Эйприл не дотянула, и это было паршиво, как ни крути. Цифры на экране терминала пройденного теста всё ещё стояли перед глазами, когда она моргала, глядя в потолок раздевалки. Скорость реакции — допустимо, силовая выносливость — ниже среднего по отряду. Ниже среднего. Фраза застревала в горле острым комком, когда она переодевалась в спортивную форму, пальцы с непривычной резкостью затягивали шнурки. Она понимала логику, что инструктор по физподготовке знает своё дело и перечить ему своими "почему" не стоит. Может быть, именно этого не хватало её упрямому, не желающему набирать темп телу. «Подтянуть до хороших результатов» звучало как приговор, замаскированный под заботу. «Офицер, только что получивший своё место в спецназе, и сразу — "слабое звено"» - Эйп стиснула зубы от таких нерадужных мыслей, выпрямилась и посмотрела на своё отражение в матовом стекле шкафчика. Платиновая копна, красные пряди, решительный взгляд. Ничего, она справится, всегда справлялась, просто… нужно работать ещё больше. Ведь поэтому то она сейчас и здесь, вновь в женской раздевалке, готова (или нет?) доказать, что она сможет.

Голос Августа Мэя раздался из-за двери - он не вошёл, но его присутствие ощущалось сквозь металл. Он говорил что-то о расслабленности я счастливом талисмане которым он сегодня будет для неё. Что она сдаст. Было приятно и в то же время от этого она только начинала еще больше нервничать. Эйприл дёрнула плечом, поправляя лямку топа, и резко толкнула дверь. Август стоял, прислонившись к косяку, с этой своей вечной лёгкой усмешкой, которая, по её мнению, должна была действовать на нервы. И действовала, ещё как.

— С твоей удачей, — она прошла мимо, даже не взглянув на него, — я споткнусь ещё на пороге и покажу себя во всей красе. Спасибо за поддержку.

Он оказался рядом через два шага, легко, беззвучно, как умел только он, с этим своим обязательным обаянием, которое она старалась как могла не замечать, и вновь начал говорить что-то, совершенно не даыа сосредоточиться. Эйприл стиснула челюсть, чувствуя, как нервозность начинает подниматься из солнечного сплетения. Их знакомство началось с его явного мужского внимания и её глухой обороны. Август Мэй, ветреный, лёгкий на подъём, с комплиментами для каждой сотрудницы в штабе, и она, Эйприл Саммер, которая предпочитала держать таких на расстоянии вытянутой руки. Странное общение, которое он, кажется, считал игрой, а она — неизбежным обстоятельством службы.

— Останься за дверью, — бросила она, ускоряя шаг по коридору и чувствуя, как он всё равно идёт следом. — Твоя роль «талисмана» может ограничиться моральной поддержкой из раздевалки.

Но как и ожидалось, все просьбы девушки прошли мимо, стукнувшись как о стенку горох и рассыпавшись ее надеждами сделать все спокойно. Эйп внутренне выдохнула, морально отстраняясь от ненужных мыслей чтобы сосркдо овиться на важном. «Ты справишься. Просто… расслабься. Это же просто физподготовка.» Убеждала себя офицер спецназа, постучав костяшками по двери. Просто, как сказал Август. Для того, кто рождён с удачей в кармане, например, всё всегда просто. Не дожидаясь ответа, Эйприл толкнула дверь и заглянула внутрь, готовая увидеть строгого инструктора с секундомером, но замерла от представшей картины: в пустом тихом зале, на матах, ничком лежала смуглая спортивная девушка, и она разговаривала… с потолком. На таком ужасном английском, что у Эйприл, привыкшей к чёткости и правильности, свело скулы от непроизвольного напряжения. Она бросила короткий взгляд на Августа, ища в его лице хоть каплю понимания, но тот лишь приподнял бровь с видом человека, который нашёл новое развлечение. Кира Сантос, а это, без сомнения, была она, не проявляла к ним ни малейшего интереса, продолжая бубнить про синее небо и супермаркет.

— Эм… здравствуйте, — начала Эйприл, делая шаг вперёд, стараясь говорить чётко и просто. — Вы мисс Кира Сантос? Я — офицер Эйприл Саммер. И офицер Август Мэй, — она кивнула в сторону мужчины. — Я пришла для сдачи нормативов.

