Винтерфелл не был похож ни на что — с его заснеженными внутренними дворами, башнями, деревянными переходами.
Никакого возвышения для «трона» здесь не было, и приходилось сидеть за большим столом, расположенным вдоль стены и обращенным лицом к нескольким другим столам и пространству между ними.
Над головой в люстрах сияло множество свечей, и всё равно было полутемно, хотя блики играли в белых волосах Дейенерис. На её плечи, поверх платья с вышитым драконом, был накинут теплый плащ с широким меховым воротником.

Миссандея, которая ещё не привыкла к здешним холодам, а в тепле всё ходила по-южному (как и дотракийцы с Безупречными), представила их друг другу.
Казалось, Тирион, расположившийся от неё по правую руку, сейчас сползет под стол.

— Порочить свою честь для вашей семьи не впервые, как я понимаю. Хорошо. Допустим, вы принесли мне эти вести. Я приняла их к сведению, так как мчаться сейчас обратно и уничтожать Королевскую гавань не имеет смысла. Что мешает мне прямо сейчас вас казнить, как... в который раз уже предателя? Я смотрю, Ланнистеры мечутся между воплощениями долга, как мухи. Скольких королей и королев вы предали?
— Миледи, — Тирион встрепенулся.
— А вы, — она повернула к нему голову и сузила глаза: — Предвзяты. Я не залила Вестерос огнем и криками боли лишь потому, что вы убедили меня в союзе! Вы убедили меня в том, что Серсея выступит на нашей стороне. И что теперь, от всей армии Ланнистеров, у меня есть только калека и убийца моего отца, если кто-то здесь об этом забыл? Во имя чего вы ехали сюда, Джейме?

— Итак, — Дейенерис продолжала гневно смотреть на Тириона, а тот, судя по всему, намеренно оттягивал на себя часть её злости. — Какой ваш следующий совет? Я прекрасно помню, как этот человек мчался на меня с пикой.
— А я прекрасно помню, как вы выжигали его армию.
— Вы забываетесь.
— А вы забываете, что у нас есть дела поважнее, чем грызня между собой. Любой лишний человек ценен. Позвольте ему остаться. Джейме — хороший командир.
— Чтобы он заколол и меня в спину? Ваши советы, Тирион, не первый раз оборачиваются для меня бедой.

Дейенерис поднялась на ноги и неторопливо обошла стол, останавливаясь теперь напротив Джейме, примерно на расстоянии вытянутой руки. Тот вполне выглядел как человек, прошедший долгий путь.
— Чего вы хотите? Как я могу доверять вам? Вы двадцать лет были преданны королеве Серсее. Как я могу поручить вам вообще что-то, кроме чистки двора от снега? Да вы и с этим не управитесь одной рукой. Здесь вам едва ли будут рады.

Таргариен взглянула на него прямее, сожалея, что не может читать мысли.
— На территории Дозора сейчас достаточно людей, в том числе король Севера. Вы — пока останетесь; найдётся комната и что там ещё нужно, по минимуму. Я подумаю над окончательным решением.
Дейенерис ещё немного помолчала, вспоминая, что Сэм и Бран всё хотели ей что-то сказать, что-то о Джоне, что-то очень, очень важное, касательно его. Но сперва они хотели сказать это самому Сноу, а тот... не факт ещё, что вскоре вырвется сюда. При мыслях о Джоне в голове тут же парализующе всплывает его прикосновение к драконьей морде.
Винтерфелл придется сделать укреплением, рано или поздно. Держать оборону.
Кто знает, если этот Ланнистер и впрямь хорош в командовании...
— Мои солдаты вас проводят. Около вашей комнаты будут дежурить. Свободное перемещение вам запрещено. Надеюсь, Арья Старк или Санса среди этих людей, о которых вы упомянули. Я вас вызову, когда решу, что с вами делать.

В полуденной тишине кабинета, где даже пылинки, казалось, застыли в лучах солнца, пробивавшихся сквозь резные решетки окон, Янлин в который раз мысленно прокручивала события утра. Её пальцы, тонкие и бледные, вновь и вновь перебирали невидимые свитки в воздухе, повторяя заученные движения. Ларец из черного дерева с инкрустацией перламутром – символом мудрости. Двадцать семь свитков. Все должны быть уложены в строгом порядке, согласно году и значимости ритуала. Весеннее равноденствие, церемония у Восточных врат… Праздник двойной девятки, подношение предкам императорской фамилии… Тайный обряд молчаливого дождя для усмирения засухи…

Именно на этом месте её внутренний голос запинался, натыкаясь на пустоту. Там, между описанием осеннего жертвоприношения духам рек и протоколом встречи иноземных послов с юга, должна была лежать узкая бамбуковая трубка, опечатанная личной печатью главы Министерства и императорским знаком под грифом вечности. Свиток, которого не было.

Сначала она подумала, что ошиблась. Пересчитала снова. Двадцать шесть. Ещё раз, медленно, шепча названия. Двадцать шесть. Холодная волна, совсем не похожая на жар её внутреннего пламени, пробежала по спине. Она осторожно, стараясь не нарушить порядок, вынула все содержимое ларца на низкий столик из красного сандала. Каждый свиток, каждый цилиндр был осмотрен. Пустота в отсеке бросалась в глаза, как вырванный зуб.

– Господин министр, прошу прощения за беспокойство, но…

Глава Министерства обрядов, пожилой мужчина с лицом, испещренным морщинами мудрости и беспокойства, выслушал её с каменным выражением. Но когда она назвала номер и краткое описание пропавшего документа, камень дал трещину. Он побледнел, его рука непроизвольно сжала рукав парчового халата.

– Ты никому не говорила? – его голос был тише шелеста шелковой занавески.

– Нет, господин. Я сочла нужным сначала сообщить только вам.

– Хорошо. Очень хорошо, Янлин. Плохо то, что пропал именно этот… – Он тяжело вздохнул, понизив голос до едва слышного шёпота. – В нем описан старый, полузабытый обряд, не для чужих глаз и не для… посторонних умов. Его нужно вернуть. Срочно! Пока об этой пропаже не узнал двор, а тем более Его Величество. Иначе головы полетят, начиная с моей.

Он приказал ей обыскать всё: каждый ларец, каждую полку в её ведении и в соседних архивах, куда она имела доступ. Тихо, без суеты, под видом плановой ревизии. Скажешь, что проверяешь сохранность от моли и сырости. И Янлин принялась за работу. Вся её природная дотошность, вымученная годами учебы и стремлением к безупречности, вышла на первый план. Она не просто искала пропажу – она устроила полную инвентаризацию. Каждый документ был взвешен в руке, осмотрен на предмет повреждений, сверен с описью. Она проверяла не только наличие, но и подлинность печатей, ровность краев бамбуковых планок, плотность намотки шелкового шнура. Пыль на верхних полках говорила о том, что туда давно не заглядывали; аккуратные следы на других – о недавнем использовании. Она двигалась методично, как хороший лекарь, выслушивающий тихий пульс огромного, спящего организма Министерства. Полдня пролетели в напряженной, почти медитативной тишине, нарушаемой лишь шелестом бумаги и легким стуком дерева. Пропажа не нашлась. Зато нашлось кое-что другое.

На одной из нижних полок в дальнем углу архива, где хранились черновики и устаревшие распоряжения, она заметила едва уловимый беспорядок. Свитки лежали не строго параллельно краю полки, а под легким, почти невидимым углом, словно кто-то здесь торопился и был небрежен. На темном дереве рядом, на уровне колен, зацепилась за сучок тончайшая шелковая нить. Не белая или серая, как у служебных одеяний, и не темная, как у парадных халатов чиновников, она была цвета увядшего гибискуса – неяркий, но явный розовато-сиреневый оттенок. Такой цвет мог быть в отделке женского платья или в вышивке на дорогом поясе. Янлин аккуратно сняла нить, завернула в чистый листок рисовой бумаги и спрятала в складках своего рукава. Зацепка? Возможно. Но что делала здесь, среди пыльных архивных дел, шелковая нить такого оттенка?

