Нет границ тем ужасам, на которые способен человеческий разум. Жестокость, изощренность, как одна маленькая фраза может исказить сознание и привести к смертельным последствиям... Страшно думать о том, что с годами Рина привыкла. Ей нужно было беспристрастно описать событие, уведомить других, оставить лишь факты. Работа журналиста заключалась в том, чтобы доносить до людей правду, но им не платили за свое собственное мнение. Или скорее, мнение журналиста их интересовало меньше, чем само происшествие. Многим нравилось формировать свои мысли, обсуждать, додумывать. Ты подаешь им мысль на блюдце, а вот что из неё вырастет, зависит лишь от читателя по ту сторону.

Рина начала поддаваться ужасам, созданным чужими руками. Сделала то, что не должна была — дала сочувствию и эмпатии добраться до неё, прочувствовать, принять близко к сердцу. Это больно. Как и врачи, журналисты не имеют роскоши показывать сочувствие в каждом случае, иначе работа поглотит их и выплюнет лишь оболочки. Но она просто... Рина чувствовала, что что-то делает не так. Мать учила её оставаться хладнокровной, отец говорил воспринимать этот мир как большую книгу. Ты можешь закрывать главы, которые делают больно, можешь поворачивать сюжет в свою сторону, и самое главное — ты сама решаешь, может ли информация или события тебе навредить. Глупости конечно, реальный мир был полон опасностей, в том же Нью-Йорке на каждом шагу можно было получить ножом под ребра. Но чужие события уже не могли затронуть её так же. Пока что...

В Кроуфорд она решила поехать чтобы сменить вектор своей работы. Обычно она писала о том, что уже произошло, была на месте происшествий, иногда её посылали для репортажа на митингах и политических ралли. Здесь же дело только начиналось, и почему-то её тянуло в это захолустье, так далеко от дома. Немногие журналисты из самого штата ехали аж в Северную Каролину, но дело набирало обороты и людям было интересно узнать еще. Три жертвы, каждая найдена со следами насильственной смерти, никаких важных улик на них не было найдено (или об этом не сообщали прессе). Местные власти с этим разбирались, конечно же, она даже слышала за вмешательство ФБР в расследование, из-за местоположения тел. Федеральные земли — юрисдикция важных шишек с высокомерными минами. Артертон пересекалась с ними, и особой любви к ним не питала. Да, встречалась с одним как-то, по нему и поняла что надежд на ФБР не нужно возлагать. Конечно же она сама дело не раскроет, это уже вершина самоуверенности, но может получится получить хорошую историю.
С главредом пришлось поспорить, объяснить ей потенциал истории, кое-где опуститься до взятки, но это сработало. Тем более, что тогда пришли новости про пропавшую без вести, которая подходила по описанию. Такая же шатенка, молодая и красивая, родители не знали как и кто. Список подозреваемых был сомнительным. Рину тянуло побыстрее оказаться там, вписаться в поиски, может даже...

Она почти никому не говорила о своих способностях. Или скорее о проклятье, которое позорным пятном висит на семье. Её тетушку за это выписали из завещания, а сама Рина в детстве получала тревожные взгляды от родителей, когда говорила о мертвых людях. Она видела и слышала тех, кому не было положено говорить. Выслушивала тех, кто больше не мог связаться с близкими. Да, с возрастом её «странность» ослабла, но иногда она все еще могла слышать. Как можно бросить тех, кому больше неоткуда получить помощь? Где-то с такими же мыслями она и добралась до Кроуфорда. Надеялась, что её странность даст ей преимущество, да и статья может получиться довольно удачной.

