. какие-то мелочи, дюймы, расстояние множенное на ноль, деленное травой, под кожу проскальзывающее куда-то ближе.

какое-то свое, набравшееся с тех моментов, когда салим тянет его за собой в мастерскую, толкает мягко на койку, пока сам рисует: сиди, оставайся здесь, тебе нужно. тебя выслушают, если надо; с тобой помолчат, когда не надо. тебе ведь нужен кто-то живой. тебе надо выебываться на кого-то кто ( что? )

полагается что-то говорить, когда тебе врут в лицо не один месяц?
врут ли? ты ведь не спрашивал. он не говорил. где проходит ложь, где она отсутствует, когда тема поднимается обобщенно // не опускается // не трогает. ты ведь думал? ^{глупый вопрос, когда первое, что звучит, это протянутое: (бл-я-ть)}

салим смотрит на него — препарирует.

скажешь что?
будешь объясняться? ^{// или мы того не стоим?}

( что ты на самом деле обо всем этом думаешь )

Пример поста[/b]"
- Ну, чё, Кобра, давай, вперёд на мины!
- Типун тебе на язык, дурак!
- Базар фильтруй!  Смотри, с кем базаришь!
- Может, вы оба заткнётесь и начнёте что-нибудь делать?  Время не резиновое!
Подозрительная троица стояла у дверей ювелирного магазина так, чтобы не попасть в свет фонаря.  Света внутри не было, так что через прозрачные витрины ничего нельзя было рассмотреть.  Двое мужчин и девушка, одетая на мужской манер, так что её вполне можно было принять за пацана, нервничали, топчась на одном месте.  Девушку вытолкнули вперёд.  Она, казалось, была напряжена больше остальных и всё время переговаривалась с коренастым круглолицым мужчиной кавказской наружности, (но говорил он, почему-то, без акцента).  В темноте нельзя было разглядеть его глаз, но Ритка была уверена, что они сверкали подобно острым кинжалам.  Второй, высокий, по кличке Рябой (видимо из-за следов перенесённой в детстве оспы на лце), нервно курил, изредка передёргивая плечами и подгоняя подельников.
    - Я ж не умею с этими штуками работать, -  озадаченно проговорила Ритка, кивая на наружную сигнализацию.
- А Шакал говорил профессионалка, -  недовольно скривился кавказец.
- Так я по замкам, а не по этой вашей электронике современной!
- Ладно, отойдите на хер! -  Рябой пролез к двери и начал аккуратно манипулировать с какими-то проводками и кнопками.  Через минуту стеклянные двери послушно разъехались в стороны.
Как баба ножки раздвигает, -  совершенно ни к месту подумал кавказец, потом повернулся к Рябому:
- А чё, ты раньше молчал, что умеешь отключать сигналку?
- Так вы не спрашивали, -  растерялся Рябой.
- Тьфу, идиот! -  сплюнул кавказец, отвесив напарнику хлёсткий подзатыльник.
    Придурки оба! -  зло подумала Климова, входя в магазин вместе с кавказцем (его звали Ренат), Рябой лостался у двери «на шухере», -  Скорее бы это закончилось!  Обычная и всегда захватывающая, дарящая адреналин, «работа», сейчас казалась Кобре настоящей пыткой.  И, не только потому, что магазины, в отличии от квартирных и карманных краж, не её специализация: её заставили пойти на «дело»!  Пообещали, правда, немалую долю, но это просто «кусочек сыра», лежащий так, что, если мышка всё сделает по уму, мышеловка не захлопнется.  А отказаться от «сыра» было нельзя, потому что он был из Питера, а мышеловка, если что, захлопнется здесь, в Москве.  Питерский вор «в законе» по кличке Шакал, когда-то порекомендовал Ритку Вадиму Мельникову по кличке Мельник, чтобы тот взял её в свою банду, однако, сделал он это не по своей воле:  Рита когда-то спасла малолетнюю пассию Костыля от хулиганов и он попросил за неё.  А пять дней назад при каких-то загадочных обстоятельствах, Костыль покинул сей бренный мир, так что заступников в Питере у Климовой не осталось -  одни враги.  Вот и сказали ей эти враги:  «сделаешь дело, получишь цацками, а нет -  в расход пустим за давние грешки».  Ну, могла она отказаться?
    - Под камеры не попадайся, -  коротко сказал Ренат, петляя по магазину так, чтобы непопасть на видное место.  Ему нравилось командовать и он благодарил судьбу за то, что именно ему выпал воровской фарт руководить всей «операцией», названия которой он так и не придумал.
- Слушай!  Заездил ты меня уже! -  вышла из себя Ритка, - Не дурнее паровоза!
На этот раз, Ренат не стал ввязываться в спор:  для этого не было ни времени не желания.  Дальше работа пошла более менее слаженно:  он. Аккуратно вынимал стёкла витрин, а Кобра аккуратно клала в большую спортивную сумку пластины с украшениями.  И, всё бы ничего, да только где-то вдалеке послышался вой полицейской сирены, в магазин влетел рябой:
- Шухер!  Понты, э-э-э, то есть, менты!
- Твою же ж мать!
Климова кинула на пол сумку и рванулась к двери.  Выругавшись на чеченском, Ренат побежал туда же.
- Чё за херня?  Откуда менты?!
- Патруль!  Мимо проезжали, остановились.  Один вышел, попросил закурить.  Видать движение в магазине заметил, и….
- Всем стоять, стрелять буду!
Один из полицейских наставил на всех троих пистолет, ещё двоя бежали к ним справа и слева.  Завязалась драка, которая продолжалась минут пять.  Чем она закончилась для Рената и Рябого, Климова не знала, только у неё у самой на запястьях защёлкнулись наручники.

