Их потенциального свидетеля звали Маркусом. Маркусу было около пятидесяти, и он работал бухгалтером где-то в Атлантик-Сити. Насколько Эми поняла из скупых упоминаний и неозвученных деталей, официально Маркус был прислан в Нью-Йорк не то для пересмотра уже существующей сделки, детали которой им ещё предстояло уточнить, не то для произведения наличного расчёта по ней же. Расквартирован Маркус был, как и большая часть приезжих от той же компании, в Квинсе. Если бы кому-то пришло в голову делить наследство приютившей его бабушки между всеми внуками, что к ней приезжали, каждому досталось бы не более пяти центов, и это с учётом продажи имущества.
Как Эми показалось, переговоры с Маркусом велись давно. Причины его сговорчивости в разговоре не упоминались, а Эми не уточняла: её делом было записывать произнесённое и запоминать то, что записывать было нельзя, а всё не произнесённое и без Эми отлично хранилось в голове шефа. Впрочем, шеф доверял ей достаточно, чтобы она понимала — их дело важное, одно из ключевых в его карьере и жизни города, и он не спал ради него очень много ночей. В том числе — эту.
С Маркусом сегодня условились встретиться там же, в Квинсе, неподалёку от моста Куинсборо. Эми была уверена: если бы не право нотариального заверения показаний, что она получила не далее как четыре месяца назад, на этом рандеву она была бы третьей лишней. Но теперь, что бы ни сказал Маркус, Эми застенографировала бы это, а затем заверила бы расшифровку, и одним существенным доказательством в суде стало бы больше, что бы ни случилось с самим Маркусом после. Случиться ведь могло всякое, но... он ведь знал, на кого работал. Они оба знали.
Пусть не сразу, но через полгода ночных переработок и вереницу негодяев в зале суда, в жизни Эми вновь появился смысл. Её круг общения сменился почти полностью, хотя с теми людьми из прошлого, что не отвернулись от неё, она поддерживала связь как прежде — исключением был только Джек, неизлечимая опухоль её жизни. Болезнь его имени Эми диагностировали без малого одиннадцать лет назад, и спустя годы Эми уже сомневалась, что лекарство от неё возможно изобрести; ампутация же влекла за собой побочные эффекты вплоть до летального исхода.
Это было даже забавно — работа, которая давала ей силы жить, одновременно неизбежно напоминала ей, насколько неизлечимо она больна. Но, как и некоторые раковые больные, Эми предпочитала оставить диагноз сюрпризом для патологоанатома: она улыбалась Джеку также, как почти всем остальным, не делая особенных различий между именитым адвокатом, мальчиком-посыльным и большинством полицейских, посещавших шефа уже сильно после рабочего дня. И, как бы это ни было стыдно, она даже завела любимчиков среди последних — они обычно не пересекались с Джеком, так что Эми могла улыбаться им почти так, как улыбалась только шефу.
Тех полицейских Эми просто уважала, кому-то даже невольно симпатизировала чудовищно ветреной женской натурой. Шефа — уважала на грани с обожанием, — так что, когда решено было выдвигаться, у неё не было ни секунды сомнений.
Как и всегда, они взяли одно такси, и уже в машине, не стесняясь шефа, Эми раскрыла зеркальце и подвела губы помадой, только утром одолженной у соседки. У самой Эми, предпочитавшей одеваться так, словно она если и не вот-вот примет постриг, то раздумывает об этом, таких ярких оттенков не водилось, но для ночи так было правильно. Так они вызвали бы меньше вопросов и у прохожих, и у полицейских — такие пары редко запоминались.
Вышли за пару кварталов от назначенного места. Эми первой прильнула к шефу под руку, устроив пальцы в перчатке на сгиб локтя. Запрокинула голову ленивым снежным хлопьям:
— Как думаете, шеф: кто-то ещё знает о встрече?
За ними не следили точно: Эми, притворяясь, что поправляет помаду, тушь, причёску, то и дело косилась в зеркальце, не доверяя водительскому. Дороги были уже относительно пусты, так что обнаружить слежку можно было бы легко. Но слежки не было.
— Может быть, нам стоило бы кого-то предупредить?
У Эми в сумочке были и пистолет, и лицензия на его ношение, но, право, пока она его доставала бы, их успели бы убить минимум дважды. Её оружием были ручка и блокнот, а не свинец, и этой ручкой уже было написано на несколько смертных приговоров. Хотя вряд ли Маркус, задумай он их убить, стал бы ждать заседания присяжных.
Но их, конечно, никто не стал бы убивать. Это так — досужие страхи, хотя Эми не сказала бы, что ей было по-настоящему страшно. Рядом с шефом — точно нет, и этим он был ужасно похож на Чарли. Рядом с Чарли Эми тоже казалась себе смелой.
Нетерпеливой она была всегда.
— А мы уже пришли?