Здесь было так... Уныло? Конечно, февраль в Северной Каролине не был дружелюбным к непривыкшим, несмотря на то, что она в Нью-Йорке привыкла к холодам. Но этот холод был особенным, он проникал до самих костей. Рине лишь оставалось продрогнуть, взять себя в руки и идти дальше. С репортерами здесь особо говорить не хотели, но какие-то детали ей удалось узнать. Жертвы между собой не были знакомы, как казалось на первый взгляд, их родители едва пересекались. Но сами девушки часто бывали в одном районе и любили природу. Как минимум две из четырех. Она сделала заметку в своем блокноте и пошла дальше. Было понятно, что здесь придется остаться на несколько дней, поэтому после пары часов расследований Рина направилась к b&b, к мотелям опуститься не могла. Уютный номер с двухспальной кроватью и неплохим вайфай покрытием нечасто её будет видеть, но было приятно знать, что ей будет куда возвращаться. Она взяла с собой лишь небольшой чемодан с вещами и ноутбук, хоть и мечтала все сделать сразу. Но раз две группы следователей не раскрыли дело до сих пор, вряд ли одна журналистка сможет за день. Она пока что просто набросала черновик, опробовала кофе из местной кофейни (недурно, но до её любимого в НЙ не дотягивает), переговорила с местными и решила дать шанс пригороду. Недалеко жила первая жертва, Милли Харт. Ей было 22, многообещающее будущее маячило впереди. Она пропала без следа, просто растворилась после своей смены в кафе. Поиски не принесли результатов. А затем её нашли на окраине лесного массива, ледяную и с множественными ушибами. Убийца особенно тщательно поработал над её телом, оставляя свои следы на руках, торсе, шее. Ужасная смерть, у Рины мурашки по коже пробежали после прочтения заключения коронера (или того, что позволили рассказать прессе). Она решила пройти по следам Милли, постепенно осматривая все места преступлений. Вторую жертву вынесло на берег рекой, тоже за городом. Третью нашли совсем недавно и деталей по убийству было совсем немного, Рина планировала разобраться с Лили Милгрейв после небольшого тура по городку.

Здесь было холоднее, чем в самом Кроуфорде, ей пришлось посильнее укутаться в шарф и застегнуть куртку. Она вдохнула свежий воздух и осмотрела местность. Вдалеке была видна дорога, ведущая к кафе, в котором работала первая жертва. Вполне ожидаемо, что её найдут неподалеку. Но это произошло лишь на третий день... Кто-то скрывал тело? Вряд ли здесь настолько некомпетентные органы правопорядка. Рина зашла глубже в лес, пытаясь по своим данным прикинуть, где именно было найдено тело. Здесь было непривычно тихо, даже для февраля. Но со временем Рина начала слышать звон в ушах, такой знакомый, и в то же время непривычный. Лишь один шаг вперед, затем еще один... В какой-то момент к её шагам прибавились еще чьи-то, но звон в ушах и легкое покалывание в кончиках пальцев сделало девушку недостаточно внимательной. Она терялась в этом месте, но не сразу поняла, что происходит... Гравитация этого места нарушала её собственное поле, гул превращался в голос, но затем она услышала уже более реальный. Мужской, грубоватый, низкий голос. Рина обернулась, заметив неподалеку мужчину. Как будто он был в форме? Она сделала шаг навстречу, понимая, что заводить врагов в полиции при прибытии это очень глупая затея. И она честно собиралась проинформировать их следующими!

— Извините, я знаю что... Эм... — Мысли путались, но Рину тянуло навстречу человеку, кто-то почти направлял её к полиции, словно просил помощи. Она сделала еще один глубокий вдох, чтобы морозный воздух привел её в чувства. — USA Today, я журналист, всего лишь хотела разобраться в деле. Я... — Очередная волна чужих мыслей захлестнула её, но Рина все еще не поддавалась.

Дневник.

[indent] ...Я сидела в кресле, кажется, целую вечность. В гостиной было тихо, только часы стучали где-то в прихожей, отсчитывая секунды до того, как он уйдет. Муж поднялся наверх — сделать важный звонок, как сказал он. Звонок ей, я знаю. Это больше не колет, это просто тупая, привычная боль. Но сегодня... сегодня была не боль.
[indent] Сегодня пришел Кай.
[indent] Он просто зашел на минуту, забрать какие-то бумаги. Сказал пару фраз мужу, кивнул мне. Все как всегда. Но когда муж вышел, он посмотрел на меня... Боже! Это длилось секунду. Может, две. Но время споткнулось, упало и разбилось вдребезги. Его глаза... В них было не просто "привет, как дела". Там был голод. Темный, опасный голод, от которого у меня пересохло в горле. Он смотрел так, будто видел меня насквозь. Будто знал, как пахнут мои волосы, какая у меня кожа на вкус. Будто уже представил, как я буду задыхаться под ним.
[indent] Я не могла дышать.
[indent] Пальцы вцепились в подлокотник кресла, чтобы не выдать дрожь. Я смотрела в ответ, и впервые в жизни мне было все равно, что он увидит в моих глазах. Пусть увидит. Пусть знает, что он — единственное живое, что случилось со мной за последние пять лет. Он не улыбнулся. Просто слегка прищурился, и этот его взгляд скользнул по моим губам, по шее, ниже... и обжег. Как открытым пламенем.
[indent] А потом муж вернулся. Кай кивнул и вышел. Хлопнула дверь. И тишина...
[indent] Я сижу здесь уже час. Сжимаю эту ручку. В голове — белый шум. Внизу живота — тяжесть и жар.
[indent] Я знаю, что это пропасть. Но сейчас мне хочется только одного — чтобы он снова посмотрел на меня так. Хотя бы украдкой. Хотя бы во сне. Потому что этот взгляд был красноречивее любого признания. В нем было обещание. Грех. И абсолютная, неминуемая гибель.
[indent] Я пропала....