После полудня её вызвал министр. В его личных покоях, за плотно притворенной дверью, он сообщил ей новость, от которой у Янлин ёкнуло сердце. Оказывается он обратился к своему другу канцлеру Ки за помощью в этом важном деле и тот обещал посодействовать в поимке вора. Его человек прибудет сегодня, перед закатом. Янлин обязана будет ему все рассказать и всячески помочь с поисками. Чтобы родители не волновались ей пришлось отправить слугу с запиской, в которой кратко описала важность своей задержки на работе. Оставалось надеяться, что все происходящее никак не скажется на ее репутации.

И вот теперь, сидя за своим рабочим столом и безуспешно пытаясь сосредоточиться на составлении отчета о расходе благовоний для предстоящего малого обряда, она ждала. Каждый шаг в коридоре заставлял её вздрагивать. Когда же слуга постучал и объявил о визите молодого господина Ки с посланием от её отца, её брови удивленно взметнулись. Ки Юньхэ? Канцлер отправил своего сына? Не вызовет ли его присутствие здесь, да еще и так поздно, ненужные разговоры вокруг нашего дела? Спокойно. Должно быть канцлер знает, что делает.

И когда в дверях появилась высокая, прямая фигура в одеянии с упрощенной, но четкой воинской вышивкой, Янлин на мгновение растерялась, но затем встала и совершила почтительный поклон, соответствующий его рангу и их формальному знакомству.

– Генерал Ки. Это неожиданная честь.

Его ответ был выверенным и спокойным. Ложь про послание отца прозвучала так естественно, что на мгновение она и сама в неё поверила. Но её натренированное ухо уловило лёгкий металлический оттенок в его тоне – голос человека, привыкшего командовать и не привыкшего объясняться со слугами, когда тот замер у двери. И вот они остались одни в тихом кабинете. Вечернее солнце бросало длинные тени, окрашивая комнату в золотисто-охристые тона. Шаг, который он сделал вперёд, сократил дистанцию не только физическую, но и церемонную. Его вопрос, тихий и доверительный, завис в воздухе.

Янлин вздохнула, сбрасывая маску официальной учтивости. В его присутствии она почему-то не чувствовала того раздражения, что вызывала у неё обычно гиперопека со стороны семьи. Здесь была не семья. Здесь была работа и угроза ее работе.

– Знаю, генерал. Хотя признаюсь, я ожидала кого-то… другого, менее важного, но, вероятно, дело действительно очень серьезное, раз вы тут, – её голос был ровным, но в нём слышалось напряжение прошедшего дня. – Пропал один документ, свиток в бамбуковой тубе, печать под грифом вечности. Описывает один из старых, не предназначенных для широкого оглашения обрядов. Господин министр в ужасе, потому как Император может запросить его в любой момент.

Она кратко, но точно описала момент обнаружения пропажи, свою полудневную ревизию, тщательно опуская лишь одну деталь – найденную нить. Сначала – факты.

– Ларец не взломан, печати на нём целы. Значит, его открыли ключом или мастерски вскрыли, не оставив следов. В архивах, куда я имею доступ, пропажа не обнаружилась. Других пропаж нет.

Она помедлила, оценивая его реакцию. Его лицо было невозмутимым, но глаза, цвета тёмного янтаря, внимательно изучали её, словно он читал не только её слова, но и скрытые за ними мысли.

– Я также обратила внимание, – продолжила Янлин, понизив голос, – что в одном из дальних архивов, где хранятся черновики, был нарушен порядок укладки свитков. Незначительно, но для этого места – необычно. Там редко бывают.

Она сделала паузу, достала из рукава маленький свёрток из рисовой бумаги, развернула его на ладони. На белом фоне лежала та самая шелковая нить цвета увядшего гибискуса.

– И я нашла это, зацепилась на дереве полки в том же месте. Шёлк высокого качества, окрашен дорогим, стойким пигментом. Такой оттенок… он не типичен для мужской или служебной одежды в Министерстве. Кто-то в богатой, возможно, в женской одежде, побывал там не так давно. И, судя по небрежности с документами, делал это впопыхах или при плохом освещении.

Она протянула свёрток ему, давая возможность рассмотреть находку.

– Это всё, что у меня есть, генерал. Я могу провести вас туда, показать место. Или… – она посмотрела на него прямо, и в её глазах, обычно сдерживающих внутренний огонь, вспыхнула решимость. – Или вы скажете, что мне делать дальше. Господин министр велел оказывать вам полное содействие. Я готова.

В её последних словах прозвучало не только следование приказу, но и вызов. Вызов её собственный, обращенный к самой себе и к этому невозмутимому генералу: я не какая-то там слабая барышня, я могу быть полезной, я ведь даже уже нашла зацепку.

Теперь, когда удалось выяснить не только слухи, но и получить зацепку о человеке, участвовавшим в распространении слухов у самих истоков, Сияющая не могла найти себе место. Даже на работе сосредоточится не получалось. Она какое-то время ходила из одного конца комнаты в другую и обратно, ожидая новостей от Цеструма, сообщившего, что он вышел на след. Однако вскоре наемник вернулся с плохими новостями: мало того, что нужного человека уже поймала другая банда, так еще и их лидер не собирался так просто его отдавать, сначала требовал встречи с ней.

— Ты можешь не ходить, слишком опасно встречаться с этим колдуном без защитных амулетов или чар, — бросил Цеструм, только закончивший свой доклад, и облокотился на стену.

Жрица некоторое время обдумывала, но затем отрицательно помотала головой. Одного они, конечно выследили, но это заняло практически полгода, когда культисты обнаружат, что за ними охотятся, то могут уйти еще в более глубокое подполье, и тогда до них не получится добраться. А ведь при их подстрекательствах могут пострадать простые люди, что были обмануты сладкими речами.

— Попробуем договориться. На всякий случай возьму несколько стражников, а ты попроси своих людей проверить окрестности места встречи, пусть тайно присматривают за безопасностью.

Правда, улизнуть из церкви без Куада не получилось. Брата заметил её во время разговора со стражниками, которых Сияющая собиралась с собой брать. Уговорить его получилось с трудом, и то, после того, как он спрятал ракушку-передатчик в потайном кармане мантии сестры, чтобы в случае чего она могла подать сигнал о помощи. По идее, это средство связи, а не артефакт для защиты, поэтому Рилан бы не придрался. Его условия были соблюдены.

Заходя в узкий переулок, заканчивающийся ветхим домиком, жрица жестом остановила стражников и брата, попросив остаться здесь. Это тоже было условие главаря — встреча наедине, без лишних глаз и ушей. Цеструм со своими ребятами тоже был где-то поблизости, хоть Идалия и не видела их, просто доверяла и знала, что наемник её не подведет. Величественно расправив плечи, остаток пути Сияющая прошла одна, прислушиваясь к собственным шагам в переулке. Это была не первая встреча с разбойником, но все равно заставляла волноваться девушку, все еще юную для столь ответственного поста.

В окне можно было заметить огонь свечей — жрицу уже ждали. Тихонько постучалась и вошла, не оборачиваясь на сопровождающих, оставшихся в нескольких домах от нее. В небольшой комнатке уже находился незнакомый мужчина, судя по описанию, как раз тот самый Рилан. Девушка прошла внутрь и села на противоположный от него стул, сложив руки на коленях. Под холщовым плащом проглядывала светлая мантия отличного качества, по которой можно было понять, что Лия не последний человек в церкви.

— Добрый вечер, я полагаю. Меня зовут Идалия. Вы хотели со мной встретиться, а я хотела человека, которого вы взяли. Думаю, нам есть что обсудить, господин Рилан.

Он стоял так близко, что я могла разглядеть его лицо. В нашу первую встречу у меня не было на это времени. Но сейчас... Сейчас взглядом я касалась точёных линий и понимала, насколько он молод.

Возраст в нашем мире не значил ничего. Магические создания могли выглядеть молодо много веков и сохраняли при этом лик прекрасный, но во взоре всё равно читалась усталость столетий и тяжесть бытия, которое они несли.