[indent] Рысь сидел и нервно подергивал ногой, из-за чего непрочно приделанная к строительным лесам арматура постукивала в такт его настроению и раздражала всех, кто это слышал. Кроме самого мужчины: он был погружён в себя и не замечал этого отвратительного, навязчивого стука. Сказать ему об этом никто не решался. Мало ли, вдруг это настраивает его на рабочий лад. Или он любитель гранжа. Или просто наслаждается тем, что всех бесит. Такое тоже возможно, когда речь идёт об Одарённых. Он просто делал то, что делал, а остальные принимали это как данность и не мешали. Иногда дело доходило до абсурда, а иногда оборачивалось для Одарённых неприятностями, потому что никто не смел сказать им, что они несутся прямиком в пропасть. Впрочем, сами Одарённые прекрасно знали об этом изъяне во взаимодействии с людьми и назначали особые категории подчинённых, которым дозволялось спорить с начальством. Всё из-за некоторых личностей, доведших ситуацию до абсурда… Рысь среди них не числился. Он вообще был достаточно демократичным боссом. Потому что ему, по большому счёту, было всё равно. Пока задачи выполнялись — не имело значения, как и кем именно. Можно сказать, подчинённым Рыси даже повезло. Хотя бы в этом.

[indent] Стук резко прекратился, когда Рысь заметил движение слева, сверху. Кто-то из наблюдателей подал знак: цель движется в их сторону. Место встречи, конечно же, было выбрано максимально некомфортное и мрачное — в стиле Железных Клыков. Кругом то ли стройка, то ли наоборот — снос. Застывший во времени ржавый арт-объект падения Человечества. Леса, возведённые вокруг недостроенной многоэтажки, стали афишей для сомнительной рекламы, стены — холстом для граффитистов, а пустые клетки незастеклённых комнат зияли дырами в ничто. Эти старые «новостройки» никому не были нужны, в них невозможно жить. Лет сорок назад это место могло бы стать идеальным полигоном для страйкбола, но современные любители стрелять по живым мишеням понимали: укрепления в перестрелках должны быть куда надёжнее обычных бетонных перегородок. Впрочем, территория всё равно формально числилась за «кем-то» — ведь любая свалка кому-нибудь да принадлежит. Обычно какой-нибудь крысиной шайке: достаточно гордой своей идентичностью и минимально благоразумной, чтобы не заявлять о себе в полный рост.

[indent] Заметив хрупкую фигурку с ярким розовым хаером, Рысь чуть склонил голову, и его собственные чёрные лохмы скатились с плеча вниз. Автопортрет немного отличался от оригинала, но если верить источникам, девчонка пропала на целый год. Даже собачка за это время подрастёт, а уж ребёнок на улицах — тем более. Не нужно иметь много мозгов, чтобы понять: все ради выживания взрослеют сами собой.

[indent] Чтобы не напугать девушку сверх меры, Одарённый послал вперёд Чуму — Вожака Стаи, которого разыскивали буквально все Клыки Сингапура. А он вот: стоит, лыбится в рыжую бороду, поднимает руки вверх, показывая, что безоружен и готов к переговорам. Испещрённый шрамами и одетый в выцветший камуфляж, Чума буквально сошёл с плаката «Разыскивается»: даже у напрочь лишённых воображения людей над его макушкой легко дорисовывалась награда за голову. И именно эта персона держала в напряжении все Стаи уже несколько недель. Практически смертник. На удивление живучий. Он вышел из укрытия, насмешливо поглядывая на девчонку, и крикнул ей в лицо:

[indent] — Дарова, кроха! Поболтал бы поближе… но я здесь только чтобы сказать «привет» и «посмотри во-он туда».

[indent] Палец рыжего указал на леса на уровне второго этажа. Стоило потерять его из виду, как камуфляжный попросту растворился в бесконечных лабиринтах заброшек. Миссия выполнена.

[indent] А Рысь, выходя из тени под свет дежурных фонарей на вечных солнечных батареях, легко и даже с некой грацией уселся на доски, аккуратно отряхнул руки от пыли. На Дез смотрели неприветливые жёлтые глаза, которые, казалось, светились, отражая тусклые отблески золотых нитей, круживших у Одарённого над головой. С одной стороны, в представлении он не нуждался, с другой — не было причин отказываться от банальной вежливости.