Если говорить честно, то Пэтси довольно редко испытывала чувства сожаления, жалости, желание помочь, да она старалась заниматься благотворительностью, иногда ездила на обеды для бомжей, но она не чувствовала к ним ничего. Эмоции у нее в сердце возникали только к детям, в этом случае она была искренней, искренне предлагала им помощь, искренне любила ездить в детские дома с подарками, любила дарить им улыбку. А все от того, что считала их жизнь вынужденной, а для тех, что старше, в основе они сами выбирали свой путь.
Вот Куилл, Пэтс правда прониклась к нему, да их общение началось с момента, когда они используют друг друга, он бесит ее отца, а она платит за это. Но сейчас все несколько иначе, он ее друг, и пусть она никогда не говорит об этом, но ей нравится их общение, помимо той картинки, которую он помогает ей рисовать. Однако она никогда не испытывала к нему жалости.
Но вот девочка Венди, с которой Пэтси познакомилась на очередной встрече с парнем, почему-то вызывает у нее эмоции. Она кажется такой милой и невинной, а эта сраная вселенная просто ставит ее раком каждый раз, когда та пытается жить. Такая была ассоциация у Пэтс. Она хотела помочь, хотела быть рядом, хотела показать, что есть не только плохое, что хорошее тоже бывает, что не все люди злые и не все используют друг друга ради выгоды.
Последние пару встреч у Пэтси сложилось отчетливое впечатление, что Венди ее избегает, она не отвечала на вопросы и старалась не оставаться один на один, это было странно, как минимум, потому что раньше она всегда была открыта к общению.
Вот это дерьмовое чувство недосказанности не выходило из головы, никогда, да так можно свихнуться, если постоянно думать об одном и том же, но увы, поступить иначе Пэтс просто не могла. Девушка уже давно заметила этот убогий телефон в руках Венди, который вот-вот перестанет включаться, и почти сразу купила ей новый, не супернавороченный и дорогой, но новый. Вот только не решалась отдать, не знала, как это преподнести, не хотела вызвать в голове девочки чувство обиды, убогости…
Этим утром Пэтси встала с мыслью, что тянуть больше некогда, ей стоит выяснить, почему Вэнди так отстранилась от нее, а телефон будет поводом приехать. Она знала место и время, туда стоит одеться поскромнее, в таких забегаловках водятся сомнительные личности, так что стоит не отсвечивать лишний раз, живее будешь.
Она выбрала вечернее время, в этот раз улизнуть от охраны отца не удалось, она наблюдала в зеркала заднего вида, как те пасли ее до самого кафе на окраине города. Они продолжали стоять в стороне и после того, как Пэтс вошла в помещение. Довольно пусто, посетителей уже не было, так что колокольчик над входной дверью звенел довольно звонко. В зале одна единственная Венди, бегает как пчелка между столов и убирает тот срач, что навели видимо довольно буйные посетители. И как она не боится тут работать? Хотя вероятно боится, просто выбора другого у нее, очевидно, нет.
- Привет, - коротко бросает Пэтси. Она внимательно смотрит, замечает, что Вей старается даже не смотреть.
Эта неловкая пауза просто сжирает изнутри. В какой-то момент хочется положить на стол телефон и свалить. И с чего вообще она должна стремиться поговорить, выяснить причину обиды, или что это вообще? Но тут же она ловит себя на мысли, что почему-то не может уйти. И что это такое? Слабость? Вот она ее слабость? Желание помочь – это и есть слабость?
- Может быть посмотришь на меня? – настроившись и уверенно. – Ну как минимум, потому что это прилично? – она ловит этот короткий взгляд, замечает эту неловкость, желание сбежать и спрятаться, и вот этот момент понимания, что не может этого себе позволить, ведь они здесь только вдвоем и бежать просто некуда.
- Вей, давай поговорим? – Пэтси робко улыбается, уголки ее губ дергаются, но занимают эту натянутую позицию. – Что происходит? Почему ты избегаешь меня? – Она опускается на стул за ближайшим столом. Принцесса в роде нее должна брезговать, но Пэтс не принцесса, далеко нет. Она скорее дьявол в юбке, папенька точно согласился бы с этим определением. Но логичнее сказать, что она точно знает чего хочет, хочет не зависеть от правил, от общества. Не хочет общаться с подходящими по статусу людьми.
Она часто видит всю эту гниль, рожденную стереотипами высшего общества в головах таких же, как она, детей, рожденных с золотой ложкой во рту. Они рассуждают примитивно, такие как Куилл, Венди, Дин для них и людьми не считались, чисто общественный мусор, как данность этого мира, просто и такие должны существовать. А Пэтси за равенство существования, считала, что все имеют право на жизнь, все имеют право на шанс жить иначе. Все люди, и не каждый из них имеет возможность ходить на званные вечера в платьях за тысячи долларов.
- Имей ввиду, я не уйду пока мы не поговорим, так что можешь начинать переставать молчать, - да звучало как угроза, но как-то же нужно было сдвинуть все это с мертвой точки. - И да, можешь не пытаться сказать, что я сама себе это придумала, что мне показалось и прочую подобную дичь, окей? На такое я не поведусь.

