You can smell every spice while you haggle the price of the silks and the satin shawls

BASSAM RAJHAN
БАССАМ РАДЖАН
-     -     -     -     -     -     -     -     -     -     -     -     -     -     -     -
mena massoud

ВОЗРАСТ И ДАТА РОЖДЕНИЯ 20; 13.08.1338	МЕСТО РОЖДЕНИЯ И ЖИТЕЛЬСТВА Ташбаан; Торговые города; Карраман	ТИТУЛ И РОД ДЕЯТЕЛЬНОСТИ младший сын паши
РАСА Человек	ВЕРА Истинный Путь	ЛОЯЛЬНОСТЬ Карраман

❛❛

РОДСТВЕННЫЕ СВЯЗИ Заир Раджан, 47 - паша Ташбаана, отец Санья Хала, 44 - старшая жена паши, мать Фарида и Нирджи Эсма Хала, 39 - вторая жена паши, мать Фарид Раджан, 23 - старший брат от первой жены отца Нирджа, 19 - сестра от первой жены Рида Хала, 31 - третья жена паши Афшан, 14 - сестра от третьей жены отца Также есть тетя, кузены и кузины. -     -     -     -     -     -     -     -     -     -     -     -     -     -     -     - Семьи в Каррамане всегда полны и многочисленны. Если мужчина имеет достаточно богатств и готов делить свою душу на бессчетное количество осколков, он сумеет построить крепкую семью, чье древо с поколениями будет лишь разрастаться, напитываясь силой семейных уз в условиях дефицита пресной воды и ночной прохлады. Впрочем, Басу посчастливилось родиться в цветущем и благоухающем городе, потому знаком с бескрайними песками Каррамана лишь из нечастых поездок с отцом и старшим братом. Заир паша человек внешне сдержанный, обладает большим жизненным и руководящим опытом за плечами, порой бывает жестким, но души, кажется, чистой, потому и тянутся к нему всевозможные вельможи, реки подарков текут от торговцев, выставляющих свои товары в Ташбаане, а прекрасные женщины жаждут покорить неприступное сердце. Кто знает, покорилось ли это сердце, но, судя по довольно большой семье - возможно. Заир уважает своих жен, души не чает в детях, особенно, в дочерях, как луна, прекрасных, бывает немного строг с младшим сыном за все его проделки и строит надежды на первенца. В стенах фамильного замка паша любящий супруг и заботливый отец, за его пределами же - наместник торгового города, в подчинении которого рынки ароматных специй, изысканных тканей и диковинных вещиц. Несмотря на то, что Бассам рожден второй женой своего отца, в любви материнской он не был ограничен, поскольку и Санья Хала заботилась о нем с детства, когда даже матушка тяжело болела после родов, поговаривали тогда даже, что она испустит дух, подарив жизнь единственному сыну. После этого Эсма не смогла больше забеременеть и немного отошла на второй план, а вскоре и на третий, когда Заир паша женился в третий раз. Возможно, меньшее отцовское внимание к шаловливому с юных лет Басу позволили мальчишке выдохнуть свободно. Он не станет наследником отца, не должен будет расширять влияние фамилии с помощью династийного брака. Впрочем, как и полагается сыну паши, Бассам образован, с юных лет приучен вести дела торговые в том числе, посещает каждую ярмарку и знаковые события на рынках Ташбаана. Возможно, он вскоре станет послом своего отца, поскольку годы идут, и здоровье Заира угасает. И, пока он занимается подготовкой достойного наследника в лице старшего и, естественно, горячо любимого сына Фарида, Бассам, обладая чуть большей свободой, зачастую угождает в неприятности. Но, в очередной раз выйдя сухим из воды (что звучит довольно странно по традициям Каррамана), он отряхивается, делает выводы и ищет новые приключения. Кто знает, как Мактуб решит, так и будет, верит он. Бассам любит учиться, не только постигая жизнь среди узких улочек Ташбаана, сбегая из дворца втайне. Все уроки, пройденные с учителями и наставниками, он усвоил, пожалуй, слишком хорошо. Не обделен и навыками владения оружием, хотя в воины не рвется. Несмотря на довольно сознательный возраст, еще не знает, что в этой жизни манит его сильнее, и, возможно, пойдет по стопам уважаемого отца, возможно, станет во главе торговли города, а, может, пустится навстречу приключениям, как и мечтал когда-то - по волнам и океанам, как можно дальше от бесконечных песков. Но есть в его жизни интерес, манящий - красота женская, которую подчеркивают в том числе и драгоценные камни. Нравилось видеть, как отец дарит украшения его матери, как Эсма расцветала всякий раз на очередной знак внимания супруга. Чем лучше муж заботится о своей жене, чем богаче ее украшает и наряжает, чем больше балует, тем сильнее раскрывается ее сердце, тем больше наполнятся она созидательной силой, и через такую удовлетворенную женщину в дом приходит изобилие и счастье. И потому Бассам учится у лучших ювелиров Каррамана создавать искусные по виду украшения, чтобы однажды надеть одно из них на шею своей будущей избранницы. И лишь солнце и луна знают, будет ли она единственной. Там, где поклоняются Женщине, там Истинный Путь. -     -     - Неплохо поет и танцует. Немного падок на азарт и игры в кости, но в случае выигрыша, жертвует деньги бедным. Готов ввязаться практически в любую авантюру, и, возможно, это сыграет с ним однажды злую шутку.