А Владыка... Мне сложно было судить о возрасте Инфирмукса. И эти волосы, в алом беспорядке обрамляющие черты его лица. Красив. Красив и холоден одновременно, словно никто и ничего не беспокоило его. Но в тоже время во взоре мужчины я улавливала иногда что-то непонятное, словно внутри он разрывался от собственных противоречий.

Сейчас он смотрел на меня так, будто высекал лик мой мертвенно-бледный на плите мраморной.

Внезапно подумалось, что он прощается. Что он откажет и не оставит мне шанса на спасение. И я склоняю голову, бросая взгляд на Фтэльмену. В этот момент я тоже прощаюсь с ней, пытаясь взором угасающим передать все те сожаления, которые не высказала вслух.

— Ч-ч-т-т-о-о... П-р-р-о-о-с-с-тите? — он оказался внезапно ещё ближе. Невольно я начинаю заикаться, видя горящие глаза на расстоянии вытянутых рук.

Кажется странным его разговор о себе в третьем лице, будто не он о себе говорит, а кто-то посторонний. Ладонь Владыки, не дрогнувшим жестом, касается волос моих, и я почти не ощущаю это прикосновение, точно по воздуху он ей ведёт, меня не затрагивая. Голос твёрд. С нажимом оседает на слуху. Эхо его разносится в этой повисшей тишине, жаром отлетая от разогретых стен.

Это просто кровь... Кровь... Кровь...

Нет ничего способного сломать этого Владыку... Нет ничего... Сломать... Сломать... Владыку... Владыку... Владыку...

Словно поддавшись очарованию я молча стою, опустив ладони вниз. Мне не нужна больше поддержка Фтэльмены, потому что взгляд напротив удерживает не хуже любой опоры.

Поначалу  мягко, словно с заботой, хвост костяной скручивается вокруг талии, а вместе с ним, тошнотой к горлу, подступает паника. Змеёю жадной она сжимается на теле моём, и я не могу пошевелиться. Взгляд, прикованный к Фтэльмене, видит улыбку играющую на её губах.

Неужели меня вновь предали? Это ли спасение?

Спирающий приступ удушья от нарастающей паники. Владыка продолжает говорить, но я не слышу ничего, кроме рёва собственных мыслей, в бессвязном потоке разрывающих мою голову. И вслед за ними приходит лёгкий укол, как если бы кожу вспарывали иглой тонкой – легко. Точно. Одним незримым движением руки.

Лучше бы я просто умерла... Умерла и не испытывала всего того, что происходит сейчас.

Ещё никогда мне не было так страшно. Так жутко и невыносимо. И страх выгоняет последние силы, которые спали во мне эту неделю. Он собирает их по закоулкам истощённого разума, впрыскивая щедрую порцию адреналина. И я начинаю понимать. Осознаю, что борюсь за жизнь до последнего цепляясь за неё. Пытаюсь спастись.

Происходящее незнакомо мне. Об этом не рассказывали дома и не пугали в детстве. И тем действия Инфирмукса, в воспалённом мозгу, становятся ещё больше жуткими.

Прямо по спине, вдоль лопаток, стекает тепло. Я знаю, что там кровь, багрянцем цветастым пачкает платье. Я не видела её. Не видела рисунка яркого, что оседал на коже, но воображение, подпитанное страхом, рисовало картины, что не предназначались для разума ослабленного.

Мне предлагали не контракт, нет. Сделку. Тёмным хвостом, как жалом, почти упираясь в хребет. Страх душит, окольцовывая не хуже тех цепей, которые стягивают собой моё тело. Я кажусь себе хрупкой... Хрупкой и беззащитной настолько, что крутани Владыка хвостом ещё, то я тут же рассыплюсь.

Я кажусь себе глупой... Глупой и непонимающей ничего. Я вновь была напугана. Напугана и застигнута врасплох. Инфирмукс словно не оставлял шанса на выбор, даже не попытавшись объяснить, что меня ждёт. Как и Фтэльмена, он не стал тратить время на пустые разговоры, просто  подталкивая меня к нужному ответу.

Сама ли я пришла сюда? И мой ли это выбор? Уже не так важно, ведь боль застилает разум, срывая собой вскрик, а после тихий стон.

Он говорит... Говорит и подобно жертве я сплетаюсь с его словами, затягиваясь всем происходящим настолько, что боюсь пошевелиться.

Пальцы скребутся изнутри по кольцам хвоста. Срываются вниз и вновь начинают свой путь заново. Я не боюсь сделать ему больно. Я ничто в сравнении с этой силой, от которой дрожит не только нутро, но и стены будто сотрясаются вокруг. Страх убил весь инстинкт самосохранения и тело, поддаваясь рефлексам, пытается спастись. Я царапаю кожу на ладонях о жёсткий костяной покров, и, кажется, не собираюсь останавливаться.

А дальше, словно воплощение моих живых кошмаров, в сгущающемся воздухе, между бисером рубиновым, мелькает рука, отдалённо напоминающая собой мужскую. Я чувствую жар, но не тот, что прежде. Ощущаю ужас на лице своём. Как в отблеске расширяющихся зрачков, восстающий из глубин и нарастающий в ушах моих гулом, появляется – Он.

И я начинаю извиваться. Пытаюсь помешать заключить меня в Его объятия. Гонимая страхом и собственным ужасом я кричу, стараясь перекрыть своим срывающимся голосом этот гул.

Заря алая, языками жадными, горит на бисере зависшем подле нас. Они, как и мы, застыли во времени. Они желают прикоснуться к коже нашей, языками своими обжечь, срывая новый крик.

Мой? Наш? Чей?

Мелькает тень и взор мой, преисполненный ужаса, бросается вслед за ней. За пастью раскрытой я вижу Фтэльмену, которая прячется за укрытие. И я кричу ей, что есть мочи. Надрывно. Плюя и шипя от злости внезапно настигшей меня.

— Ах, ты, сука трусливая!! Ты знала, куда вела меня!! Знала и молчала!!! — хочется выть и кусаться. Рвать зубами плоть горячую и в приступе паники бежать.

И Он обвивается вокруг. Ещё одними путами ложась поверх меня, но не касаясь, а только скрывая от всего остального. Тяжестью свинцово-костяной сбивая моё дыхание.

Лучше бы я действительно умерла... Сердце бешено стучит в груди, выплясывая танец смерти. Скоро оно разорвёт мою грудную клетку, вырываясь наружу. Я слышу этот стук. Он надрывен. Силён. Мучительно отзывается болью при ударе о грудину.

Этот змей моя погибель? Вот как выглядит смерть моя? Неужели она настолько ужасна и страшна? И я впрямь заслужила подобное? Или же это часть, необходимая для заключения контракта? Тогда отчего так страшно мне?

Рой вопросов атакует. Они болезненно жалят, заставляют дёргаться. Я не могу успокоиться. Не могу приказать прекратить терзать себя собственными страхами. Мне остаётся только смотреть на то, как пасть клыкастая, извергая пламя яркое, мелькает передо мной.

Пепельные пряди били по лицу. Нещадно хлыстали нежную кожу щёк. Словно в вихре смерча, капли вращались по кругу, отталкиваясь друг о друга, набирая ещё большую скорость. Я не слышала ничего. Только чувствовала, как невидимый энергетический поток, созданный тем, кого Владыка именовал Эребом, мощью своей пытался вобрать в себя весь воздух вокруг.

Вобрать вокруг всё и разделить на мельчайшие составляющие. На атомы. Меня. Инфирмукса. Фтэльмену. Весь Пандемониум.

Глаза защипало. Прозрачные кристаллики слёз, в быстрых и плавных движениях, сбегали с моих ресниц и устремлялись в этот хоровод рубиновый. Они вставали в один ряд с кровью и разделяли с ними мощь, которой было окутано незначительное пространство между мной и Владыкой.

Всё вокруг смешалось. Буйство красок. Темнота. Яркие вспышки пламени. Пустота. Хвосты тёмные, да костяные. И боль, разрезающая кожу мою. Она вырывала из этого всего.