есть эдакая негласная разметка. раз-раз, сколько раз кто из вас оказывался в приемке-задержании. сколько раз добрый дядя-полицейский записывал твое имя на листке бумаги. салим выводит на них кистью искусные узоры, кто-то в полицейском участке выводит ручкой размашистым почерком: кто-кто кто-то абидэ. у них, должно быть, уже есть общая семейная папка: на них с сестрой в первую очередь.

добрая часть приводов салима — за сестру, чтобы уровнять счета: если привлекать слишком много внимания к имени, то не будет магии фамилии, не будет тех закатанных глаз к потолку: опять абидэ, опять вы — будет конкретное имя; конкретного имени достаточно одного: самира, который будет смотреть усталыми глазами и забирать их, как детей с продленки.

сегодня салим крадет собаку, смотрит честными глазами, остается на продленке. салим не удерживается на работе, не понимает необходимости той, когда взамен у него на пальцах отпечатывается краска, а на холсте разворачивается жизнь. но салим задерживается в знакомых стенах, чуть более далеких, чем стены мастерской, чуть более близких, чем нулевое-отсутствующее знакомство.

чувствовать себя дома — еще не начинаешь, но и для просто гостя, уже слишком тесный контакт. завидная регулярность. все знакомые лица сегодня на одно знакомое лицо дольше // тебя я увидеть так здесь не ждал.

ты забыл упомянуть один незначительный. момент.

первым камеру-этаж заполняет ругательство — тихое, протяжное, салиму не требуется много, он узнает голос. картинка складывается уже, но затем добирает детали. салим не встает на ноги, но тянется на скамейке запасных и вот теперь уже не мешает, что холден стоит против света, не мешает, что стоит холден. салим просто смотрит, у него взгляд темный в таком свете, жгучий, это топ-топ понимание. это топ-топ не та компания, которая сядет на скамейку рядом, поделится историей задержания.

салим откидывает голову, стенка холодит затылок сквозь волосы: ощущения, у холдена на растянутое мгновение взгляд тех собак, которых подбирает амина. за которых собирает награды ^{( в полицейском участке )} салим. холден жмется ближе, близко, на контрасте: к решетке, вперед. салим, затылком о стену, назад.

потом вход идут маски — что из этого было маской. // скажешь мне?

— привет, — салим говорит что-то насыщенней ругательства первым.

обычно начинают представители власти. обычно. у них, кажется, нестандартная ситуация. нестандартная из того разлива ситуаций, когда представитель власти — ты, да? — поставляет им траву поразительно везло на отсутствие облав.

значит вот кем работаешь ты.

салим не знает. не ответа на вопрос, на что-то подобное, более очевидное. салим не знает, как на это реагировать. как на это реагирует. знает, к примеру, амину; как бы это было — обычно салим бы в похожей ситуации вдохнул ее реакцию, повторил бы. да-нет. у них ведь немного сложнее сейчас, да? с холденом. тот тянет на лицу маску: близкую к его — салиму охарактеризовать сложно, знакомое беспорядочное; выебистое — не истеричное, защитное. салим хорошо знает полутона, считывает оттенки. особенно у своих. холден ведь. свойї ^{// что с тобой делать теперь?}

— как кот обустроился?