❜❜

В лагерь для переговоров Раджан прибыл на заре. Разыгравшаяся песчаная буря не позволила добраться раньше назначенного срока, несмотря на нелюбовь к опозданиям. В отличие от курчи, посланных братом Фаридом, младший сын паши Ташбаана предпочитал поездки на верблюде. По его личному, проверенному на практике мнению, эти величественные корабли пустыни не просто больше подходят для путешествий по знойным территориям Каррамана, но и во многом могут превзойти даже самого крепкого рысака. По воле случая Бассаму пришлось отправиться на эти переговоры вместо отца — паша сильно занемог, утонув в лихорадке, сковавшей тело, в частности, ноги. Фарид же, едва узнав о намерениях Великого Махдари, был неудержим и тотчас отправился в карраманское ополчение и готовился к неминуемой битве. Что же касается младшего брата, Бассам не очень жаловал сражения, хотя и был прекрасно обучен ближнему бою, но когда наступает час, может запереть ребячество и глупости на замке глубоко в душе, и стараться не подвести мудрого отца.
Раджаны — торгаши, как их называют в обществе, на протяжении нескольких поколений умели вести переговоры, заключать сделки, не только торговые. Вряд ли, конечно, Махдари желал именно выгодных договоренностей с Валонией, однако, вышестоящие наиры были осведомлены о надвигающейся буре куда лучше особенно юного мальчишки. И, хотя некоторые действия правителя были неясны для Бассама, в частности, договоренности с пиратами (которые для Ташбаана явились новыми диковинными драгоценными металлами, что сам Бассам с радостью взялся предавать огранке и продолжил бы изучать их сокрытые, как молва твердит, свойства, если бы не болезнь отца и не эти сомнительно авантюрные переговоры), дабы не опозорить благородное имя паши даже речь возможную в пути подготовил. Обычно Раджан-младший не скупился на импровизации.
Зрелище, открывшееся юноше, поразило до глубины души. Юный авантюрист видывал за свои годы уже немало, однако, подобное впервые. Лагеря обеих сторон переговоров были подготовлены и украшали предместья охотничьего замка на границе. Если уж переговоры проводились с подобным размахом, оставалось лишь воображать и бояться от военной мощи обеих государств, что выстроились вблизи границ. Оставалось лишь молиться Всевышнему дабы смилостивился над глупцами, жаждущими крови.
Несмотря на волнение, Бассам, как верующий в Истинный Путь, понимал, что нет в целом мире ничего, что бы унесло прочь всевозможные тревоги и страхи лучше, как молитвы Всевышнему. Поэтому добравшись до своего шатра, первым делом совершил омовение и утреннюю молитву и лишь после вернулся к ожиданию неминуемого, ухватив с большого серебряного блюда добрый кусок рахат-лукума. Не зря матушка настояла на том, чтобы слуги уложили в тюки его любимые сладости, которые никогда прежде не подводили Бассама и способствовали успокоению как разума, так и тела, и приданию юноше уверенности.