[indent] — Здравствуй, леди на букву «Э». Прежде чем тебе захочется убежать или, чего доброго, атаковать, скажу: диалог куда безопаснее и безболезненнее. А намерений что-то с тобой делать у меня пока нет.

[indent] Одарённый уже достаточно позаламывал руки и позакатывал глаза под ворчание «За что мне это?» и «Почему этот мудак пропал именно сейчас?», пока ждал девушку. Поэтому говорил монотонно, равнодушно, не желая демонстрировать лишние эмоции. Но после приветствия всё же кровожадненько улыбнулся и сощурился:

[indent] — У меня есть несколько вопросов. Ты ведь отпросилась погулять у своих волчат? Возможно, ночь будет долгой.

[indent] И да, вопросы у него действительно были. Вся ситуация выглядела донельзя мерзко. Не исчезни их боевой товарищ так некстати — Рыси бы не пришлось заниматься этим делом. Он вообще не был бойцом. А его отправили прямиком в пасть дикарям из трущоб. Рысь вовсе не хотел умирать, тем более в этой клоаке. Но, увы: несмотря на дурной запашок поручения, его всё же можно было назвать в некотором роде… деликатным. Даже личным. Кому попало такое не доверишь.

◎ Третье/прошедшее. Птицу-тройку игнорирую. Пишу от 2к и как пойдет.
◎ Знаки не считаю, рассчитываю на такое же отношение. Не люблю шизофренические лесенки на 5 фраз и 10 действий в одном посте. Поэтому лучше 5 постов по 2 к за пару дней, чем один на 10к раз в неделю.
◎ Отдаю посты невычитанными. Если начинаю вычитывать, мне не нравится примерно всё. Сажусь править и переписывать. И это может продолжаться бесконечно. В итоге я сам от себя выгорю. Опечатки и забытые запятые — принять и простить. При наличии времени правлю постфактум.
◎ Люблю законченные истории постов на 100-150 (в реальном времени это месяца 3, ну… 4). Если к этому времени мы еще не добрались до кульминации, есть риск, что я внезапно потеряю интерес. Но если в игре из одной истории возникает другая, меня может хватить и еще на сотню постов. Больше, чем на 300 в один сюжет меня никогда не хватало.
◎ NC-эпизоды только в спидпостинге от поста в день и чаще. В темпе пара постов в неделю от каждого — только сюжет.
◎ Люблю водить. Но это не значит, что в эту заявку мне нужен абсолютно пассивный партнер, который только отыгрывает подачи. Только ГМить в одни ворота в долгоиграях я не хочу. Можно мне тоже кто-нибудь сделает интересно и так, чтобы у моих персонажей так же наигрались профит, информация и плюшки?
◎ Моя версия 2025 года не говорит словами через рот, а склонна к избеганию конфликтных ситуаций и уходам по-английски. Потому что люди стали какие-то нежные и обидчивые. Поэтому если я не пишу посты неделю – считайте, что я выгорел или умер. Практика показала, что, когда мне горит, я нахожу время на пару постов в неделю даже в самом жесточайшем цейтноте, даже в предновогоднем рабочем аду. И играть я хочу именно так. Потому что иначе, это не игра, а какой-то супружески-постовой долг.
◎ Я теряю интерес из-за пауз в игре длиннее недели. Неважно, по чьей вине. Поэтому между эпизодами могу тянуть с началом следующего, если реал перегружен. Поэтому и только поэтому, в предновогодье даже с самым замечательным и идеальным соигроком, если такой откликнется, как подарочек под ёлку, играть мы не начнем.

◎Могу активно играть в обозримый месяц, потом будет адовый цейтнот. После НГ – ровненько.

◎ Любите эмоциональные качели вне игры. Я не качаюсь. Я даже не дерево, на ветку которого можно повесить качели. Я стена, в которую качающийся врежется.
◎ Не умеете точно формулировать свои мысли и желания. Я не догадаюсь.
◎ Хоть раз в последние пару лет залипали на соигрока, путая ролевую химию и горение от игры с чувствами, которые надо реализовывать в реале. Я пережил сталкинг и шарахаюсь даже от намека на аддикцию.
◎ Хоть раз спрашивали у соигрока диплом.
◎ Трактуете слова собеседника по-своему и склонны приписывать ему то, чего он не говорил. В околоролевом общении меня нужно понимать буквально. Именно так, как я говорю. Ничего не домысливая, не ища в сказанном скрытых смыслов и подтекстов и не трактуя написанное по-своему. И тем более, не выдавая эти трактовки за мои слова. Это очень болезненный триггер, и я мгновенно закрываю общение и игру при возникновении такой ситуации.