ты ведь не выставил его на улицуї
// салим не думает, что мог, на самом деле. не знает, впрочем, и сколько всего нужно теперь ставить под сомнение ^{нужно ли?}

слова сыпятся, гулкие — отражаются от грязного пола, стен, решетки холодной стали. та между ними. просто случайная тема, чтобы не сидеть в ( ^{черно-белой.} темноте ) тишине. они ведь иначе будут. какое-то время; сколько? сколько еще между ними? раньше казалось вообще ничего. какие-то мелочи, дюймы, расстояние множенное на ноль, деленное травой, под кожу проскальзывающее куда-то ближе.

какое-то свое, набравшееся с тех моментов, когда салим тянет его за собой в мастерскую, толкает мягко на койку, пока сам рисует: сиди, оставайся здесь, тебе нужно. тебя выслушают, если надо; с тобой помолчат, когда не надо. тебе ведь нужен кто-то живой. тебе надо выебываться на кого-то кто ( что? )

полагается что-то говорить, когда тебе врут в лицо не один месяц?
врут ли? ты ведь не спрашивал. он не говорил. где проходит ложь, где она отсутствует, когда тема поднимается обобщенно // не опускается // не трогает. ты ведь думал? ^{глупый вопрос, когда первое, что звучит, это протянутое: (бл-я-ть)}

салим смотрит на него — препарирует.

скажешь что?
будешь объясняться? ^{// или мы того не стоим?}

( что ты на самом деле обо всем этом думаешь )

Пример поста[/b]"
- Ну, чё, Кобра, давай, вперёд на мины!
- Типун тебе на язык, дурак!
- Базар фильтруй!  Смотри, с кем базаришь!
- Может, вы оба заткнётесь и начнёте что-нибудь делать?  Время не резиновое!
Подозрительная троица стояла у дверей ювелирного магазина так, чтобы не попасть в свет фонаря.  Света внутри не было, так что через прозрачные витрины ничего нельзя было рассмотреть.  Двое мужчин и девушка, одетая на мужской манер, так что её вполне можно было принять за пацана, нервничали, топчась на одном месте.  Девушку вытолкнули вперёд.  Она, казалось, была напряжена больше остальных и всё время переговаривалась с коренастым круглолицым мужчиной кавказской наружности, (но говорил он, почему-то, без акцента).  В темноте нельзя было разглядеть его глаз, но Ритка была уверена, что они сверкали подобно острым кинжалам.  Второй, высокий, по кличке Рябой (видимо из-за следов перенесённой в детстве оспы на лце), нервно курил, изредка передёргивая плечами и подгоняя подельников.
    - Я ж не умею с этими штуками работать, -  озадаченно проговорила Ритка, кивая на наружную сигнализацию.
- А Шакал говорил профессионалка, -  недовольно скривился кавказец.
- Так я по замкам, а не по этой вашей электронике современной!
- Ладно, отойдите на хер! -  Рябой пролез к двери и начал аккуратно манипулировать с какими-то проводками и кнопками.  Через минуту стеклянные двери послушно разъехались в стороны.
Как баба ножки раздвигает, -  совершенно ни к месту подумал кавказец, потом повернулся к Рябому:
- А чё, ты раньше молчал, что умеешь отключать сигналку?
- Так вы не спрашивали, -  растерялся Рябой.
- Тьфу, идиот! -  сплюнул кавказец, отвесив напарнику хлёсткий подзатыльник.
    Придурки оба! -  зло подумала Климова, входя в магазин вместе с кавказцем (его звали Ренат), Рябой лостался у двери «на шухере», -  Скорее бы это закончилось!  Обычная и всегда захватывающая, дарящая адреналин, «работа», сейчас казалась Кобре настоящей пыткой.  И, не только потому, что магазины, в отличии от квартирных и карманных краж, не её специализация: её заставили пойти на «дело»!  Пообещали, правда, немалую долю, но это просто «кусочек сыра», лежащий так, что, если мышка всё сделает по уму, мышеловка не захлопнется.  А отказаться от «сыра» было нельзя, потому что он был из Питера, а мышеловка, если что, захлопнется здесь, в Москве.  Питерский вор «в законе» по кличке Шакал, когда-то порекомендовал Ритку Вадиму Мельникову по кличке Мельник, чтобы тот взял её в свою банду, однако, сделал он это не по своей воле:  Рита когда-то спасла малолетнюю пассию Костыля от хулиганов и он попросил за неё.  А пять дней назад при каких-то загадочных обстоятельствах, Костыль покинул сей бренный мир, так что заступников в Питере у Климовой не осталось -  одни враги.  Вот и сказали ей эти враги:  «сделаешь дело, получишь цацками, а нет -  в расход пустим за давние грешки».  Ну, могла она отказаться?
    - Под камеры не попадайся, -  коротко сказал Ренат, петляя по магазину так, чтобы непопасть на видное место.  Ему нравилось командовать и он благодарил судьбу за то, что именно ему выпал воровской фарт руководить всей «операцией», названия которой он так и не придумал.
- Слушай!  Заездил ты меня уже! -  вышла из себя Ритка, - Не дурнее паровоза!
На этот раз, Ренат не стал ввязываться в спор:  для этого не было ни времени не желания.  Дальше работа пошла более менее слаженно:  он. Аккуратно вынимал стёкла витрин, а Кобра аккуратно клала в большую спортивную сумку пластины с украшениями.  И, всё бы ничего, да только где-то вдалеке послышался вой полицейской сирены, в магазин влетел рябой:
- Шухер!  Понты, э-э-э, то есть, менты!
- Твою же ж мать!
Климова кинула на пол сумку и рванулась к двери.  Выругавшись на чеченском, Ренат побежал туда же.
- Чё за херня?  Откуда менты?!
- Патруль!  Мимо проезжали, остановились.  Один вышел, попросил закурить.  Видать движение в магазине заметил, и….
- Всем стоять, стрелять буду!
Один из полицейских наставил на всех троих пистолет, ещё двоя бежали к ним справа и слева.  Завязалась драка, которая продолжалась минут пять.  Чем она закончилась для Рената и Рябого, Климова не знала, только у неё у самой на запястьях защёлкнулись наручники.