В голове пульсировала одна-единственная мысль: как мы вообще будем общаться? Её нормальный английский, выученный у носителя с детства, а именно у матери , и этот… с ранный говор, который она только что услышала. Эйприл незаметно выдохнула, чувствуя, как раздражение на Августа перетекает в тревожное ожидание.«Ну, начинается...»

Внутреннее напряжение, которое Мэйв уловила ещё на улице, никуда не делось. Оно просто сменило форму. Превратилось из тревожного предвкушения в привычную собранность. Август принял из рук сестры её лёгкое пальто, и пока та плавно направилась к выбранному столику со статью, что отличала её даже в самые расслабленные моменты, парень на секунду задержался у вешалки, делая глубокий вдох. «Всё просто. Ты просто рассказываешь ей про Эйприл. Как и планировал. Мэйв обрадуется. Всё будет хорошо». Он повесил пальто, поправляя край пиджака, после чего двинулся следом. Сестра уже сидела на своём месте неторопливо оглядывая зал.  Когда официант подошёл к ним, Август подождал заказа сестры и добавив негромко:

— Мне ирландский. И вишнёвый штрудель, если есть.

Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась нотка напряжения. Однако сейчас ничего не требовалось. Кроме одного — собраться с духом. Мэй уже собирался сесть напротив, уже открыл рот, чтобы ответить на вопрос сестры о том, что же он так долго собирался ей рассказать, как вдруг краем глаза уловил движение. Яркое пятно красного свитера. Слишком знакомый силуэт. Слишком знакомая красная прядь, выбившаяся из общей массы волос. Август замер на полпути к стулу. Пальцы инстинктивно коснулись края столешницы, чтобы удержать равновесие. Голубые глаза расширились на долю секунды, прежде чем он успел взять себя в руки.

Эйприл. Здесь.

Она была в этом кафе всё это время. Устроилась в тени у окна. За широким листом фикуса. И видела. Всё. Как он обнимал Мэйв. Как целовал её в щёки. Как галантно открывал дверь. Внутри что-то щёлкнуло. Не паника. Нет. К панике Август привык относиться как к плохому советчику. Скорее досада. И тень раздражения на самого себя за то, что умудрился не заметить её, когда входил. Хотя нет, он заметил бы, если бы не был так сосредоточен на предстоящем разговоре. Чёртова привычка прокручивать в голове слова, которые собираешься сказать, вместо того чтобы нормально осмотреться.

Мэй видел, как Эйприл поднялась. Как расправила плечи, готовясь к выходу на свет. Как её черты сложились в выражение спокойной вежливости, за которым угадывался настоящий шторм. Август знал этот взгляд. Знакомый до боли. До дрожи в кончиках пальцев. Взгляд человека, который принял решение и теперь идёт до конца. Мэй опустился на стул. Медленно. Без лишней суеты, давая себе эти жалкие секунды, чтобы собрать мысли. Его пальцы, лежавшие на столе, были абсолютно неподвижны. Только большой палец едва заметно скользнул по серебряному перстню, прокручивая его на пол-оборота. Туда-обратно. Туда-обратно.

Голос Саммер разрезал воздух. Вежливый. Спокойный. Но с очень опасной ноткой, которую Август научился распознавать за месяцы знакомства. Она поприветствовала их обоих, извинившись за то, что вмешивается, и коротко кивнула Мэйв. А потом перевела взгляд на него, и в этом взгляде читалось всё. И боль. И злость. И та чертова решимость, которая делала её таким чертовски хорошим офицером. Улыбка Эйприл не дрогнула, но Август видел, чего ей это стоило.

В следующую секунду её слова достигли цели. Негромкие. Почти ласковые. Но с таким подтекстом, от которого у любого нормального человека кровь стынет в жилах. Она поинтересовалась, долго ли он собирается хранить верность своим старым привычкам. От этого вопроса веяло обидой и разочарованием. Свою боль она высказала слишком спокойно. Без крика. Без сцены. Только этот холодный тон и взгляд, который говорил громче любых обвинений.

Вот оно.

Парень медленно выдохнул. Не резко. Не демонстративно. Просто глубоко, возвращая себе полный контроль. Ладонь, лежавшая на столе, расслабилась, перестала крутить кольцо. Губы тронула усмешка. Не издевательская. Не игривая. А скорее признающая свою ошибку. Не в том, что касалось Мэйв, а в том, что он, будучи человеком, привыкшим просчитывать риски, умудрился не предусмотреть самого очевидного.