В остальном, вы можете себе позволить быть хоть булочкой, хоть токсиком и душнилой, хоть неадекватненьким. Только словами через рот скажите, если вам нужно внеигровое общение, и без него вы в посты не можете. Иначе все сведется к обсуждению сюжета и уведомлению об ответах.

Над советом Тиеста молодой торевт, порицающий аэдов, но, тем не менее, сам намеревавшийся уже завтра спеть и сыграть для публики, раздумывал недолго.
- И то верно, - воскликнул он, - сегодня же переговорю с Переликтом о цене!
При этом глаза у Гелланика азартно заблестели, выдавая в нём  того еще любителя «поговорить о цене».  Как сказал этот молодой мужчина привратникам Навпакта, всё что умел делать,  делал он хорошо. Вот и работу свою он знал, и цену за неё заламывал одинаково хорошо.

Трапезничали домашние и гости логографа Переликта во дворе – тесно и душно было бы всем в трапезной, а еще засиделись бы там долго гости-родичи,  вспоминая былые встречи, да свадьбы друг друга, и добрым словом поминая тех, кто погиб в сражениях и не без почтения тех – кто умер от старости.  А на свежем воздухе прохладным вечером особенно не разговоришься. Завтра пусть веселятся, когда молодой муж унесет супругу свою в дом под непристойные шуточки и пожелания друзей.

Киней расстаравшийся вдвое больше требуемого держался наготове и развел обоих фиванцев  по разным местам. А Тиеста, вызывавшего у него уважение мужеством и статью и обладавшего всеми признаками божественной благосклонности (теми же мужественностью и статью, да придачу правильностью черт лица), представил хозяину словами:
- Вот, господин мой, Тиест, что прибыл сегодня из Фив семивратных, как и было тебе открыто во сне Герой-защитницей.
Человек, к которому обращался Киней, был коренаст, невысок и совершенно не производил впечатления учёного мужа. Со лба его на затылок  заходили две длинные залысины, волосы, обильно прошитые сединой, были коротко стрижены, но даже при том с первого взгляда понятно было, что некогда почтенный логограф навпактский обладал густыми кудрями, мелкими, словно у молодого барашка. Сейчас же, то, что осталось от былой роскоши, всячески топорщилось, хоть и блестело от масла.
Борода, густая и курчавая, скрывала  шею Переликта и вполне могла бы придать уважаемому гражданину Навпакта вид почтенный, если бы не торчащие уши, да крупный нос с мясистым кончиком и горбинкой. Но близко и глубоко посаженные глаза смотрели внимательно, и, казалось, подозрительно. И стоило глянуть в эти глаза, старик уже не казался смешным. Ясно становилось, что человек этот привык к тому, чтобы его слушали, слышали и исполняли его приказы.
- Радуйся, - поприветствовал он гостя, и шикнул на рабыню, что стояла наготове с кувшином вина, чтобы та наполнила еще чашу, - о встрече нашей возвестила мне прекрасная Гера лилейнорукая, и знал я в сердце своём, что, увидев тебя, пожелаю назвать другом, - тут он ловко подхватил поданную рабыней чашу и плавным жестом передал её воину, - и вот, когда передо мной стоишь ты, Тиест из Фив, пришедший на свадьбу моей дочери, смотрю на тебя я и понимаю, что верно подсказало сердце моё.  Так что будь гостем в моём доме столько, сколько пробудешь в Навпакте.

Зная, чем занимаются логографы, оставалось только признать, что Переликт был сегодня краток в своём приветствии.
- Выпей со мной, Тиест, и поведай, что привело тебя в наш город?  - плеснув на землю из своей чаши, Переликт опустился на своё место во главе стола, жестом указав гостю на свободное, для него оставленное, место.
И усадил логограф фиванца почти рядом с собой – между братом своим и одним из старших племянников.

Гелланик же, устроившийся  едва ли не в самом конце стола, устал внимать речи щедрого, судя по угощению для гостей, хозяина и нацелился уже на тарелку с жареной рыбой, раздумывая, сколько рыбин взять – четыре или три и кусок баранины, с уже  остывшим жирком, или же угоститься крупными маслинами из глиняной чаши, расписанной по бортику черным меандром. Обычно болтающий больше, чем евший, оны был слишком голоден, чтобы сейчас искать свободные уши, и надеялся, что маслины не слишком солоны, или хотя бы вымочены  полдня, перед тем как попасть на стол.