Кровавый жемчуг, россыпью алой, замерцал сотнями огней. Они так же кружились передо мной, набирая обороты. Разные и в то же время до ужаса одинаковые. Гладкие, переливающиеся в всполохах пламени. Они всё кружились. Быстрее и быстрее. Разгоняли свой бег и заставляли меня кружится вместе с ними.

Взгляд вылавливал круглые шарики и следил за ними. А потом снова. И снова. Пока меня не затошнило, а голова не пошла кругом.

Столкновение двух жемчужин и одна из них, разогнавшись, впивается в меня, продираясь вовнутрь. Я кричу. Пытаюсь сбить эту «лаву» с тела. Подобно сотням игл кровь чужая проникала в меня, срывая собой новый вскрик. Но это была мелочь, в сравнении с тем, что я ощутила в следующую секунду.

Хвост огромный, как стекло обломанное и острое, соскребал с моих костей пыль костяную. Он шкрябал на позвонках символы, буквально впечатывая их болью. Истошный вопль мой разрывал тишину. Казалось, что заживо с меня сдирают кожу, а вслед за этим ломают кости. И с каждой новой выведенной линией на хребте моём, я захлёбывалась болью. А вслед за ней, мощным потоком, что сметал собой всё вокруг, в меня полилась энергия.

Серия волн опасных стирала всё, что связывало меня с прежними силами. Они обрушивались на меня, снося прежнюю связь с древним источником. Разрывали и разрушали паутинки истощённые, ломая моё энергетическое ядро. Смывали его собой. А после воссоздавали нечто новое, выплетая из потока энергетического источник. Покрывали его пеплом прошлого и прошивали иглами раскалёнными, прочно заселяя источник внутри меня.

Жгло. Горело во мне всё – от жил трясущихся, до стянутых болью костей. Я плавилась изнутри, кровью стекая в бусы алые. Мне было больно и эта боль циркулировала по венам, подгоняемая силой из вне.

— Ж-Ж-Ж-Ж-Ж- Ё- Ё-О-О-О-О-О-Т-Т-Т-Т-Т!!!!! — дребезжащий визг, похожий на скрип битого стекла. Я кричу, выгибаясь в оковах хвоста.

Из глаз струится свет сиреневый. Казалось, что я не видела его так давно и уже успела позабыть о его существовании. Он стекал мелкими ручьями, становясь с каждой секундой всё больше. И вот магия уже струилась из глаз и рта, вырываемая вместе с криками моими.

Я упираюсь руками в цепи костяные. Пытаюсь их раздвинуть. Ломаю ногти и не чувствую боли от этого. Сдираю пальцы и тихо шиплю, цедя сквозь зубы:

— ПУСТИ. БОЛЬНО. ЖЖЁТ. — это говорила не я.

Изнутри меня вырывалось нечто. Стихией закручивая силуэт хрупкий. Сила требовала выхода. Она искала куда вырваться. Я таяла человеческим обликом, разрядами вспыхивая перед лицом Владыки и змея.

Мне было мало места. Мне было тесно. Мне нужно больше пространства.

Мне нужно больше места.

Я хотела слиться с сущностью своей. Принять в объятия природное начало. Я скучала по этой части меня. И она рвалась наружу, клубами туманными ослепляя меня и всех вокруг.

Страх растворился также внезапно, как и появился. Теперь я понимала, что это было спасение.

«Слабость – ошибка. Климбах не прощает ошибок.

Кто не прочно стоит на ногах, не заслуживает протянутой руки. Клинок в спину  – лучшая тому  «помощь».

Упавши раз, помни, все вокруг запомнят твоё падение и, несомненно, будут говорить о нём. 

Стать Владыкой и быть подле него равно проделать огромный путь, от низа до самых верхов. Путь этот по телам своих предшественников.

Здесь не ведают слабости.

Находиться у власти – быть на самом опасном месте. Сегодня ты, а завтра тебя. И чтобы «завтра» было твоё, необходимо забыть о слабости навсегда.»

Шанайре предстояло пройти по «дороге из пепла». Стереть из памяти всё то, что могло помешать двигаться вперёд. Научиться контролировать свои эмоции. Смешать на своих ногах золу и кровь. И всё ради одного – ради свободы. Ради силы, которую она даёт.

Бездна сделает всё, чтобы они были свободны. Свернётся клубком. Вытянется в линию. Будет шипеть и притворно у ног стелиться. Затихнет, хищным взглядом провожая каждого, кто пройдёт мимо. Она вытерпит любую боль, лишь бы обрести свободу. Её ведут инстинкты. Стремление зверя жить. Змея не знает, что такое «контекст», но знает точно – тело Айры слабо и дух её довольно не окрепший.

Змея многое не понимает в сути людской, но быстро учится. Буквально схватывает всё на лету. Та часть, что более хищная, в угоду звериной ипостаси, довольно чётко диктует, как надо ей себя вести. Ведомая хладнокровностью, змея взвешивает наперёд. И сейчас она жалеет, что поддавшись первому порыву, позволила губам сомкнуться на щеке Владыки.

А кровь его сладка. Маняща. И губы помнят этот вкус до сих пор. Она не знала крови до этого момента. На задворках памяти витал лишь аромат её. А точно это память её? И металла тяжесть на языке оказалась куда более приятной, чем Бездна предполагала.

Сейчас её спина прямая идеально. Живое напоминание натянутой струны. И по струне той, как по нити тонкой, «шагали» пальцы, в лишённом двусмысленности жесте. Бездна чувствует кожей – хозяин так не ласкает зверя. Владыка переживает не о ней. Вдоль линии позвоночника он проверяет, как сказывается действие источника на печать.

Чувствует, что общество её неприятно. Что он предпочитает убрать змею из тела данного. Что каждый взгляд, который он бросает, твердит о переживаниях по элементалю. Инстинкты зверя – это вам не шутка. Пусть и пробудилась она не так давно, но рождённый хищник, пусть и на бумаге, останется хищником хоть в пепле, хоть в бою.

Плечи свободные, опущены вниз. Змея открыта и уверена в себе. Голова задрана так высоко, будто незримая нить тянет её вверх. Овал лица подсвечен алым. На щеках рассыпана рубиновая «пыль». Пары источника оседают на коже девичьей, превращая лик Шанайры/Бездны в усыпанную маску из влаги и тепла. 

Часть печати на «сосуде» навязывала Бездне мысли о защите элементаля. Руны вплетали связь прочную и нерушимую, сопротивляться которой было бесполезно. Отныне змея должна защищать дитя, во чтобы то ни стало. Отныне тварь магическая связана с Шанайрой и смерть одной, скорее всего, повлечёт гибель другой. Но для защиты требуется сила, утраченная так давно. Печать на костях сдерживала энергию, которая была вложена в Бездну изначально. И с каждой минутой своего нахождения здесь, змея рыскала по сознанию дитя стихии, выискивая то, что может ей впоследствии помочь.

Два дела сразу. Смотреть в глаза Владыке и собирать цельный образ Ваалберита, склеивая тот буквально по крупицам. Вот здесь он вполоборота. Здесь в профиль. Тут с матерью беседует о чём-то. А тут в конце коридора, ловит Шанайры взгляд. 

По-с-с-с-стой... С-с-с-с-сейчас-с-с-с-с... Давай ещ-щ-щ-ш-ш-ш-ш-ё-о-о... Пус-с-сти ч-ч-ч-ш-ш-шуть глубж-ж-ж-ш-ше...

Ни стыда, ни чувства жалости – змея не испытывала ничего, пока что не поняв людскую суть. Любые средства для неё были хороши. А то, что Шанайра без сознания и не сопротивляется таким вещам, играло только на руки той, кто рук не знал прежде никогда.

Слушает его. Внимает. Смотрит на Владыку и словно сквозь него. Во взгляде нет покорности, скорее затаённый холод. Взор змеи – смесь древнего инстинкта, что пробудился ещё не до конца. В глазах её больше нет Шанайры. Там щели вертикальные от зрачков. В них отражается замешательство существа – не человека. Существа, которое вырвали только что из сна. Она не понимает всё то, что он говорит о людях. Все слова подобны белому шуму – Бездна слышит, но невидимая стена мешает разобраться в них.