                                                                                                         ***

    А, может и лучше, что меня менты взяли? -  думала Кобра, сидя в тесной «клетке» ещё милицейского, «уазика», на котором просто изменили надпись на «police», -  Эти ведь и кончить могли после дела, а так, отбрехаюсь от Ментов и залягу где-нибудь, пока их не поймают.  Входя в полицейский участок, Рита не знала, какая великая честь ей оказана -  её провели прямо к начальнику криминальной полиции Москвы, а не к обычному «оперу».  Разгадка была простой:  на Рената и Рябого уже давно были составлены фотороботы, так как они, приехав в Москву неделю назад, уже успели как следует порезвиться, совершив несколько дерзких краж, во время одной из которых погиб охранник инкассатора.
    Постучав в дверь, приведший Риту полицейский, открыл её, после разрешения войти:
- Вот, Станислав Михайлович, -  начал он без предисловий, выталкивая закованную в наручники Риту вперёд, -  пыталась ограбить ювелирный на.... -  он назвал адрес магазина, -  с теми, которые по ориентировке проходят.
Полицейский замолчал, ожидая страшного вопроса, на который нужно было дать странный ответ о том, что как раз те, на кого. Собственно, и были составлены ориентировки, сбежали.

                                                                                                        ***

    Ренат и Шакал, после того, как затерялись в московских дворах и заблудившись при этом, пробежали без оглядки ещё несколько улиц, пока, наконец, не сориентировались, где эта улица, где этот дом, в котором Ренат снял однокомнатную квартиру на месяц.  А на большее время и не нужно было, потому что бандиты рассчитывали сделать основное дело, ради которого они приехали в Москву, максимум недели через две, остальные же две недели они решили потратить на выполнение других, не основных заданий.  Ювелирный Москвы был одним из таких заданий, потому что среди украшений в нём находись какие-то там редкие бриллианты.  Сейчас Ренат звонил своему непосредственному «начальнику»:
- Алё, Шакал, это Ренат!  Есть новости.
На том конце не отвечали, но Ренат точно знал, что босс прекрасно слышит его, просто ждёт продолжения.
- Короче, с ювелирным облом:  менты обложили!  Мы с Рябым еле вырвались!
- С Коброй что?
- Менты «приняли», -  ответил чеченец уже не таким уверенным голосом.
В трубке снова тишина.  Долгая.  Дольше, чем обычно.
- Шакал?  Ты здесь? -  растерянно спросил Ренат.
- Если она отговорится -  на пику без вопросов.  Если сядет…. Тогда я сам разберусь.
- Понял!
- Что по менту?
- Тут всё на мази, Шакал! -  затараторил бандит -  он ожидал этого вопроса, поэтому подготовил ответ заранее, -  маршрут его от работы до дома мы уже отследили, только он, как будто чувствует, гад!  Всё время в разное время домой приходит.  А-то и вообще дома не ночует, шайтан!  А мы же не можем сутками его караулить!
- Ладно, понял!  На всё про всё у вас неделя, -  коротко ответил собеседник и положил трубку.
Ренат снова выругался на своём языке и с трудом удержался от того, чтобы не швырнуть мобильный телефон об стену.
- Ну, чё, там? -  спросил из комнаты Рябой, -  Сильно песочил?
- Не-а.  Вообще ни слова.  Ну, ты же его знаешь, он на нас в Питере потом отыграется!  На Кобру и мента у нас неделя.
- Бли-и-ин!!! -  протянул Рябой и, от разочарования даже выключил телевизор, по которому смотрел кино для взрослых, -  Хреново!
- А у нас по-другому когда-нибудь было?  Да, ё-моё, иди ты сюда, а-то тявкаешь оттуда!.. -  кавказец был зол и Рябой. От греха подальше, решил подчиниться.
Появившись на пороге кухни, он нервно хихикнул, хрюкнув при этом и, сказал, уперев поднятые кверху руки в косяки двери:
- Слышь, Ренат, а вот, прикольно было бы, если б мы сразу обоих, вместе мочканули!
- Что уголовнице рядом с ментом делать?  Нет, чудес не бывает, -  задумчиво проговорил чеченец, крутя в пальцах сигарету, -  садись жрать.  Завтра порешаем. Как и что.]