Сансет можно увидеть растрепанной: немытые волосы цвета светлого пшена наскоро собраны в косичку, спрятаны под старой синей банданой; глаза смотрят куда-то пристально, зелено-карие, уставшие, видевшие намного больше, чем другие сверстники; кожа загорелая, на спине и плечах облезает, сухая и в трещинках. Лицо и руки вечно перепачканы машинным маслом, под ногтями въевшаяся грязь, на ладонях черные паутинки. Плечи втянуты, руки готовы к рывку, движения осторожные, подспудно ожидающие за каждым лишним жестом наказания.

Сансет почти неслышно: она сроднилась с тишиной, она стала ей сестрой; изредка может шуршать записями, может тихонько бурчать себе под нос размышления, может с едва слышным шорохом ходить по комнатам, точно призрак. Девичий голос хрипловат, звучит подавленно и грустно, пытается каждым словом как будто стесать любые углы. В ее интонациях проскальзывает нечто ломкое: даже простое «нормально» может ее устами звучать твердым «не трогай меня». Редким людям везет услышать смех Сансет — звонкий и живой, сильный и наполненный радостью, — может быть иногда? Когда никого нет, но мягкий звук работающего мотора утешает тоску.

Сансет пахнет пылью и дымом. Можно уловить запахи ржавчины и въевшейся в кожу грязи; дым и бензин вперемешку с потом. Она может пахнуть мылом, фруктами и цветами, если повезет, — но запах тревоги и страха не перебить. Неосязаемые запахи пережитого плена (сырой камеры, тяжелых цепей) как будто навсегда с ней. Так пахнет чудом выживший.

У Сансет на языке привкус металла — кровь ли, гайка ли. У Сансет на языке — недоверие и настороженность, точность и сухость. Слова отрывистые, скучные, не зацепиться. Иногда мелькает злость в сжатых челюстях, но заметить ее сложно.

Притронуться к Сансет — ощутить под пальцами шероховатость кожи, кратеры и полосы, шрамы и следы. Огрубевшие руки, покрытые мозолями. Под мешковатой объемной одеждой — бугорки старых и новых шрамов: от ножа, от сигарет, от лезвий, от зажигалок, от стекла. Следы от попытки вспороть вены, закончить с этой жизнью, раз и навсегда. На руках карта из былых увечий, стыдливо прикрытая длинными рукавами рубашек, но под штанами, на внутренней стороне бедра, свежие. Никому не показывает. Тайком обжигает себя. Уродливо, некрасиво, больно.

Дрожавшие пальцы не были в силах ответить сопротивлением, когда сильная рука Грэма выхватила у Сансет инструмент. Сансет тут же одернула руку и поджала губы, а после с тихим смирением стала держать генератор. Громкий лязг металла заставлял ее рефлекторно зажимать глаза и всю внутри вздрагивать. Она еле дождалась, когда Грэм закончит.

С молчаливым кивком Сансет вернулась к работе — добывать катушку стало намного проще, — и, не поднимая головы, ответила на вопрос Грэма о том, последняя ли это их задача на этой мастерской:

— Да.

Ее ужасно смутила новость о перекусе. Она очень не хотела становиться обузой и создавать проблем, но как будто была изначально создана косолапой балбеской. Сансет изнутри медленно поджирала злость на себя, затаенная и гулкая, проявлявшаяся изредка, только в тишине, только в темноте, только когда можно остаться наедине с собой.

Глянув на разложенную на полу еду, Сансет застыла, не зная, как ей реагировать.

В плену каждая крупица еды была на вес золота — сегодня кормили, завтра не кормили, — и приходилось есть скорее, не терять ни секунды. В плену еда быстро стала для Сансет подсказкой, что ее еще не собираются убивать, а насыщение превратилось в привилегию, к обыденности которой сейчас сложно привыкнуть.

Сансет помнила те нерегулярные кормежки: пожеванные крысами черствые хлебные корки, склизкая липкая каша, грязные вонючие объедки, — и долгие сутки без крох еды.

А бывало, издевались. Приносили ароматную миску, от запахов которой сводило конечности, и заставляли ждать, пока не остынет. Или откармливали хорошо, специально, чтоб были силы и не отключалась слишком быстро. Но тяжелей всего было вдыхать запах и изнывающе смотреть, как кто-то ест, пока в тебе лишь пустота да желчная слюна.