Бездна рядом с ним. Касается его плеча своим. Так близко, что видно, как в уголках её улыбки застыли капли влаги от источника. Что хочется сказать ей? Не сказать – спросить. Как живут те, кто скован такими глупыми правилами. Есть разница между близкими и не близкими отношениями? Почему она не может прижиматься без одежды? Ведь кожа всего лишь... Кожа? Змея умеет даже сбрасывать её. А что умеют люди? Умеют ли на плечи ложиться и обвивать хвостом так сильно, что можно задушить? Умеют ли шипеть? Плеваться ядом? Слушать собственные инстинкты и ощущать малейшие изменения в воздухе? На что способны люди, кроме как выставлять какие-то «личные границы».

В её сознании проносится шёпот тихий, шелестящий: «Ж-ж-ш-шалкие... Глупые. С-с-с-сло-ж-ж-ш-шные. Как им с-с-с-ло-ж-ж-но ж-ж-ш-ш-шить...»

— По-о-о-мо-ч-ч-ш-шь... Д-а-а-а-а... — смешок. Хриплый и гортанный. Она смотрит, как трёт глаза Владыка и в молчании склоняет голову.

Что помощь её? Настоящая ли? В ней выгода для самой змеи. Задумала предать? Нет. Не способна. Владыки часть не позволит ступить на тропу предательства и лжи. Но правду сказать Бездна не посмеет. А вдруг он решит, что ей хватит и того, что она имеет сейчас? Нет... Пока что рано... Рано открываться как ей, так и ему.

— Ты – магическая конструкция, которая создана благодаря высшей магии Уробороса, напитанная моей силой, но воплотившейся в теле Шанайры. Уроборос не создавал ничего здорового... только скверну. — пока он говорил, нить между ними задрожала. Затрепетала, словно с другого конца её кто-то отчаянно дёрнул.

Подумать можно, что Владыка задел её словами, но это только вздрогнуло сознание элементаля, отчаянно пытавшееся очнуться. Змея же осталось недвижимой, ровно до того момента, пока слова о скверне не повисли в воздухе звенящей тишиной.

Змея молчала. Не пошевелилась даже тогда, когда Владыка дёрнулся к ней, вставая из воды. Смотрела на него, пальцами играя под водой. И каждая волна звуковая исходящая от Владыки била низкочастотным импульсом по звериным инстинктам. Тварь застыла, готовая к новым броскам.

— Лабиринт под стигийскими руинами. На территории древней разрушенной Стигии сокрыто его логово.

Бездна поднялась. Медленно. Словно воды источника не желали её отпускать. Её движения пугающе плавные, неспешные, лишённые человеческих черт. Она выгибается мягко, словно в позвонке отсутствуют кости. Ведёт руками по воде, двигаясь дальше от Владыки. Уходит от угрозы, что кажется, нависла над ней. Вода на её коже застывает мелким бисером и в алых бликах купален чудится, что то не капли – чешуя змеиная покрывает нагое тело.

— С-с-с-скверна? Ч-ч-ч-ш-што ес-с-сть с-с-скверна? Вс-с-сё то, ч-ч-ш-што с-с-соз-с-сдавал великий? Или то, ч-ч-ч-ш-што мож-ж-ш-шет не под-ч-ч-ш-шинитьс-с-с-я тебе? — змея замирает, склоняя голову. Волосы мокрые, шторкой тяжёлой скрывают частично её лицо. Зрачок вертикальный расширяется, поглощая остатки ядовито-жёлтого цвета. Она «стреляет» языком по воздуху, улавливая тем настрой Владыки. Касается им губ, слизывая каплю воды. — Яро-с-с-сть? Бо-о-о-ль? Отч-ч-чш-ш-шаяние? Ч-ч-ч-ш-што испытывае-ш-ш-шь ты с-с-сейча-с-ш-шь? Прос-с-странс-с-ство пропитано тем, ч-ч-ч-ш-што пока мне не дан-о-о-о понять. Во мне ведь ч-ч-чш-што-то от те-е-бя... Принимаю это. — она говорит тихо, шипя противно. Взгляд застывает на Владыке. Бездна улыбается чуть шире, оголяя ряд зубов. — Прими и ты. Отныне – я – это о-о-она. Только без-з-с-с эмоций и тяж-ж-ш-шких с-с-страхов. Бе-з-з-с-с з-з-с-сапретов и «ч-ч-ш-шеловеч-ч-еш-шс-с-кого контек-с-с-та». — последние слова змея почти что выплёвывает, болезненно морщась при этом.

Стоя на небольшом расстоянии от него, будто в попытке спрятаться от Владыки, Бездна рассмеялась, а после затихла. Змея прислушивается к самой себе, пытаясь понять, что за звук этот смех. Удивительно, но он нравился ей, как и улыбка.

Движение вбок и по кругу. Словно хищник обдумывает новый выпад в сторону того, кто превосходит его по силе. Она двигалась так, как двигаются змеи – растянуто перебирает телом по воде. «Чешуйки» бисерные скатываются по изгибам, исчезая в источнике, а после теряются в глубине его вод.

— Не бес-с-спокойс-с-ся о Ш-ш-шанайре. Дитю нуж-ж-ш-шен отдых. Ра-з-з-с-с-ум её с-с-с-окрыт под х-х-олодом моим. Окутан им. Это мило-с-с-ердно? Д-а-а-а. Милос-с-сердно по отно-ш-ш-ению к ней. Гора-з-здо милос-с-серднее того, как ты говори-ш-шь с-с-со мной. Она вернёт-с-с-я. Говорила ж-ж-ш-ше – не обиж-ж-ш-шу. А пока... Я нас-с-слаж-ж-ш-шусь... Охотой? Д-а-а-а... Верное с-с-слово. Мне нравит-с-ся оно. Охо-о-ота. Нет его верней. — Бездна резко останавливается, прикрыв глаза.

Порыв ветра сильного разносит брызги. Аура змеи начинает меняться. Она больше не прячется, приоткрывая «завесу», но не всю, дабы не вызвать ярость Владыки.

Тяжёлая. Маслянистая. Пьянящая энергия безумства заструилась по пространству. Сигнатура лжебога буквально сочилась вокруг фигуры Бездны, распространяясь не только ощутимой, густой субстанцией, но и сладковатым запахом озона, полыни горькой и раскалённым металлом. Лишь на краткий миг она коснулась Владыки, а после змея сокрыла ауру вновь.

— Пос-с-с-смотри на меня, Владыка. Ты ч-ч-чув-с-ствуеш-ш-шь эту «ош-ш-шибку с-с-оз-з-здателя»?— змея улыбнулась шире. — Они придут на этот з-з-апах-х-х. Сбегут-с-с-я на него так быс-с-с-тро, что ты не ус-с-спееш-шь и пальцами щ-щ-ёлкнуть. А пос-с-сле, когда они увидят во мне то, ч-ч-что ты так ненавидиш-ш-шь – увидят Бога с-с-своего – я покаж-ж-жш-шу, что такое на-с-с-тоящ-щ-ая Бездна.

Змея поворачивается к Эребу. Склоняет голову ниже, словно бьёт ему поклон.

— Так долж-ж-жно с-с-сотряс-с-ать ра-з-зговором воз-з-здух-х-х? З-зач-ч-ш-шем? Нель-з-зя ли обойтис-с-сь без-з-з этого? — в голосе её недоумение. — Открой врата. Пус-с-сти з-з-зс-с-мею вовнутрь. Я ж-ж-ж-ш-шдала этого с-с-столько лет, ч-ч-чш-ш-што даж-ж-ш-ше и не помню с-с-сколько.

Он стоял так близко, что я могла разглядеть его лицо. В нашу первую встречу у меня не было на это времени. Но сейчас... Сейчас взглядом я касалась точёных линий и понимала, насколько он молод.