                                                                                                         ***

    А, может и лучше, что меня менты взяли? -  думала Кобра, сидя в тесной «клетке» ещё милицейского, «уазика», на котором просто изменили надпись на «police», -  Эти ведь и кончить могли после дела, а так, отбрехаюсь от Ментов и залягу где-нибудь, пока их не поймают.  Входя в полицейский участок, Рита не знала, какая великая честь ей оказана -  её провели прямо к начальнику криминальной полиции Москвы, а не к обычному «оперу».  Разгадка была простой:  на Рената и Рябого уже давно были составлены фотороботы, так как они, приехав в Москву неделю назад, уже успели как следует порезвиться, совершив несколько дерзких краж, во время одной из которых погиб охранник инкассатора.
    Постучав в дверь, приведший Риту полицейский, открыл её, после разрешения войти:
- Вот, Станислав Михайлович, -  начал он без предисловий, выталкивая закованную в наручники Риту вперёд, -  пыталась ограбить ювелирный на.... -  он назвал адрес магазина, -  с теми, которые по ориентировке проходят.
Полицейский замолчал, ожидая страшного вопроса, на который нужно было дать странный ответ о том, что как раз те, на кого. Собственно, и были составлены ориентировки, сбежали.

                                                                                                        ***

    Ренат и Шакал, после того, как затерялись в московских дворах и заблудившись при этом, пробежали без оглядки ещё несколько улиц, пока, наконец, не сориентировались, где эта улица, где этот дом, в котором Ренат снял однокомнатную квартиру на месяц.  А на большее время и не нужно было, потому что бандиты рассчитывали сделать основное дело, ради которого они приехали в Москву, максимум недели через две, остальные же две недели они решили потратить на выполнение других, не основных заданий.  Ювелирный Москвы был одним из таких заданий, потому что среди украшений в нём находись какие-то там редкие бриллианты.  Сейчас Ренат звонил своему непосредственному «начальнику»:
- Алё, Шакал, это Ренат!  Есть новости.
На том конце не отвечали, но Ренат точно знал, что босс прекрасно слышит его, просто ждёт продолжения.
- Короче, с ювелирным облом:  менты обложили!  Мы с Рябым еле вырвались!
- С Коброй что?
- Менты «приняли», -  ответил чеченец уже не таким уверенным голосом.
В трубке снова тишина.  Долгая.  Дольше, чем обычно.
- Шакал?  Ты здесь? -  растерянно спросил Ренат.
- Если она отговорится -  на пику без вопросов.  Если сядет…. Тогда я сам разберусь.
- Понял!
- Что по менту?
- Тут всё на мази, Шакал! -  затараторил бандит -  он ожидал этого вопроса, поэтому подготовил ответ заранее, -  маршрут его от работы до дома мы уже отследили, только он, как будто чувствует, гад!  Всё время в разное время домой приходит.  А-то и вообще дома не ночует, шайтан!  А мы же не можем сутками его караулить!
- Ладно, понял!  На всё про всё у вас неделя, -  коротко ответил собеседник и положил трубку.
Ренат снова выругался на своём языке и с трудом удержался от того, чтобы не швырнуть мобильный телефон об стену.
- Ну, чё, там? -  спросил из комнаты Рябой, -  Сильно песочил?
- Не-а.  Вообще ни слова.  Ну, ты же его знаешь, он на нас в Питере потом отыграется!  На Кобру и мента у нас неделя.
- Бли-и-ин!!! -  протянул Рябой и, от разочарования даже выключил телевизор, по которому смотрел кино для взрослых, -  Хреново!
- А у нас по-другому когда-нибудь было?  Да, ё-моё, иди ты сюда, а-то тявкаешь оттуда!.. -  кавказец был зол и Рябой. От греха подальше, решил подчиниться.
Появившись на пороге кухни, он нервно хихикнул, хрюкнув при этом и, сказал, уперев поднятые кверху руки в косяки двери:
- Слышь, Ренат, а вот, прикольно было бы, если б мы сразу обоих, вместе мочканули!
- Что уголовнице рядом с ментом делать?  Нет, чудес не бывает, -  задумчиво проговорил чеченец, крутя в пальцах сигарету, -  садись жрать.  Завтра порешаем. Как и что.]

Текст заявки:
Все до банального просто и прозаично. Мой брат должен тебе денег, а тебе понадобилось жилье. Вы сложили два плюс два, брат вообще свалил, а тебя я нашла в душе в своей квартире. Чуть не ударила тебя битой, благодари свою чуйку или быструю реакцию, что остался с целой черепушкой. Когда все уладили [читай ты охладил мое возмущение холодным душем, козел], ты объяснил, что теперь будешь жить в моей квартире. А так как мне идти некуда, нам придется делить жилплощадь
Как говорится, я не трус, но я боюсь. Тебя. Но не показываю это и даже успешно вывожу из себя, за что есть риск поплатиться

Есть реал, куда позову. Ищу М в пару к Ж с внехой Mia Jenkins. Люблю общение как по поводу сюжета, так и на форуме во флуде. Пишу от первого лица, пост в неделю, по скорости написания прошу от тебя того же. Хочу в стекло, нц, приколы, качели и вообще все, чего захотят наши ролевые душеньки