Сансет умоляла ее избить, но дать поесть.

Иной раз еду давали такую отвратительную, что хотелось ее вытошнить, но Сансет заставляла себя проглатывать дурноту. Она научилась отбирать еду сразу, не раздумывая, и глотать ее целиком, пока не отняли. Она могла есть руками, могла слизывать с пола, могла прятать сухари под матрасом, и в моменты, когда она кидалась за едой, брошенной ей как собаке, в ней особенно сильно надламывалось что-то человеческое и живое.

Что могло быть человеческим в той, кто до рыка, треснувших зубов и надкусанных губ был постоянно голоден?

Сансет глянула на еду Грэма и стала доставать то, что было в ее рюкзаке. Часть нее, еще живая после плена, взбудораженно зудела на ухо: нельзя терять запасы, пропадешь, умрешь, нельзя, нельзя, нельзя. Но Сансет старалась не слушать голодный голос. Хотела внести свой вклад: термос с чаем, лепешки, традиционные кабачки от Айрис.

Она глянула на лепешки немного воровато, пугливо. Ее преследовало ощущение, что она не заслуживала столько еды. Как будто не сделала достаточно добра, чтобы иметь право наедаться. Она плохо позавтракала, давно привыкнув к тревоге, которая всегда была присутствовала вместе с голодом. Так как будто думалось быстрее.

Сансет мало ела. А когда еда была, то Сансет старалась ее спрятать. В ее комнате было множество нычек — сложнее всего было переучивать ту часть себя, которая не хотела выкидывать даже пропавшую еду. А вдруг что-то случится? А вдруг еды не будет? А вдруг снова голод? Сансет съест. Сансет съест что угодно.

Не желая выглядеть обжорой, Сансет осторожно взяла лепешку и не стала ее жевать. Просто держала двумя пальцами.

— Один аккумулятор на двенадцать вольт, около ста литров отработанного масла, много гвоздей и болтов, хомуты, несколько свечей зажигания. Медь. Бак для топлива с генератора, фильтр, реле, проводка, катушка…

Сансет оторвала кусок лепешки, производя вид, будто пытается сейчас поесть. Ее взгляд изучал потолок и стены, ненавязчиво избегая встреч с глазами Грэма.

— Нужно найти еще масла. И аккумулятор. И для смесей загуститель… мыло или крахмал… сахар, если вдруг чудо. Пьезоэлементы найти надо и фитили.

Все же кусок хлеба оказался во рту. Сансет ощутила безумную радость и облегчение от еды. Ее от голода нехило потряхивало, но она отвыкла жаловаться. Бывало хуже.

Продолжая смотреть куда угодно, но не на напарника, Сансет взяла в руки термос и сняла с него крышку.

— Налить чай? Его Айрис заварила в дорогу. Вкусный.

Объяснить Осборну простую арифметику у Аманды никак не выходило. То ли учитель из нее был хреновый, то ли у Домино дискалькулия, но совершенно точно Майерс выбешивал тот факт, что ни в какую мужчина не хотел понимать, что она бы с бОльшей радостью сдохла на улице, чем попала в Свору и умерла там от насилия и пыток, где жизнь ее могут растянуть на несколько кошмарных месяцев, где по итогу уже и от самой Аманды ничего не останется, лишь бессмысленное существование и постоянная боль, и в один прекрасный момент она все же наскучит своим мучителям и ей перережут горло.
Об этом было слишком страшно думать, но обманчивая мысль, которую подкинул ей Осборн, давала призрачную, но все еще надежду, на свое выживание. В Своре же остались те, кто был когда-то ей другом, может тоже смогут ей помочь?
Тоже.
Будто бы Домино помогать собирался. 
- Ты совсем не понимаешь, да? – не выдержала Мэнди его разговоров, - Мое появление в Своре порадует лишь Рочестора, для него ты станешь не только «неплохим», ты для него станешь «охуеть красавчик», всем остальным на это будет поебать, я больше чем уверена, - пытается убедить, со злостью швыряя консервную банку в стену, - Если ты меня не приведешь – то ты не станешь мудилой никак. Даже если расскажешь о том, что видел меня живой на улицах. Или Свора считает меня угрозой своему выживанию? Или ты думаешь, что я вам репутацию всю испорчу? – подошла ближе, исподлобья заглядывая ему в глаза, злобно хмурясь, - Да я, блять, в ужасе от «псов», у меня даже в мыслях не было говорить кому-то о том, что я сбежала и как мне теперь заебись. Я нихрена не хотела бежать! Да я предпочитаю и не говорить о том, что вообще хоть чем-то с вами связана. Нет больше Аманды, ты же, наверное, и сам думал, что я давно умерла. Скотина ты бездушная, Осборн! – со злостью толкнула его в грудь, - И сердца у тебя нет.
Она понимает, что ничего не сможет сделать, ни переубедить, ни пойти против желания Домино. Раз он так решил, то так оно и будет, хоть сколько тут выебывайся и распинайся, ничего не изменится, только может добавиться пару лишних гематом на лице не без помощи его тяжелой руки, или сломанные пальцы, поэтому Майерс, выплеснув свой бессмысленный гнев, сразу же заткнулась и подальше отошла.