Возраст в нашем мире не значил ничего. Магические создания могли выглядеть молодо много веков и сохраняли при этом лик прекрасный, но во взоре всё равно читалась усталость столетий и тяжесть бытия, которое они несли.

А Владыка... Мне сложно было судить о возрасте Инфирмукса. И эти волосы, в алом беспорядке обрамляющие черты его лица. Красив. Красив и холоден одновременно, словно никто и ничего не беспокоило его. Но в тоже время во взоре мужчины я улавливала иногда что-то непонятное, словно внутри он разрывался от собственных противоречий.

Сейчас он смотрел на меня так, будто высекал лик мой мертвенно-бледный на плите мраморной.

Внезапно подумалось, что он прощается. Что он откажет и не оставит мне шанса на спасение. И я склоняю голову, бросая взгляд на Фтэльмену. В этот момент я тоже прощаюсь с ней, пытаясь взором угасающим передать все те сожаления, которые не высказала вслух.

— Ч-ч-т-т-о-о... П-р-р-о-о-с-с-тите? — он оказался внезапно ещё ближе. Невольно я начинаю заикаться, видя горящие глаза на расстоянии вытянутых рук.

Кажется странным его разговор о себе в третьем лице, будто не он о себе говорит, а кто-то посторонний. Ладонь Владыки, не дрогнувшим жестом, касается волос моих, и я почти не ощущаю это прикосновение, точно по воздуху он ей ведёт, меня не затрагивая. Голос твёрд. С нажимом оседает на слуху. Эхо его разносится в этой повисшей тишине, жаром отлетая от разогретых стен.

Это просто кровь... Кровь... Кровь...

Нет ничего способного сломать этого Владыку... Нет ничего... Сломать... Сломать... Владыку... Владыку... Владыку...

Словно поддавшись очарованию я молча стою, опустив ладони вниз. Мне не нужна больше поддержка Фтэльмены, потому что взгляд напротив удерживает не хуже любой опоры.

Поначалу  мягко, словно с заботой, хвост костяной скручивается вокруг талии, а вместе с ним, тошнотой к горлу, подступает паника. Змеёю жадной она сжимается на теле моём, и я не могу пошевелиться. Взгляд, прикованный к Фтэльмене, видит улыбку играющую на её губах.

Неужели меня вновь предали? Это ли спасение?

Спирающий приступ удушья от нарастающей паники. Владыка продолжает говорить, но я не слышу ничего, кроме рёва собственных мыслей, в бессвязном потоке разрывающих мою голову. И вслед за ними приходит лёгкий укол, как если бы кожу вспарывали иглой тонкой – легко. Точно. Одним незримым движением руки.

Лучше бы я просто умерла... Умерла и не испытывала всего того, что происходит сейчас.

Ещё никогда мне не было так страшно. Так жутко и невыносимо. И страх выгоняет последние силы, которые спали во мне эту неделю. Он собирает их по закоулкам истощённого разума, впрыскивая щедрую порцию адреналина. И я начинаю понимать. Осознаю, что борюсь за жизнь до последнего цепляясь за неё. Пытаюсь спастись.

Происходящее незнакомо мне. Об этом не рассказывали дома и не пугали в детстве. И тем действия Инфирмукса, в воспалённом мозгу, становятся ещё больше жуткими.

Прямо по спине, вдоль лопаток, стекает тепло. Я знаю, что там кровь, багрянцем цветастым пачкает платье. Я не видела её. Не видела рисунка яркого, что оседал на коже, но воображение, подпитанное страхом, рисовало картины, что не предназначались для разума ослабленного.

Мне предлагали не контракт, нет. Сделку. Тёмным хвостом, как жалом, почти упираясь в хребет. Страх душит, окольцовывая не хуже тех цепей, которые стягивают собой моё тело. Я кажусь себе хрупкой... Хрупкой и беззащитной настолько, что крутани Владыка хвостом ещё, то я тут же рассыплюсь.

Я кажусь себе глупой... Глупой и непонимающей ничего. Я вновь была напугана. Напугана и застигнута врасплох. Инфирмукс словно не оставлял шанса на выбор, даже не попытавшись объяснить, что меня ждёт. Как и Фтэльмена, он не стал тратить время на пустые разговоры, просто  подталкивая меня к нужному ответу.

Сама ли я пришла сюда? И мой ли это выбор? Уже не так важно, ведь боль застилает разум, срывая собой вскрик, а после тихий стон.

Он говорит... Говорит и подобно жертве я сплетаюсь с его словами, затягиваясь всем происходящим настолько, что боюсь пошевелиться.

Пальцы скребутся изнутри по кольцам хвоста. Срываются вниз и вновь начинают свой путь заново. Я не боюсь сделать ему больно. Я ничто в сравнении с этой силой, от которой дрожит не только нутро, но и стены будто сотрясаются вокруг. Страх убил весь инстинкт самосохранения и тело, поддаваясь рефлексам, пытается спастись. Я царапаю кожу на ладонях о жёсткий костяной покров, и, кажется, не собираюсь останавливаться.

А дальше, словно воплощение моих живых кошмаров, в сгущающемся воздухе, между бисером рубиновым, мелькает рука, отдалённо напоминающая собой мужскую. Я чувствую жар, но не тот, что прежде. Ощущаю ужас на лице своём. Как в отблеске расширяющихся зрачков, восстающий из глубин и нарастающий в ушах моих гулом, появляется – Он.

И я начинаю извиваться. Пытаюсь помешать заключить меня в Его объятия. Гонимая страхом и собственным ужасом я кричу, стараясь перекрыть своим срывающимся голосом этот гул.

Заря алая, языками жадными, горит на бисере зависшем подле нас. Они, как и мы, застыли во времени. Они желают прикоснуться к коже нашей, языками своими обжечь, срывая новый крик.

Мой? Наш? Чей?

Мелькает тень и взор мой, преисполненный ужаса, бросается вслед за ней. За пастью раскрытой я вижу Фтэльмену, которая прячется за укрытие. И я кричу ей, что есть мочи. Надрывно. Плюя и шипя от злости внезапно настигшей меня.

— Ах, ты, сука трусливая!! Ты знала, куда вела меня!! Знала и молчала!!! — хочется выть и кусаться. Рвать зубами плоть горячую и в приступе паники бежать.

И Он обвивается вокруг. Ещё одними путами ложась поверх меня, но не касаясь, а только скрывая от всего остального. Тяжестью свинцово-костяной сбивая моё дыхание.

Лучше бы я действительно умерла... Сердце бешено стучит в груди, выплясывая танец смерти. Скоро оно разорвёт мою грудную клетку, вырываясь наружу. Я слышу этот стук. Он надрывен. Силён. Мучительно отзывается болью при ударе о грудину.

Этот змей моя погибель? Вот как выглядит смерть моя? Неужели она настолько ужасна и страшна? И я впрямь заслужила подобное? Или же это часть, необходимая для заключения контракта? Тогда отчего так страшно мне?

Рой вопросов атакует. Они болезненно жалят, заставляют дёргаться. Я не могу успокоиться. Не могу приказать прекратить терзать себя собственными страхами. Мне остаётся только смотреть на то, как пасть клыкастая, извергая пламя яркое, мелькает передо мной.

Пепельные пряди били по лицу. Нещадно хлыстали нежную кожу щёк. Словно в вихре смерча, капли вращались по кругу, отталкиваясь друг о друга, набирая ещё большую скорость. Я не слышала ничего. Только чувствовала, как невидимый энергетический поток, созданный тем, кого Владыка именовал Эребом, мощью своей пытался вобрать в себя весь воздух вокруг.

Вобрать вокруг всё и разделить на мельчайшие составляющие. На атомы. Меня. Инфирмукса. Фтэльмену. Весь Пандемониум.

Глаза защипало. Прозрачные кристаллики слёз, в быстрых и плавных движениях, сбегали с моих ресниц и устремлялись в этот хоровод рубиновый. Они вставали в один ряд с кровью и разделяли с ними мощь, которой было окутано незначительное пространство между мной и Владыкой.