Пример поста

Как вы реагируете на то, что в вашей жизни происходят большие перемены? Принимаете их как подарок судьбы и радуетесь тому, что жизнь заиграет новыми красками? Или же обижайтесь на весь свет, проклинаете все и сетуете на то, что это случилось именно с вами? Я долго не могла разобраться в своих чувствах, когда родители сообщили мне о переезде. По классике всех фильмов и сериалов, которые я смотрела в огромных количествах, хоть и не всегда целиком, в этот момент я должна была громко хлопнуть дверью, объявив перед этим, что родители хотят сломать мне жизнь и что они все испортили. Но я так не поступила. Да и не было даже порыва сказать что-то подобное. Я была в замешательстве, это да. Слишком противоречивые чувства. С одной стороны переезд грозил мне расставанием с друзьями. Сжигать мосты я не собиралась, но общение на расстоянии накладывает свой отпечаток, в этом я была уверена. Как бы вы ни старались поддерживать дружбу в первоначальном ее состоянии, со временем она скорее всего потеряла бы те краски, которыми играла до переезда. То же касалось и отношений. Я была уверена в себе, в Томе, но в голове все равно почему-то всплывало то самое "но". Он предлагал не переезжать, ведь остался всего год в универе, почему бы не закончить его здесь? А потом уже можно и переехать при желании. Но, признаться честно, такой вариант я даже не рассматривала. Я слишком любила своих родителей, поэтому если бы мне предолжили выбор или даже поставили ультиматум, я всегда выбрала бы их. И плевать, что это могло выглядеть так, будто я мамина и папина дочка и без них ничего не смогу. Нет, я всего лишь чувствовала, что сейчас должна быть с ними. Тем более что проблем с переводом в другой университет не возникло. А для меня не было проблемой оказаться в новом месте с новыми людьми. Сложив все эти факты, мне довольно просто оказалось порадоваться за папины успехи на работе, которые и послужили причиной переезда. Путь от Вирджинии до Финикса был долгий. Мы решили, что поедем на машине, прихватив все, что уместится в багажник, а остальные вещи нам вышлет бабушка. Выехали за пару дней до того, как отцу надо было выходить на работу, а мне в университет, и не спеша ехали через другие штаты, делая остановки и ночёвки. Все это время я изучала программу факультета, на котором мне предстояло учиться. Интересно было сравнить, как подают информацию в двух университетах.
— Дорогая, мы уже в городе, отвлекись от планшета наконец,— ловлю взгляд мамы в зеркало заднего вида и с улыбкой закатываю глаза. Знаю, что хоть я спокойно отреагировала на переезд, мама все равно за меня переживала. И теперь, видимо, она хочет увидеть мою реакцию на новый город. Но ведь первое впечатление бывает обманчивым, да и из окна автомобиля многого не понять. Понятно, что два города значительно отличаются друг от друга, но пока что только визуально. В остальном же сравнивать еще рано, ведь мы только подъезжаем к нашему новому дому. Район вроде ничего, на первый взгляд вполне спокойный и дружелюбный. Выбираюсь из машины и сладко потягиваюсь. Смотрю на домик, где нам предстоит жить, и едва заметно улыбаюсь. Мама показывала мне фотки, но вживую он выглядит ещё более уютно. Я так увлечена рассматриванием дома, что не сразу понимаю, кто или что тыкает меня в ноги. Отпускаю голову и вижу пса, так отчаянно влияющего хвостом, что кажется, будто тот сейчас отвалится.