Аманда покидала в свой рюкзак все оставшееся из съестных запасов, фонарь, да собрала то, что осталось из медицинских препаратов. Только зачем? Тешила себя надеждой, что сбежит и ей это когда-нибудь еще пригодится? Но очевидно же, что попав в Свору она лишь окажет «псам» услугу, преподнеся им на блюдечке все свои лекарства.
- Подожди, руку перебинтую.
Неспеша, будто никуда не торопится, Майерс убила еще минут пятнадцать на собственную перевязку, одна рана на ладони оказалась довольно глубокой, но при должном уходе уже через неделю даже она не будет ее беспокоить, только где этот должный уход ей теперь взять? Быть может, в последний раз она лечит свои порезы, а дальше уже… как придется.

Нехотя плетется следом за Домино, таща набранные вещи, второй нож припрятала за пояс и надеялась, что ей удастся пустить его в ход.
«Только дай мне причину и я убью тебя»
Причин было достаточно, но поднять руку на человека Аманде по-прежнему было нелегко, когда тот не проявляет в ее адрес агрессии.
Сесть пришлось на переднее сидение, хоть Майерс предпочла бы находиться за спиной у водителя, чтобы тот не видел, что она делает. Прижавшись щекой к холодному стеклу, блондинка смотрела молчаливо в окно, не фокусируясь на объектах, которые видела за ним, больше погруженная в свои мысли, но и те были скорее пустыми и бесформенными, и не имели под собой никакого смысла.
«И слова тебе больше не скажу!»
Но обещания хватило лишь минут на пять, после чего девушка снова открыла рот.
- Расскажи мне про Свору сейчас. Много времени прошло с моего ухода. Еще злее стали люди? Вряд ли они, конечно, могут когда-нибудь подобреть, - скривила губы, продолжая пялиться в пыльное окно, - Одиночки, что живут малыми группами, совсем не такие. Не все, конечно же, есть те, кто хочет убить и забрать все, что принадлежит тебе, но даже такие могут понять, что живой человек будет полезнее. А Грэйс вот не поймет. И Рочестор тем более.
Она перевела на него свой усталый и серьезный взгляд, и в этот момент колесо машины попало в канализационную дыру, прекратив движение. Вздрогнула от неожиданности, потянулась к ножу, но осознав, что ее все еще не убивают, сбавила обороты.
Можно ли ей было выходить из авто? Аманда решила это проверить, покидая накренившийся транспорт сразу после Осборна, со знанием дела осмотрела проблему, нихера не смысля в ней, да и не желая в ней разбираться и, тем более, помогать мужчине, даже улыбку на лице не смогла скрыть. Зачем ей обманывать, Домино и так прекрасно знал, что она станет радоваться любым его неудачам. 
Перспектива идти пешком ее привлекала больше. Как знать, что случится на пути. И эта неизвестность настигла их слишком скоро, быстрее, чем Аманда рассчитывала. 
— Что вы тут делаете вместе?
Не видя лица человека, лишь нож в его руках, что приковал все внимание девушки, Аманда дернулась в сторону Осборна, ища у него защиты. Взгляд сосредоточен и внимателен, а высовываться и влезать в разговор она не планировала, только лишь… воспользоваться представленным шансом.

Отсутствие какого-либо сопротивления со стороны святого отца раздражает. Какого чёрта!? Как он умудряется оставаться таким хладнокровным?! Совсем не похож на религиозного фанатика или сектанта, но реакция выбешивает, куда больше, чем если бы он продолжил эмоциональную тираду в ответ. Ей нужна помощь специалиста, а не святоши, столь отчаянно не желающего признать — его Бог проиграл.