— Привет, Эйп, — голос Августа прозвучал ровно, без привычной дразнящей нотки. Он не отводил взгляда, хотя внутри всё сжалось от того, как она держалась. Пальцы, вцепившиеся в спинку стула, побелели на суставах, а сама она сохраняла ровно ту позу, которую принимала перед боем. Эйприл Саммер умела держать удар.

Август медленно повернул голову к сестре. Короткий взгляд, в котором смешалось извинение за неожиданный поворот и молчаливая просьба не вмешиваться. Потом снова посмотрел на Эйприл. Свободной рукой Август указал на девушку напротив. В этом жесте не было ни суеты, ни желания оправдаться. Только спокойная правда.

— Мисс О’Коннор, — парень чуть склонил голову, произнося это с той самой официальностью, которая, как оказалось, сыграла с ним злую шутку. В голосе, однако, не было ни капли холодности. — Позволь представить ту самую, о которой я собирался тебе рассказать.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Взгляд вернулся к Эйприл. В нём не было ни капли вины. Только осознание нелепости ситуации и желание её исправить. Мэй не торопился. Не перебивал. Не пытался схватить её за руку или усадить рядом. Он просто ждал, давая ей возможность переварить услышанное. На её слова о том, что он не способен на серьёзные отношения, Август не обиделся. Знал, что заслужил это подозрение. Знал, что сам когда-то дал повод сомневаться. Но сейчас, глядя на неё. На взволнованную и очень напряжённую Эйприл, которая всё ещё держала спину слишком ровно, Август отчётливо понимал. Она заслуживает правды. Просто правды. Без прикрас и без иронии. Гас перевёл взгляд на Мэйв, затем снова на Саммер. В его глазах мелькнуло что-то очень похожее на усталую усмешку человека, который только что проиграл в рулетку, но не жалеет о ставке.

— И, кажется, судьба решила, что представлять вас друг другу буду не я, — он развёл руками, совершая жест, в котором было столько ироничного принятия неизбежного, что трудно было не заметить. Парень не испуган. Он просто озадачен обстоятельствами. Собственной невнимательностью. И, возможно, впервые за долгое время Мэй не видел в этом катастрофы. Только повод для разговора, который всё равно должен был состояться. Просто не так, как он планировал.

[indent] Под кожу как будто загнаны иглы, тысячи маленьких режущих на лоскуты сосуды лезвий.

Sweet dreams are made of this
Who am I to disagree?

Он отбивает ритм по засаленному, стёртому рулю и перстни на пальцах глухо стукают по пластику: тук-тутутук-тутук-туктук.
Если бы его сейчас остановили копы, он бы потерял права и скорее всего загремел в отделение до внесения залога, а залог, с такими долгами, какие накопила его команда благодаря этому уторчавшемуся говноеду, его выручить бы не смогли. Хьюго, конечно знает кто мог бы, но кажется он и так придёт не вполне желанным гостем

Travel the world and the seven seas
Everybody's looking for something

Интересно, может быть Джим лукавил? И вовсе не живёт сейчас один и даже остепенился, как полагается хорошим мальчикам. Он всегда был намного лучше Хьюго, он был даже примерным, Хьюго же нравилось его портить и смотреть как Джим раскрывается с новой стороны. Никто его таким его не видел кроме него и Хьюго испытывал особенную гордость и собственнические чувства от этого. Но он всё проебал. Сам, однажды поняв что у него восход на Эверест и он в одиночку сможет быстрее и ему нужен не тот, кто знает его лучше самого себя, а кусок дерьма вчера торговавший в каршеринге: отличный вариант.

Наебенился он конечно тоже с чувства вины и потому что отчаянно трусил посмотреть в глаза Джиму после почти года обрывочных звонков, и едва ли хоть один раз он звонил ему трезвым. Как тот жил? Что у него лично изменилось, одурманенного переменчивым успехом Хьюго как будто не волновало, его реальность была вырублена битами, кислотой, белыми дорожками кокса [«если ты хочешь продуктивным, то тебе нужно топливо, парень. За мой счёт.»] и сексом, ведь ему было сложно не попробовать славу на вкус.
За  счёт продюсера, кстати, наркота была только поначалу. Потом в дело пошла кубышка группы, а топливо то нужно было сука всем.