Их с Амминасом выпроводили с миром. «В память о почившем сыне Зуйи, Великом Султане Джангире». Если бы не крушение ее надежд, Амису бы улыбнулась тому, как верно она думала про этих степняков – они кичились своими представлениями о чести, хотя у советников Джехангира глаза горели при ее обещании отдать им на разорение белостенный Сафр в случае их победы. И все же, надеяться больше было не на что. Амису шагала за братом, впиваясь пальцами в ткань чадры. Она бросила последний взгляд на становище. Даже эти вшивые падальщики выбросили ее на улицу. Ниже пасть было некуда. Вдруг ее взгляд привлекло молодое лицо – белый! Белый харматанец в лагере кочевников! Он не был похож на раба или пленного. Юноша брел посреди шатров, явно не имея какой-либо цели. Амису дернула брата за полу кафтана. Амминас обернулся, сверкая глазами, как будто хотел тут же, на месте вышибить из нее дух.
- Быстро, спроси, кто он! – шепнула женщина. «Белый», - пожал плечами на вопрос Амминаса один из сопровождавших,  «Нашли его в степи полумертвого. Чей-то сын поди. Не помнит. А что? Знаешь?! У тебя-то уж больше нечем за него заплатить, так передай его семье».

Амису метнулась к юноше быстро, как кошка. Кто-то из охранников успел схватить ее за чадру, но она рванулась всем телом и упала под ноги к найденышу.
- Шатхи! Шатхи! – разорванный платок открыл ее обезображенное шрамом лицо, женщина вцепилась в одежду юнца, - Сын мой! – заголосила Амису, - Хвала Харме! О, Великий! О, Создатель! Что ты, не узнаешь меня?! – она ударила себя кулаком в грудь и завыла. Амминас застыл в ужасе. Кочевники стали собираться на крики. Юноша непонимающе уставился на нее, увидев шрам, отшатнулся, но Амису крепко держала его за ноги.
- Великий! Он вернул мне сына!

Убедить Хазата изображать из себя Шатхи было легко. Он был запуган тем, что творилось в Сафре, бежал в степь и там, найденный кочевниками, не мог найти духа признаться им, что его-то уж точно не выкупит никто, потому что в могилу с собой богатство не унесешь. Семейство Хазата не присягнуло новому султану. Гордость, древний род. Они верили в возвращение Шатхи до последнего. Теперь их единственный выживший сын прикидывался умалишенным, лишь бы оттянуть момент продажи в рабство. Хазат признался ей во всем и, выслушав Амису, согласился, что в память о своей семье обязан был помочь матери настоящего султана вернуть в Сафр справедливость. Он согласился назваться именем пропавшего принца и впервые за долгое время, прошедшее со смерти Джангира, покой вернулся в сердце вдовы. Джехангир созвал совет и кочевники подняли знамена во имя Божественного Птенца, спасенного самим Хармой от нечестивого самозванца. Честь была спасена, прикрыта фиговым листочком «правого дела», степняки жаждали наживы. Ничто не могло остановить Амису.Только Хазат был ей в тягость. Никто не мог сравниться с ее сыном при его жизни, никто не мог стать с ним рядом после его смерти. Ее трясло всякий раз, когда он отзывался на имя «Шатхи», когда стоял с ней бок о бок. Под черной чадрой этого было не видно, но скрыть от высоких родов Сафра подмену она бы не смогла. Амису понимала, что очень скоро вести о восстании Дунгара дойдут до ушей осведомителей, сколько не сажай шпионов на колья. По сравнению с настоящим Шатхи Хазат был что жук-навозник против солнца, даже крот отличит. Мальчишка был опасен. Поручить же убийство она не могла никому. Слишком осторожничал старик Лакшар, не позволив больше никому из их семьи, кроме нее и Амминаса, покинуть столицу. Она не могла рисковать. Амису еще помнила те травы, которыми потчевала своих товарок по гарему, когда попала туда маленькой ящеркой. Хазат умер в муках. Под конец, когда его язык отнялся от боли, она вызвала людей, громко проклиная Захира за то, что он отравил ее чудом воскресшего сына так же, как отравил его отца. Хазат забился в конвульсиях и крик Амису прорезал ночной воздух над шатрами. Суеверные кочевники принялись поминать имя Хармы. Безутешная мать упала на тело несчастного, придавив его к земле. Желтая пена последний раз вырвалась из перекошенного рта лже-Шатхи и он затих. Амису не позволяла устроить похороны две недели, она сидела возле тела день и ночь, покачиваясь и поскуливая молитвы. От них несло гнилью и потом. К телу приходили поклониться местные целители и каждого она отгоняла с криками, царапая их лица в кровь. Амминас жарко нашептывал ей, что если она не одумается, их обоих пустят пешком обратно к отцу, но Амису была глуха. Ее горе должно было выстояться, от нее должно было смердеть, чтобы темные степняки могли поверить в ее страдание. Под конец второй недели возле бывшего шатра Хазата стали собираться старухи. Они садились в круг и принимались наговаривать молитвы. Амису знала, что теперь ее время пришло.На погребальном костре Шатхи она обернулась к Джехангиру и назвала его «огненным ястребом, посланным Хармой выжечь нечестивых с земель Великого». Джехангир отомстит за принца, убитого грязными ревалонцами, которых пустил на земли Харматана самозванец. Ничто не остановит огонь Дунгара.