— Привет, меня зовут Брайан, я алкоголик.

— Привет, Брайан.

— Вчера я выстрелил себе в голову. Ну то есть я приставил пистолет к виску, но моё табельное оружие дало осечку впервые за пять лет. Правда, понял я это не сразу. Сначала я вознёсся как долбаный Иисус и увидел сверху весь этот мир и как жалкий я сижу в нём и сколько ещё таких сидит, и сколько других, которые счастливы, а потом я вознёсся ещё выше и увидел всю вселенную, и в ней уже не было видно ни Землю, ни меня на ней, потому что моя жизнь на фоне всей этой бесконечной пустоты была настолько незначительной, что не занимала ни одной точки в пространстве. И тогда я вернулся, посмотрел себе в лицо и сказал: какого хрена ты делаешь, Брайан?
В общем, я решил, что у меня шизофрения, и пошёл к психиатру. Он сказал, что у меня не шизофрения, а выгорание, депрессия и алкоголизм. Он выписал мне пачку антидепрессантов и посоветовал лечь в рехаб. Вчера я был богом, а сегодня я унылый алкаш на таблетках, ммм понятно. Я зашёл в рехаб и спросил, сколько у них стоит вылечиться. Мне ответили, что алкоголизм невозможно вылечить, но достигнуть ремиссии стоит примерно двести тысяч баксов. Девушка, я работаю на государство, я своими глазами видел двести тысяч баксов, только когда накрыл кокаиновый притон, но к сожалению, мне не разрешили оставить их себе.
Я смыл в унитаз рецепт на таблетки и визитку рехаба и пошёл в церковь. Там мне предложили помолиться, я попробовал и почувствовал себя тупо, как будто я стою в магазине и молюсь сам себе послать мне денег.
Я вышел на улицу, там женщина раздавала рекламу, и от ветра все её листовки разлетелись и налипли на меня, одна прямо на лицо, я снял её и посмотрел, и там были написаны адреса собраний анонимных алкоголиков. У Бога как будто есть чувство юмора, да? Как будто он хочет дать мне знак.
Мне сказали, что тут можно делиться тем, что ты чувствуешь и что заставляет тебя пить. Ну с этим есть проблема, потому что я ничего не чувствую и пью, чтобы об этом забыть. Я не делаю ничего хорошего и ничего плохого, я просто делаю свою работу, и если я не выпью пару бокалов вечером, то  всю ночь пролежу, таращась в потолок.
Я сирота. Меня брала одна фостерная семья, потом другая, не помню, сколько их было, никто меня особо не любил, где-то били, где-то нет. Друзья какие-то были недолго, девушки тоже, а я мог рассказать только про детективы, которые прочитал, это всем быстро надоедало, никому со мной не было интересно. Я думал, что стану полицейским и с людьми наладится, я буду им помогать, буду делать добрые дела. Сейчас я по три раза в день разнимаю поножовщины и составляю протоколы ограблений, никто не рад меня видеть.
У меня была служебная собака, овчарка. Мы с ней хорошо ладили, она была моим другом. Её убили в этом году на вызове. Полицейский психолог сказала, что мне нужно прожить это горе, и однажды я заплакал. Я рыдал так, что у меня болело в груди, я чуть не задохнулся, но у меня было ещё так много этого горя за каждый день моей жизни, что я мог бы реветь, пока не сдохну, и я перестал. Не уверен, что мне помогло, смысла жизни уж точно не прибавилось. Может быть, я найду его здесь, не знаю.
Наверное, у меня всё. Спасибо.

— Спасибо, Брайан.

О некоторых вещах Иден просто забывал. Поесть, посмотреть прогноз погоды, прочитать сообщения на телефоне. Когда в шумной аудитории однокурсница подошла к нему и спросила…

— Ты ведь придёшь? — Иден несколько секунд вспоминал, как её зовут. Он с трудом вырвал себя из пелены книги, которую только что читал, и несколько раз моргнул, пытаясь осознать вопрос.