В общем, Хьюго Джонсон возвращался побитой псиной. Без предупреждения, как снег летом в благополучном погодой Лос-Анджелесе. На причёсанные улочки района, где живёт Джим. Он никогда не любил кататься в грязи и он слушал лекции куда продуктивнее чем Хьюго, у которого в башке играла музыка, вместо монотонного чтения лектора.

Радио начинает жевать помехами и Хьюго зло долбит кулаком по кассетному приёмнику, отчего оно замолкает совсем, погружая тёмный салон в тишину. Он ненавидит тишину. И темноту, кстати, тоже. Постыдный страх о котором знает лишь один человек на всём блядском свете. И этот человек имеет полное право не открыть ему дверь. Если он вообще правильно запомнил адрес, потому что в последние три месяца Хьюго не уверен даже в том правильно ли помнит собственное имя. Слишком много трипа, слишком много работы вхолостую, слишком много неона в глазах - он кажется слепнет.

Темнота, он ненавидит темноту.

Резкий удар по тормозам, когда под колёса залетает поребрик, Джонсон не успевает затормозить сразу, выгазовывая и вспарывая жидкое брюхо газона, влажное после полива, отчего и без того грязное дно пикапа заляпывает жирными комками земли. Он вырубает фары, которые светят прямо в одно из окон и становится совсем... непроглядно темно. Только  скудное уличное освещение выхватывает куски асфальта. Хьюго откидывает голову на кресло, чувствуя  противный привкус желчи на языке. Живот крутит от голода, иглы продолжают выкалачивать свой ёбаный ритм в его венах. Ни кофе, ни жратвы, ни дозы подзарядки. Он сегодня совершил индульгенцию через Голгофу, но это только в его системе ценностей.
Джеремайя это едва ли оценит. Или да?

Пожалуйста.

Хьюго вылезает из машины и тут же наступает на раскопанное колёсами месиво, пачкая чёрную, толстую подошву берца.

- Блядина, - он, как собака, трясёт ногой и идёт к двери. Его немного ведёт, но он тут же корректирует крен и снова стоит прямо. Кажется.
Сосредоточившись на светлом пятне звонка, тут слишком темно, слишком темно [темно, темно, темно] вжимает кнопку, надавливая так сильно, что ещё секунда и сломал бы. Звон в той стороны заставляет поморщиться, зато тени как будто отступают. Загорается свет.
Хьюго облегченно выдыхает. Ему хочется ударить себя по щекам, за то какой он сейчас жалкий.
Вдох, выдох. Он в норме. Он не пьян. Он не в отчаянии.
Но.

...Блять, открывай скорее. Пожалуйста.

Э[/font]ймонд не любит септы – мать знает молитвы, она выжигала их на подкорке каждого из сыновей, вышивала на нёбе дочери, чтобы та никогда не забывала. Но вкус яда тоже нужно помнить, чтобы не давиться им больше никогда. Эймонд не верит в Семерых – пережиток прошлого, дряхлые лики дряхлой религии – но боги они есть в ином. Не Семеро – иные, сильные вечно молодые, громкие как вой пожарной сирены, красивые как драконы. Богами становятся люди, кто впаял свой ритм в души жаждущих слышать и слушать: вот всей этой пьяной от музыки толпе, которая кончает от каждой строчки, от каждого риффа, от каждого перепада тембра хрипловатого, глубокого как бездна Пекла, голоса Деймона Таргариена.

Так просто оттрахать публику песней – только первая, они уже его. Каждый, неважен пол, неважно какой стоимости костюмы он/она/они сменили на косухи и растянутые хлопковые футболки, цепи, напульсники и прочую субкультурную хуйню. Главное реакция, не как к божеству даже, а как к вождю. Королю рок-н-ролла. Зависть – не совсем то слово, которое кислотой тает на языке. Вожделение тоже не оно – где-то между ними затерялось нечто не имеющее названия, чувство которое разливается по длине позвоночника к низу живота, гонит кровь по венам, и кровь ощущается лавой. Эймонд поднимается по ступеням к сцене, так чтобы его выхода не видели зрители, но его присутствие заметно музыкантам, фотограф огибает Эймонда что-то ворча, но на мужика Эйм не обращает никакого внимания.