Винтерфелл не был похож ни на что — с его заснеженными внутренними дворами, башнями, деревянными переходами.
Никакого возвышения для «трона» здесь не было, и приходилось сидеть за большим столом, расположенным вдоль стены и обращенным лицом к нескольким другим столам и пространству между ними.
Над головой в люстрах сияло множество свечей, и всё равно было полутемно, хотя блики играли в белых волосах Дейенерис. На её плечи, поверх платья с вышитым драконом, был накинут теплый плащ с широким меховым воротником.

Миссандея, которая ещё не привыкла к здешним холодам, а в тепле всё ходила по-южному (как и дотракийцы с Безупречными), представила их друг другу.
Казалось, Тирион, расположившийся от неё по правую руку, сейчас сползет под стол.

— Порочить свою честь для вашей семьи не впервые, как я понимаю. Хорошо. Допустим, вы принесли мне эти вести. Я приняла их к сведению, так как мчаться сейчас обратно и уничтожать Королевскую гавань не имеет смысла. Что мешает мне прямо сейчас вас казнить, как... в который раз уже предателя? Я смотрю, Ланнистеры мечутся между воплощениями долга, как мухи. Скольких королей и королев вы предали?
— Миледи, — Тирион встрепенулся.
— А вы, — она повернула к нему голову и сузила глаза: — Предвзяты. Я не залила Вестерос огнем и криками боли лишь потому, что вы убедили меня в союзе! Вы убедили меня в том, что Серсея выступит на нашей стороне. И что теперь, от всей армии Ланнистеров, у меня есть только калека и убийца моего отца, если кто-то здесь об этом забыл? Во имя чего вы ехали сюда, Джейме?

— Итак, — Дейенерис продолжала гневно смотреть на Тириона, а тот, судя по всему, намеренно оттягивал на себя часть её злости. — Какой ваш следующий совет? Я прекрасно помню, как этот человек мчался на меня с пикой.
— А я прекрасно помню, как вы выжигали его армию.
— Вы забываетесь.
— А вы забываете, что у нас есть дела поважнее, чем грызня между собой. Любой лишний человек ценен. Позвольте ему остаться. Джейме — хороший командир.
— Чтобы он заколол и меня в спину? Ваши советы, Тирион, не первый раз оборачиваются для меня бедой.

Дейенерис поднялась на ноги и неторопливо обошла стол, останавливаясь теперь напротив Джейме, примерно на расстоянии вытянутой руки. Тот вполне выглядел как человек, прошедший долгий путь.
— Чего вы хотите? Как я могу доверять вам? Вы двадцать лет были преданны королеве Серсее. Как я могу поручить вам вообще что-то, кроме чистки двора от снега? Да вы и с этим не управитесь одной рукой. Здесь вам едва ли будут рады.

Таргариен взглянула на него прямее, сожалея, что не может читать мысли.
— На территории Дозора сейчас достаточно людей, в том числе король Севера. Вы — пока останетесь; найдётся комната и что там ещё нужно, по минимуму. Я подумаю над окончательным решением.
Дейенерис ещё немного помолчала, вспоминая, что Сэм и Бран всё хотели ей что-то сказать, что-то о Джоне, что-то очень, очень важное, касательно его. Но сперва они хотели сказать это самому Сноу, а тот... не факт ещё, что вскоре вырвется сюда. При мыслях о Джоне в голове тут же парализующе всплывает его прикосновение к драконьей морде.
Винтерфелл придется сделать укреплением, рано или поздно. Держать оборону.
Кто знает, если этот Ланнистер и впрямь хорош в командовании...
— Мои солдаты вас проводят. Около вашей комнаты будут дежурить. Свободное перемещение вам запрещено. Надеюсь, Арья Старк или Санса среди этих людей, о которых вы упомянули. Я вас вызову, когда решу, что с вами делать.