Всё вокруг смешалось. Буйство красок. Темнота. Яркие вспышки пламени. Пустота. Хвосты тёмные, да костяные. И боль, разрезающая кожу мою. Она вырывала из этого всего.

Кровавый жемчуг, россыпью алой, замерцал сотнями огней. Они так же кружились передо мной, набирая обороты. Разные и в то же время до ужаса одинаковые. Гладкие, переливающиеся в всполохах пламени. Они всё кружились. Быстрее и быстрее. Разгоняли свой бег и заставляли меня кружится вместе с ними.

Взгляд вылавливал круглые шарики и следил за ними. А потом снова. И снова. Пока меня не затошнило, а голова не пошла кругом.

Столкновение двух жемчужин и одна из них, разогнавшись, впивается в меня, продираясь вовнутрь. Я кричу. Пытаюсь сбить эту «лаву» с тела. Подобно сотням игл кровь чужая проникала в меня, срывая собой новый вскрик. Но это была мелочь, в сравнении с тем, что я ощутила в следующую секунду.

Хвост огромный, как стекло обломанное и острое, соскребал с моих костей пыль костяную. Он шкрябал на позвонках символы, буквально впечатывая их болью. Истошный вопль мой разрывал тишину. Казалось, что заживо с меня сдирают кожу, а вслед за этим ломают кости. И с каждой новой выведенной линией на хребте моём, я захлёбывалась болью. А вслед за ней, мощным потоком, что сметал собой всё вокруг, в меня полилась энергия.

Серия волн опасных стирала всё, что связывало меня с прежними силами. Они обрушивались на меня, снося прежнюю связь с древним источником. Разрывали и разрушали паутинки истощённые, ломая моё энергетическое ядро. Смывали его собой. А после воссоздавали нечто новое, выплетая из потока энергетического источник. Покрывали его пеплом прошлого и прошивали иглами раскалёнными, прочно заселяя источник внутри меня.

Жгло. Горело во мне всё – от жил трясущихся, до стянутых болью костей. Я плавилась изнутри, кровью стекая в бусы алые. Мне было больно и эта боль циркулировала по венам, подгоняемая силой из вне.

— Ж-Ж-Ж-Ж-Ж- Ё- Ё-О-О-О-О-О-Т-Т-Т-Т-Т!!!!! — дребезжащий визг, похожий на скрип битого стекла. Я кричу, выгибаясь в оковах хвоста.

Из глаз струится свет сиреневый. Казалось, что я не видела его так давно и уже успела позабыть о его существовании. Он стекал мелкими ручьями, становясь с каждой секундой всё больше. И вот магия уже струилась из глаз и рта, вырываемая вместе с криками моими.

Я упираюсь руками в цепи костяные. Пытаюсь их раздвинуть. Ломаю ногти и не чувствую боли от этого. Сдираю пальцы и тихо шиплю, цедя сквозь зубы:

— ПУСТИ. БОЛЬНО. ЖЖЁТ. — это говорила не я.

Изнутри меня вырывалось нечто. Стихией закручивая силуэт хрупкий. Сила требовала выхода. Она искала куда вырваться. Я таяла человеческим обликом, разрядами вспыхивая перед лицом Владыки и змея.

Мне было мало места. Мне было тесно. Мне нужно больше пространства.

Мне нужно больше места.

Я хотела слиться с сущностью своей. Принять в объятия природное начало. Я скучала по этой части меня. И она рвалась наружу, клубами туманными ослепляя меня и всех вокруг.

Страх растворился также внезапно, как и появился. Теперь я понимала, что это было спасение.

«Слабость – ошибка. Климбах не прощает ошибок.

Кто не прочно стоит на ногах, не заслуживает протянутой руки. Клинок в спину  – лучшая тому  «помощь».

Упавши раз, помни, все вокруг запомнят твоё падение и, несомненно, будут говорить о нём. 

Стать Владыкой и быть подле него равно проделать огромный путь, от низа до самых верхов. Путь этот по телам своих предшественников.

Здесь не ведают слабости.

Находиться у власти – быть на самом опасном месте. Сегодня ты, а завтра тебя. И чтобы «завтра» было твоё, необходимо забыть о слабости навсегда.»

Шанайре предстояло пройти по «дороге из пепла». Стереть из памяти всё то, что могло помешать двигаться вперёд. Научиться контролировать свои эмоции. Смешать на своих ногах золу и кровь. И всё ради одного – ради свободы. Ради силы, которую она даёт.

Бездна сделает всё, чтобы они были свободны. Свернётся клубком. Вытянется в линию. Будет шипеть и притворно у ног стелиться. Затихнет, хищным взглядом провожая каждого, кто пройдёт мимо. Она вытерпит любую боль, лишь бы обрести свободу. Её ведут инстинкты. Стремление зверя жить. Змея не знает, что такое «контекст», но знает точно – тело Айры слабо и дух её довольно не окрепший.

Змея многое не понимает в сути людской, но быстро учится. Буквально схватывает всё на лету. Та часть, что более хищная, в угоду звериной ипостаси, довольно чётко диктует, как надо ей себя вести. Ведомая хладнокровностью, змея взвешивает наперёд. И сейчас она жалеет, что поддавшись первому порыву, позволила губам сомкнуться на щеке Владыки.

А кровь его сладка. Маняща. И губы помнят этот вкус до сих пор. Она не знала крови до этого момента. На задворках памяти витал лишь аромат её. А точно это память её? И металла тяжесть на языке оказалась куда более приятной, чем Бездна предполагала.

Сейчас её спина прямая идеально. Живое напоминание натянутой струны. И по струне той, как по нити тонкой, «шагали» пальцы, в лишённом двусмысленности жесте. Бездна чувствует кожей – хозяин так не ласкает зверя. Владыка переживает не о ней. Вдоль линии позвоночника он проверяет, как сказывается действие источника на печать.

Чувствует, что общество её неприятно. Что он предпочитает убрать змею из тела данного. Что каждый взгляд, который он бросает, твердит о переживаниях по элементалю. Инстинкты зверя – это вам не шутка. Пусть и пробудилась она не так давно, но рождённый хищник, пусть и на бумаге, останется хищником хоть в пепле, хоть в бою.

Плечи свободные, опущены вниз. Змея открыта и уверена в себе. Голова задрана так высоко, будто незримая нить тянет её вверх. Овал лица подсвечен алым. На щеках рассыпана рубиновая «пыль». Пары источника оседают на коже девичьей, превращая лик Шанайры/Бездны в усыпанную маску из влаги и тепла. 

Часть печати на «сосуде» навязывала Бездне мысли о защите элементаля. Руны вплетали связь прочную и нерушимую, сопротивляться которой было бесполезно. Отныне змея должна защищать дитя, во чтобы то ни стало. Отныне тварь магическая связана с Шанайрой и смерть одной, скорее всего, повлечёт гибель другой. Но для защиты требуется сила, утраченная так давно. Печать на костях сдерживала энергию, которая была вложена в Бездну изначально. И с каждой минутой своего нахождения здесь, змея рыскала по сознанию дитя стихии, выискивая то, что может ей впоследствии помочь.

Два дела сразу. Смотреть в глаза Владыке и собирать цельный образ Ваалберита, склеивая тот буквально по крупицам. Вот здесь он вполоборота. Здесь в профиль. Тут с матерью беседует о чём-то. А тут в конце коридора, ловит Шанайры взгляд. 

По-с-с-с-стой... С-с-с-с-сейчас-с-с-с-с... Давай ещ-щ-щ-ш-ш-ш-ш-ё-о-о... Пус-с-сти ч-ч-ч-ш-ш-шуть глубж-ж-ж-ш-ше...

Ни стыда, ни чувства жалости – змея не испытывала ничего, пока что не поняв людскую суть. Любые средства для неё были хороши. А то, что Шанайра без сознания и не сопротивляется таким вещам, играло только на руки той, кто рук не знал прежде никогда.