Вдруг он ловит на себе острый взгляд дяди. Фиолетовые глаз гипнотизируют, Эймонд, прогоняющий через себя каждый звук, каждый стих, не смеет отвернуться. Слева – темнота слепоты, стекляшка без души, но правым он видит ясно, почти не моргает от чего в уголке слезника скапливается раздражение и резь: может быть от дыма, от плотного запаха тысяч тел, может быть от напряжения. Ложные Короли уже сделали прыжок, выступив за минуту до Тёмной Сестры, но теперь следует продолжение. И рядом нет молчаливой поддержки сестры, касания которой были спасительным холодом, не отрезвляющего до злости комментария брата. Этого мостика назад нет, только паутина от пальцев дяди, кукловодческая, блестящая жилами самого Эймонда, переливом алого, кровящего нутра.

Он просто не может отказаться. Это будет не тандем, это будет битва и Эймонд до усрачки хочет принять в ней участие. Когда-то Таргариены убивали друг друга на драконах: ни то миф, ни то правда, как над Оком Бога горели небеса.

Шаг, ещё, по тропе-длинной тени Деймона: под ногами прорезиненный настил поверх мрамора и векового камня, но Эймонду кажется, что ноги увязают в липкой тьме.

Ладонь на затылке жжёт как раскалённый металл и Эймонду невольно хочется откинуть голову сильнее, гордость увязла в луже вместе с осознанной реальностью. Эймонд, тем не менее, не расцепляет взглядов.

- Знаю, любимая баллада моей сестры, - он улыбается криво, скашивая губы, обнажая клык. Чужой шепот для обострённого слуха наполовину слепца шумит штормом, проникает в подреберье, впиваясь в живое мясо. Эймонд смотрит на Деймона как перед боем, не упуская ни единого движения, замечает испарину на лбу, как дядя ухмыляется в ответ и слышит хлопок капкана.

Хлопок – когда так близко, что хочется вырваться. Когда влага кожи и дыхание становятся общими и рука на затылке почти нежной. Когда запах одеколона и пота звучат не отторгая. Эймонд принимает молчаливый вызов, чуть усилив давление лбом ко лбу и изящно боднув, делает шаг назад. Они оба научились угождать толпе и заставлять её благоговеть, с той лишь разницей, что у Деймона десятки лет абсолютной власти над публикой, а Эймонд коронован лишь недавно.

Он выкидывает руку к стойке с микрофоном, выхватывая как меч. Было ли это первой такой импровизацией или нет, но музыканты Тёмной Сестры не теряются, задав ритм с первых аккордов. Зал вспыхивает огоньками зажигалок, зал погружается в благоговейное молчание пока песня раздирает пропахший серым дымом и пронизанный плотным светом софитов воздух, как старую паутину. Голос к голосу, Эймонд напрягает гортань, когда его партия роняет его тембр вниз, он раскрывает лёгкие, когда ноты прячутся под купол Драконьей Ямы.

Дна же в душе нет, как и у его противника. Дикий огонь выжигает напрочь, именно так Эймонд ощущает эту импровизацию – пламенно, горячо и почти что больно и эту боль он поглощает словно нектар. Он выкладывался и вкладывал всего себя всегда, но сейчас он не может уступить ни в чём. Не может – но уступает. Голосу меньше чем опыту, мастерству, заслуженному, больше чем таланту. Эймонду есть к чему стремиться и даже в песне-полёте, в песне-сражении он хочет угнаться. Здесь нет оружия воплощённого физически, но есть законы драматургии.

Обрывок из рок оперы так и не поставленной широко в Вестеросе, закончился недосказанностью, как всегда, если нет победителя – он есть.

Они снова лицом к лицу, на одном колене, так что кожаный пояс больно врезается в живот Эймонда, футболка прилипла к спине. Рука Деймона на его шее и Эймонд прослеживает узор Красного Червя под складки чёрной шелковой рубашки. Теперь голоса затихли и зал гремит криками и аплодисментами, свистом. Если повернуть голову, можно увидеть ряд фанаток впереди без футболок и лифчиков – поклонение алтарю, похоть вместо невинности. Амброзия для них обоих, потому что нет ничего безвкуснее смирения и тишины.