— Чем короче имя, по его мнению, тем тупее и бесполезнее существо...

На одну короткую секунду в голове мелькнула абсурдная мысль: а вдруг когда-то давно Эреб дал ему имя «Инфирмукс», исходя из похожих предубеждений? Но, учитывая, что хтон и сам носил имя из четырёх букв и совершенно не возражал против подобного, мысль вызвала лишь внутренний фейспалм.

— Попробуй ему рассказать о великих людях, да хотя бы времён хтонической войны, кто добился огромных высот. Например, генерал Юн из империи Ян-Тао или император Ши из Юн-Шао. В каждой стране примеров достаточно. У нас — Акс — три буквы, но они вселяют страха побольше, чем куда более длинные имена. Ведь не имя определяет человека, а человек имя. Он когда-нибудь поймёт: имя должно быть чётким, а не просто глумиться над другими своим размером.

Он и сам не знал, зачем это сказал. Многие предрассудки хтонов на самом деле не имели под собой никакой логики. Точнее, они основывались на неких внутренних — не то культурных, не то абсурдных — аспектах хтонического существования монстров. Абсурдных для людей, а не для Чумы конечно.

— Всегда есть две стороны монеты. То, что ты можешь называть "цепями", другой назовёт "защитой". То, что ты называешь "страданиями", другой назовёт "улучшениями"? В клыках мутантов погибают не только здесь. Это неизменная часть жизни - бейся, борись или погибни.

Интересно, заметил ли Кайрос, что на эту секунду лицо Инфирмукса заострилось, а глаза заледенели?

— Нет. Цепи есть цепи, как ни назови. Страдания мне по цене улучшений продавать не надо, а то, что весь мир не спасти, — это аксиома, а не тайное знание. Я принял решение сражаться не потому, что меня скука заела и захотелось трон Владыки. Я отлично знаю, что из себя представляет нынешняя власть, я когда-то пытался стать её частью, но... с Уроборосом невозможно договориться. Он смотрит на тебя как на предмет, в лучшем случае — орудие. Просто запомни: если жизнь когда-нибудь повернётся так, что ты захочешь ему служить, всё, что тебя ждёт, — это роль функции. А у функции нет ни желаний, ни души, ни чувств. Ему плевать даже на своих ближников, и если Акс когда-нибудь сломается, его просто выбросят, чтобы найти нового. Твоя ценность определяется тем, насколько ты полезен. Если ты окажешься сломлен, — а поверь, там, в верхах, грызня за власть идёт такая, что тебе и не снилось, — сломаться легко, и когда это произойдёт, тебя просто сделают кормом. Я не хочу так, потому что каждый должен иметь право и на слабости, и на ошибки, и на сочувствие. Уроборос же хочет заплатить за свою безумную мечту кровью моего народа. И я в своём праве... не дать никому этого сделать. Если ты пойдёшь против меня, встав на его сторону, я убью тебя. Если ты просто покинешь мятежников, не присоединяясь к моему врагу, то... я тебя отпущу с миром.

Разумеется, Инфирмукс не мог сказать ничего, что выразило бы понимание чувств Кайроса, хотя он их понимал. Но это ощущение — невыносимое в своей сущности, подавляющее его — всегда нависало дамокловым мечом. Многие его соратники за минувшие века желали проверить, кто такой Уроборос, или каково это — служить при Ордо или Армаде. В большинстве случаев всё заканчивалось «подарками» Красному мятежнику со стороны действующей власти. С ним политически играли, прилюдно казня его людей и жестоко пытая; нередко это были как раз те, кто накануне продал его или пытался вести деятельность на два фронта. Инфирмукс не мог ничего с этим сделать. Иногда ему становилось невыносимо от мысли, что, несмотря на кажущееся ему самому личное благородство и мерзость Уробороса на этом контрасте, его временные соратники выбирали второго. Со временем он и сам разучился считать себя воплощением добра и справедливости, ощущая тошноту от столь наивных представлений о мире и о себе. Порой он думал, что, раскручивая мятеж, тем самым топит Некроделлу в крови куда больше, чем кто-либо и когда-либо на Климбахе, но потом он вышибал из себя эти мысли примерно тем же, что сейчас сказал ему Кайрос: для Климбаха подобное — в порядке вещей, норма безумного мира. Так если мир безумен, почему бы и ему не предаться этому кровавому падению вместе со всеми?