Кажется, лучше бы Крамер оказался ублюдком и предпочёл не идти на призыв о помощи. Или Рио не стоило идти. Возможно, без неё он бы просто избавился одним выстрелом от обоих. Увы. Вышло всё иначе, и теперь судьба убегающего с криками по коридору Аарона была предрешена — смерть. От пули. Она не дёргается с места, ноги словно скрепило цепью. Пульс учащается, а в глазах темнеет. Риона закрывает уши ладонями, жмурясь. Звук выстрела оглушает. По спине прокатывается дрожь, глаза жжёт от подкатывающих слёз. Она всё прекрасно понимает. Хэнк убил, потому что не было выбора. Но... Испуганно смотрит на него, чуть приходя в себя лишь, когда слышит его голос и указания.

Кивает головой, не произнося ни слова. В горле стоит ком, а ноги словно ватные не могут сделать и шаг. Пауэрс знает — выйдет раньше Хэнка — увидит труп Аарона. — Хорошо, — сдержанно, собирая волю в кулак. Покидает комнату лишь после него. На лестнице они расходятся: она — наверх, он — вниз. Её тошнит, осознание, что они только что убили ребёнка, шарашит фантомной автоматной очередью по вискам. Его мать просто пыталась спасти своё чадо. Вокруг хаос. Мир превратился в ад на земле. Страшно, что Крамер всё понимает — но считает это правильным.

Риона поднимается по скрипучим деревянным ступеням, держась за стену. Дом будто накренился, сознание застряло в комнате за пару секунд до момента, когда жизнь мальчишки оборвалась. Она старается не думать, но переключиться не может. В ушах — назойливый звон после выстрела. Перед глазами — Аарон, играющий с динозавром. Шаг. Выдох. Снова шаг. На этаже пустынно и подозрительно тихо, что вызывает не спокойствие, а зарождает панику где-то глубоко внутри. Она не обращает внимание на отдалённое рычание ходячих. К этому звуку уже давно привыкла. По умолчанию.

Пауэрс дёргает ручки дверей, и лишь одна поддаётся. Спальня. Покрывало на кровати смято, в углу сложены подушки. Она осторожно проходит вглубь, заметив пластиковый контейнер — аптечка. На тумбочке — отпечаток маленькой ладони на пыли. И кружка с недопитым кофе, он засох, но остаточный аромат всё ещё есть. Жадно втягивает его ноздрями. Как давно она не пила чёртов кофе? Руки придвигают коробку с медикаментами: бинты, перекись, остатки йода в бутыльке, коробка с просроченным обезболивающим и тест на беременность. Годен до 06.2026. Вряд ли он понадобится кому-то в Своре, но Рио всё равно берёт его, запихивая себе в карман куртки.

— Не дай Бог кому-то забеременеть в этом ебучем мире, — шепчет себе под нос, проверяя тумбочку. Не зря: ножницы, упаковка батареек АА, 6 штук, энергетический батончик, наполовину пустая бутылка воды и коробка спичек. Улов небольшой, но лучше так, чем совсем ничего. 

— О, два спальных места. Это чудо какое-то, да? Это всё твои молитвы Богу, Крамер. — Воссоединяясь с Хэнком, Рио отпускает шуточку сквозь истерический смешок. Проще смотреть на него, как на сексуальный объект, чем на убийцу детей. — Как я могу отказаться от аудиенции с тобой в одном тесном помещении? Шутишь? — Нервно чешет запястье и идёт за ним в комнату-укрытие.

Оказавшись внутри, Риона оглядывается по сторонам в страхе заметить хоть какой-то намёк на детей. Выдыхает с облегчением, когда ничего такого её глаза в тусклом освещении не находят. На улице уже почти стемнело, комната постепенно погружается в полумрак. Здесь пахнет... Нормально. Не дерьмом или гнилью, чем-то обычным. Как будто тут до них кто-то и правда жил, словно ничего не случилось, будто мир не рухнул пару лет назад.

— Всё, что нашла, — с грохотом вываливает все запасы из карманов куртки на небольшой стол у стены. — Лучше бы, конечно, это была пачка презервативов, но Вселенная решила, что нам нужен... тест на беременность. Годен. — Снова скрывает своё истинное состояние за юмором, отчаянно не желая обсуждать убийство Аарона.

— Как там дела у наших друзей? Не спрашивал, когда они планирует освободить нам путь? — Рио не смотрит на него, прислоняясь лбом к прохладным обоям. Пахнет пылью, но ей всё равно. — Хэнк, если бы ты знал, что завтра тебя не станет, что бы ты сделал? Стал бы ты укрываться от мертвецов, желая продлить свою бессмысленную жизнь или нет?