Слушает его. Внимает. Смотрит на Владыку и словно сквозь него. Во взгляде нет покорности, скорее затаённый холод. Взор змеи – смесь древнего инстинкта, что пробудился ещё не до конца. В глазах её больше нет Шанайры. Там щели вертикальные от зрачков. В них отражается замешательство существа – не человека. Существа, которое вырвали только что из сна. Она не понимает всё то, что он говорит о людях. Все слова подобны белому шуму – Бездна слышит, но невидимая стена мешает разобраться в них.

Бездна рядом с ним. Касается его плеча своим. Так близко, что видно, как в уголках её улыбки застыли капли влаги от источника. Что хочется сказать ей? Не сказать – спросить. Как живут те, кто скован такими глупыми правилами. Есть разница между близкими и не близкими отношениями? Почему она не может прижиматься без одежды? Ведь кожа всего лишь... Кожа? Змея умеет даже сбрасывать её. А что умеют люди? Умеют ли на плечи ложиться и обвивать хвостом так сильно, что можно задушить? Умеют ли шипеть? Плеваться ядом? Слушать собственные инстинкты и ощущать малейшие изменения в воздухе? На что способны люди, кроме как выставлять какие-то «личные границы».

В её сознании проносится шёпот тихий, шелестящий: «Ж-ж-ш-шалкие... Глупые. С-с-с-сло-ж-ж-ш-шные. Как им с-с-с-ло-ж-ж-но ж-ж-ш-ш-шить...»

— По-о-о-мо-ч-ч-ш-шь... Д-а-а-а-а... — смешок. Хриплый и гортанный. Она смотрит, как трёт глаза Владыка и в молчании склоняет голову.

Что помощь её? Настоящая ли? В ней выгода для самой змеи. Задумала предать? Нет. Не способна. Владыки часть не позволит ступить на тропу предательства и лжи. Но правду сказать Бездна не посмеет. А вдруг он решит, что ей хватит и того, что она имеет сейчас? Нет... Пока что рано... Рано открываться как ей, так и ему.

— Ты – магическая конструкция, которая создана благодаря высшей магии Уробороса, напитанная моей силой, но воплотившейся в теле Шанайры. Уроборос не создавал ничего здорового... только скверну. — пока он говорил, нить между ними задрожала. Затрепетала, словно с другого конца её кто-то отчаянно дёрнул.

Подумать можно, что Владыка задел её словами, но это только вздрогнуло сознание элементаля, отчаянно пытавшееся очнуться. Змея же осталось недвижимой, ровно до того момента, пока слова о скверне не повисли в воздухе звенящей тишиной.

Змея молчала. Не пошевелилась даже тогда, когда Владыка дёрнулся к ней, вставая из воды. Смотрела на него, пальцами играя под водой. И каждая волна звуковая исходящая от Владыки била низкочастотным импульсом по звериным инстинктам. Тварь застыла, готовая к новым броскам.

— Лабиринт под стигийскими руинами. На территории древней разрушенной Стигии сокрыто его логово.

Бездна поднялась. Медленно. Словно воды источника не желали её отпускать. Её движения пугающе плавные, неспешные, лишённые человеческих черт. Она выгибается мягко, словно в позвонке отсутствуют кости. Ведёт руками по воде, двигаясь дальше от Владыки. Уходит от угрозы, что кажется, нависла над ней. Вода на её коже застывает мелким бисером и в алых бликах купален чудится, что то не капли – чешуя змеиная покрывает нагое тело.

— С-с-с-скверна? Ч-ч-ч-ш-што ес-с-сть с-с-скверна? Вс-с-сё то, ч-ч-ш-што с-с-соз-с-сдавал великий? Или то, ч-ч-ч-ш-што мож-ж-ш-шет не под-ч-ч-ш-шинитьс-с-с-я тебе? — змея замирает, склоняя голову. Волосы мокрые, шторкой тяжёлой скрывают частично её лицо. Зрачок вертикальный расширяется, поглощая остатки ядовито-жёлтого цвета. Она «стреляет» языком по воздуху, улавливая тем настрой Владыки. Касается им губ, слизывая каплю воды. — Яро-с-с-сть? Бо-о-о-ль? Отч-ч-чш-ш-шаяние? Ч-ч-ч-ш-што испытывае-ш-ш-шь ты с-с-сейча-с-ш-шь? Прос-с-странс-с-ство пропитано тем, ч-ч-ч-ш-што пока мне не дан-о-о-о понять. Во мне ведь ч-ч-чш-што-то от те-е-бя... Принимаю это. — она говорит тихо, шипя противно. Взгляд застывает на Владыке. Бездна улыбается чуть шире, оголяя ряд зубов. — Прими и ты. Отныне – я – это о-о-она. Только без-з-с-с эмоций и тяж-ж-ш-шких с-с-страхов. Бе-з-з-с-с з-з-с-сапретов и «ч-ч-ш-шеловеч-ч-еш-шс-с-кого контек-с-с-та». — последние слова змея почти что выплёвывает, болезненно морщась при этом.

Стоя на небольшом расстоянии от него, будто в попытке спрятаться от Владыки, Бездна рассмеялась, а после затихла. Змея прислушивается к самой себе, пытаясь понять, что за звук этот смех. Удивительно, но он нравился ей, как и улыбка.

Движение вбок и по кругу. Словно хищник обдумывает новый выпад в сторону того, кто превосходит его по силе. Она двигалась так, как двигаются змеи – растянуто перебирает телом по воде. «Чешуйки» бисерные скатываются по изгибам, исчезая в источнике, а после теряются в глубине его вод.

— Не бес-с-спокойс-с-ся о Ш-ш-шанайре. Дитю нуж-ж-ш-шен отдых. Ра-з-з-с-с-ум её с-с-с-окрыт под х-х-олодом моим. Окутан им. Это мило-с-с-ердно? Д-а-а-а. Милос-с-сердно по отно-ш-ш-ению к ней. Гора-з-здо милос-с-серднее того, как ты говори-ш-шь с-с-со мной. Она вернёт-с-с-я. Говорила ж-ж-ш-ше – не обиж-ж-ш-шу. А пока... Я нас-с-слаж-ж-ш-шусь... Охотой? Д-а-а-а... Верное с-с-слово. Мне нравит-с-ся оно. Охо-о-ота. Нет его верней. — Бездна резко останавливается, прикрыв глаза.

Порыв ветра сильного разносит брызги. Аура змеи начинает меняться. Она больше не прячется, приоткрывая «завесу», но не всю, дабы не вызвать ярость Владыки.

Тяжёлая. Маслянистая. Пьянящая энергия безумства заструилась по пространству. Сигнатура лжебога буквально сочилась вокруг фигуры Бездны, распространяясь не только ощутимой, густой субстанцией, но и сладковатым запахом озона, полыни горькой и раскалённым металлом. Лишь на краткий миг она коснулась Владыки, а после змея сокрыла ауру вновь.

— Пос-с-с-смотри на меня, Владыка. Ты ч-ч-чув-с-ствуеш-ш-шь эту «ош-ш-шибку с-с-оз-з-здателя»?— змея улыбнулась шире. — Они придут на этот з-з-апах-х-х. Сбегут-с-с-я на него так быс-с-с-тро, что ты не ус-с-спееш-шь и пальцами щ-щ-ёлкнуть. А пос-с-сле, когда они увидят во мне то, ч-ч-что ты так ненавидиш-ш-шь – увидят Бога с-с-своего – я покаж-ж-жш-шу, что такое на-с-с-тоящ-щ-ая Бездна.

Змея поворачивается к Эребу. Склоняет голову ниже, словно бьёт ему поклон.

— Так долж-ж-жно с-с-сотряс-с-ать ра-з-зговором воз-з-здух-х-х? З-зач-ч-ш-шем? Нель-з-зя ли обойтис-с-сь без-з-з этого? — в голосе её недоумение. — Открой врата. Пус-с-сти з-з-зс-с-мею вовнутрь. Я ж-ж-ж-ш-шдала этого с-с-столько лет, ч-ч-чш-ш-што даж-ж-ш-ше и не помню с-с-сколько.