— ...только не выставляй меня на показ словно зверя в клетке на потеху любопытствующим.

— Думаешь, отчаявшимся ты, выставленный на показ, больше понравишься? Кайрос, ты же умный мужик, должен понимать, кто есть кто на Климбахе. Я скорее погибну, чем заставлю кого-то из моих людей сидеть в клетке ради того, чтобы какая-то из моих целей исполнилась. Я тоже не приемлю клетки. В этом мы похожи.

— Я хочу ту красную крепость в горах-кольце, у озера.

— Дай-ка вспомнить, красная крепость..? А, Заркраст. Хорошо. Если мы победим, он твой.

— Каждый фонарик - погибшая невинная душа...

— Да. Верно. Сегодня покинули этот мир многие. Интересно, что у них там случилось... Эреб, никакую информацию про меня не передавай. Я — Инф. Ты — Кай.

Инфирмуксу, по сути, даже не требовалось особо менять внешность, потому что было не так уж много людей, которые знали в лицо Красного мятежника. А уж учитывая его роль в политике Некроделлы, осмысленную работу верных соратников по «созданию имиджа» — как только Красного мятежника не изображали. Общее во всех этих картинах оставалось только в том, что у лидера повстанцев красные, точно кровь, волосы, и что он мужского пола. В остальном — полный треш: образ менялся от мальчишки лет четырнадцати в восточных одеждах до сорокалетнего доходяги с залихватскими усами и пиратской повязкой на глазу (причём повязку изображали то на левом, то на правом глазу). Если уж на Некроделле настолько хреново со знанием образа Инфирмукса, то на Эско, вероятно, даже его имени не знали.

Кайрос понял всё верно: оказавшись на крыше, они медленно начали продвигаться в сторону одного из самых больших домов удовольствий в этом квартале.

— Я иду на маяк ауры, но... есть один момент. На уровнях хтонической инфосферы мы с Эребом получили информацию о нахождении этого урода не совсем легально. Если он будет спрашивать себя, или тебя будет спрашивать кто-то ещё... скажи, что его просто сдали. Продали информацию за... ну, придумай что-нибудь, ты с башкой теперь дружишь, наверняка получится отлично. Ты спросил у меня про симбиоз, я отвечу теперь. Три года ещё не прошло, говорить о стабильном и правильном симбиозе я бы стал только через... ну, ещё пару лет хотя бы. У тебя сложная история, аномальная, а там, где аномалия, всегда бывают свои особенности... понимаешь? — Инфирмукс ускорился, и вскоре они переметнулись на роскошное здание, выполненное в романском стиле, с кокетливыми вкраплениями барокко.

— Погоди. Мне нужно точно понять, в какой он спальне. Расклад такой: я выбиваю окно первым, ты — сразу за мной. Как только мы оказываемся в помещении, я устанавливаю барьер, но это будет очень мощный барьер, с эффектом непроницаемости как для магии, так и для физических проявлений. Мне на его установку потребуется около двух секунд, но это очень много в условиях сражения против кого-то настолько сильного. За две секунды противник его уровня может выпотрошить меня прямо на ковре. Ты пока что не поставишь барьер такого уровня, поэтому прошу тебя: начинай атаку сразу же. Я присоединюсь к тебе через три секунды. На нашей стороне — неожиданность. Всё пройдёт хорошо.

Похоже, апартаменты, которые выбрал для себя золотой дракон, были элитными. То не одна комната, а несколько смежных: непосредственно большая просторная спальня, гостиная с обеденным столом и диванчиками, комната отдыха с кальяном и купальня. Всё выполнено в арабском стиле, со свойственным колоритом. Здесь имелся балкон, поэтому сперва они ступили на него.