— Ко мне на предрождественскую вечеринку.

Иден продолжал смотреть на неё заторможено. У неё были красные губы и большие детские глаза — на взгляд Идена противоречивое сочетание.

— Ты разве не читал? Я рассылала всем сообщение, — говорила она своим красным ртом.
— Извини, Зои, — наконец подал голос Иден. — Я не читал.
— Значит, я приглашаю тебя лично.
— Я не очень люблю вечеринки, если честно.

Улыбка у Идена всегда выходила какой-то тревожной. Он не умел объяснять, почему ему становилось плохо в любых помещениях, где его личное пространство сужалось. Даже Зои сейчас стояла слишком близко, хотя от Идена её отделяла парта, за которой он сидел.

— Обязательно приходи, — сказала Зои. Она не спрашивала. Первый признак людей с красной аурой и красными губами — они не спрашивают. Это не сулило ничего хорошего. Иден мог бы подумать, что Зои влюблена в него, но больше было похоже на то, что она хочет напоить его и выставить всем на посмешище. На вечеринке всегда должен быть такой человек.

— Я приду, — ответил он и опустил взгляд к книге. Увидел только, как её красные ногти скользнули по краю стола.

Примерно так всё и вышло. Только вместо Зои был большой темнокожий парень с бесконечным множеством белых зубов, а вместо выпивки — печенье с марихуаной на голодный желудок. Парня звали Питер или Пьер, он был откуда-то из французской провинции, он говорил и говорил, не переставая улыбаться, и казалось, что во рту у него может поместиться кафедральный собор.

В доме было много места и много цветных фонариков, а ещё в нём было много цветных людей, и всё переливалось множеством оттенков, будто картинки в калейдоскопе. Идену потребовалось некоторое время, чтобы сфокусировать взгляд и понять, что все, кроме него, одеты в красное. Возможно, в сообщении было что-то про дресс-код, но он не прочитал дальше адреса. Иден, по правде, плохо переносил красный, он при всём желании не смог бы найти у себя красных вещей. На нём был белый свитер под горло, и он выглядел как невинный агнец, попавший в ад. Впрочем, Иден был уверен, что перестанет выделяться в ближайшие полчаса, когда у него пойдёт кровь из носа.

— Как будто Хэллоуин под Синатру, — сказал он, и Питер или Пьер рассмеялся, раскрыв свой большой рот. Возможно, Синатра пел только у Идена в голове.

— Ты так и не прочитал сообщение.

Зои подошла к нему сзади, и Иден нервно обернулся. Комната всколыхнулась, и узор колейдоскопа сменился.
— Зои.

На ней было короткое красное платье в стиле Санты, и либо дело было в освещении, либо — в чёрной подводке, но её глаза уже не казались детскими.

— Знаешь, я придумал новую историю. Фантастический психологический триллер, — заговорил Иден. — Звездолёт терпит крушение на красной планете, и выжившие члены экипажа находят там человеческую цивилизацию, и у всех этих людей красные глаза и красные волосы, и они носят красную одежду, и вообще всё на этой планете красное: деревья, птицы, животные, дома, небо, солнце… всё. И сначала звездолётчики начинают болеть, потом видят страшные красные сны, галлюцинации наяву и постепенно сходят с ума.
— Иден.

— Ты знаешь, что если просидеть несколько часов в красной комнате, у тебя начнут болеть глаза?
— Иден.

— А представляешь, что будет, если это экранизируют? Люди будут падать в обмороки прямо в кинотеатре, они будут уходить с головной болью и беспричинным страхом, это назовут красной болезнью, и «Красную планету» запретят к показу, но будет уже поздно.

— Пьер, какого чёрта, он же только пришёл!

— Космическую печеньку? — спросил висящий в воздухе рот Пьера, и тарелка с печеньем пролетела мимо Идена. Он хотел взять ещё одно, но оно выскользнуло из рук. По правде, Иден ужасно хотел есть. Он не помнил, когда делал это последний раз.

— Где здесь кухня? — спросил он.
— Идём со мной.

Зои схватила его за руку, и, отшатнувшись, Иден увяз в цветных пятнах людей, снов перестав различать лица, будто плыл по воде, усыпанной масляными каплями. Он искал выход из комнаты и уже почти смог до него добраться, но на самом пороге потерпел крушение, на полном ходу вписавшись в кого-то.

Картинка калейдоскопа снова пересобралась. Тут-то кровь из носа и пошла.