— Простите, он слишком любит внимание, и пока не научился правильно проявлять свои эмоции,— миловидная женщина, которую я не заметила по той же причине, что и собаку, останавливается рядом, с любопытством оглядывая нашу нагруженную машину. Пока я радую пса тем, что глажу его и чешу пузико, моя мама уже вовсю налаживает общение с женщиной. Она оказывается одной из наших соседок и обещает рассказать маме обо всем, что происходит в нашем районе за чашечкой кофе. Мы с папой прячем улыбки и затаскиваем некоторые вещи в дом. Потом к нам присоединяется мама и какое-то время мы курсируем по маршруту "машина-дом-машина". Родители выдыхаются первыми и обещают сделать чай с сэндвичами. Я же решаю доделать дело и отнести пару оставшихся коробок с вещами к себе в комнату. Вытащив одну из них, я поднимаю ее поудобнее и не глядя ступаю на газон , когда под ногами проносится что-то, сильно напоминающее Банни, пса маминой новой подруги. Запутавшись и в нем, и в ногах, я благополучно оказываюсь на траве, содержимое коробки на мне, а вместе с ним и собака, которая радостно принимается меня облизывать. Еле отодвинув ее в сторону, принимаю сидячее положение и поворачиваю голову на какой-то звук сбоку.
— Тебе смешно? Может лучше поможешь?— щеки заливаются румянцем, потому что понятия не имею, как долго незнакомец здесь стоит и видел ли мое грациозное падение. Но говорю без злобы, потому что мне самой смешно от этой дурацкой ситуации. А потом приходится снова отвлечься на собаку, которая намерилась унести в зубах мой пенал с кистями. Ну нет, Банни, я так долго выбирала их для того, чтобы рисовать, а не чтобы ты с ними играл. Поднявшись с травы, я бросаюсь за псом, позабыв о том, что вроде как не вежливо вот так уносится прочь посреди разговора, хотя в свое оправдание скажу, что разговор как таковой мы завести и не успели. Когда через пару метров догоняю Банни, забираю у него свою вещь и оглядываюсь, парня уже нет. Смотрю по сторонам и с сожалением выдыхаю.
— Кэрр, милая, чай готов. О боже, что с тобой? Почему ты вся в траве?- мама с удивлением смотрит на то, как я пытаюсь очистить кофту и штаны, после чего тащит меня в дом, заявляя, что у нее для меня есть дело.
— Ты серьезно? Ну мам, это же глупости,— я пытаюсь отговорить маму от ее "гениальной" затеи, но разве кому-то когда-нибудь удавалось ее переубедить? Нет, поэтому уже через пол часа я, чувствуя себя идиоткой, несу в тарелке мамины любимые кексы в дом по-соседству, ведь мама решила, что мы должны наладить контакт со всеми, кто живёт рядом. Главное чтобы не со всем районом, иначе мне до ночи придется тарелки с улыбкой разносить, а хотелось бы все же обустроиться в своей новой комнате.