Инфирмукс знал, как в скоротечном бою важны первые несколько секунд. Потому одним ударом он вышиб запертую дверь, а балкон вёл непосредственно в спальню. Как только он почувствовал ауру Кайроса в пределах стен (это случилось через сотую долю секунды), принялся выплетать кольцо рун, генерирующих силовое поле и границы пространственной тюрьмы. Азарт ударил ему в голову, как и боевой раж, ему захотелось крикнуть что-то вроде: «Не меня заперли с вами — это вас заперли со мной», — но взгляд сфокусировался на кровати, и весь запал как рукой сняло. Внутри осталась лишь холодная жгучая ярость, точно мороз, который растекается с жаром по телу перед гибелью.

К кровати магическими путами был привязан юноша; из-за следов избиения определить его возраст не представлялось возможным. Он наверняка раньше отличался особой красотой, но гематомы, выбитые зубы, сломанный нос, вместо которого — красное расплющенное месиво, выколотый глаз, остатки которого засохли на щеке... всё это делало картину ужасающей. Он лежал весь в крови, с множественными переломами и открытыми ранами, явно уже без сознания. Кровь была везде, но Инфирмукс и так видел, что здесь применяли насилие всех возможных видов.

Золотого дракона в комнате не было... точнее, он ощущал его присутствие в пределах ограничивающего купола, но тот явно спрятался за секунду до того, как они попали сюда. Вот только сбежать окончательно не успел.

— Он не сбежал. Эта мразь где-то здесь... пытался удрать, но... не хватило жалкой секунды. Из-за своего увлечения слишком поздно заметил...

Комната оказалась большой, разделённой на несколько зон — с колоннами, портьерами, ширмами и разнокалиберной мебелью, создававшей уютный бардак. Было где спрятаться или, по крайней мере, попытаться это сделать. Энергетическая волна, разошедшаяся массивным всплеском, сбила противнику невидимость сразу же.

Золотой дракон пребывал не в человеческом облике: он занял квази-промежуточную форму, где чешуя проступала под кожей, а пальцы уже наполовину превратились в когти, но морда ещё сохраняла некое подобие человеческих черт. Он сейчас походил на какого-нибудь ящеролюда и жался к стене возле резной колонны, надеясь, видимо, использовать её как укрытие или опору для рывка. Взгляд метался — между разбитым балконом, силовым полем рун и кровавой вакханалией на кровати. На полу разбросаны одежды, на низком столике остатки еды и выпивки, включая груду пустых бутылок.

В полуденной тишине кабинета, где даже пылинки, казалось, застыли в лучах солнца, пробивавшихся сквозь резные решетки окон, Янлин в который раз мысленно прокручивала события утра. Её пальцы, тонкие и бледные, вновь и вновь перебирали невидимые свитки в воздухе, повторяя заученные движения. Ларец из черного дерева с инкрустацией перламутром – символом мудрости. Двадцать семь свитков. Все должны быть уложены в строгом порядке, согласно году и значимости ритуала. Весеннее равноденствие, церемония у Восточных врат… Праздник двойной девятки, подношение предкам императорской фамилии… Тайный обряд молчаливого дождя для усмирения засухи…

Именно на этом месте её внутренний голос запинался, натыкаясь на пустоту. Там, между описанием осеннего жертвоприношения духам рек и протоколом встречи иноземных послов с юга, должна была лежать узкая бамбуковая трубка, опечатанная личной печатью главы Министерства и императорским знаком под грифом вечности. Свиток, которого не было.

Сначала она подумала, что ошиблась. Пересчитала снова. Двадцать шесть. Ещё раз, медленно, шепча названия. Двадцать шесть. Холодная волна, совсем не похожая на жар её внутреннего пламени, пробежала по спине. Она осторожно, стараясь не нарушить порядок, вынула все содержимое ларца на низкий столик из красного сандала. Каждый свиток, каждый цилиндр был осмотрен. Пустота в отсеке бросалась в глаза, как вырванный зуб.

– Господин министр, прошу прощения за беспокойство, но…

Глава Министерства обрядов, пожилой мужчина с лицом, испещренным морщинами мудрости и беспокойства, выслушал её с каменным выражением. Но когда она назвала номер и краткое описание пропавшего документа, камень дал трещину. Он побледнел, его рука непроизвольно сжала рукав парчового халата.

– Ты никому не говорила? – его голос был тише шелеста шелковой занавески.

– Нет, господин. Я сочла нужным сначала сообщить только вам.

– Хорошо. Очень хорошо, Янлин. Плохо то, что пропал именно этот… – Он тяжело вздохнул, понизив голос до едва слышного шёпота. – В нем описан старый, полузабытый обряд, не для чужих глаз и не для… посторонних умов. Его нужно вернуть. Срочно! Пока об этой пропаже не узнал двор, а тем более Его Величество. Иначе головы полетят, начиная с моей.

Он приказал ей обыскать всё: каждый ларец, каждую полку в её ведении и в соседних архивах, куда она имела доступ. Тихо, без суеты, под видом плановой ревизии. Скажешь, что проверяешь сохранность от моли и сырости. И Янлин принялась за работу. Вся её природная дотошность, вымученная годами учебы и стремлением к безупречности, вышла на первый план. Она не просто искала пропажу – она устроила полную инвентаризацию. Каждый документ был взвешен в руке, осмотрен на предмет повреждений, сверен с описью. Она проверяла не только наличие, но и подлинность печатей, ровность краев бамбуковых планок, плотность намотки шелкового шнура. Пыль на верхних полках говорила о том, что туда давно не заглядывали; аккуратные следы на других – о недавнем использовании. Она двигалась методично, как хороший лекарь, выслушивающий тихий пульс огромного, спящего организма Министерства. Полдня пролетели в напряженной, почти медитативной тишине, нарушаемой лишь шелестом бумаги и легким стуком дерева. Пропажа не нашлась. Зато нашлось кое-что другое.

На одной из нижних полок в дальнем углу архива, где хранились черновики и устаревшие распоряжения, она заметила едва уловимый беспорядок. Свитки лежали не строго параллельно краю полки, а под легким, почти невидимым углом, словно кто-то здесь торопился и был небрежен. На темном дереве рядом, на уровне колен, зацепилась за сучок тончайшая шелковая нить. Не белая или серая, как у служебных одеяний, и не темная, как у парадных халатов чиновников, она была цвета увядшего гибискуса – неяркий, но явный розовато-сиреневый оттенок. Такой цвет мог быть в отделке женского платья или в вышивке на дорогом поясе. Янлин аккуратно сняла нить, завернула в чистый листок рисовой бумаги и спрятала в складках своего рукава. Зацепка? Возможно. Но что делала здесь, среди пыльных архивных дел, шелковая нить такого оттенка?

После полудня её вызвал министр. В его личных покоях, за плотно притворенной дверью, он сообщил ей новость, от которой у Янлин ёкнуло сердце. Оказывается он обратился к своему другу канцлеру Ки за помощью в этом важном деле и тот обещал посодействовать в поимке вора. Его человек прибудет сегодня, перед закатом. Янлин обязана будет ему все рассказать и всячески помочь с поисками. Чтобы родители не волновались ей пришлось отправить слугу с запиской, в которой кратко описала важность своей задержки на работе. Оставалось надеяться, что все происходящее никак не скажется на ее репутации.

И вот теперь, сидя за своим рабочим столом и безуспешно пытаясь сосредоточиться на составлении отчета о расходе благовоний для предстоящего малого обряда, она ждала. Каждый шаг в коридоре заставлял её вздрагивать. Когда же слуга постучал и объявил о визите молодого господина Ки с посланием от её отца, её брови удивленно взметнулись. Ки Юньхэ? Канцлер отправил своего сына? Не вызовет ли его присутствие здесь, да еще и так поздно, ненужные разговоры вокруг нашего дела? Спокойно. Должно быть канцлер знает, что делает.

И когда в дверях появилась высокая, прямая фигура в одеянии с упрощенной, но четкой воинской вышивкой, Янлин на мгновение растерялась, но затем встала и совершила почтительный поклон, соответствующий его рангу и их формальному знакомству.

– Генерал Ки. Это неожиданная честь.

Его ответ был выверенным и спокойным. Ложь про послание отца прозвучала так естественно, что на мгновение она и сама в неё поверила. Но её натренированное ухо уловило лёгкий металлический оттенок в его тоне – голос человека, привыкшего командовать и не привыкшего объясняться со слугами, когда тот замер у двери. И вот они остались одни в тихом кабинете. Вечернее солнце бросало длинные тени, окрашивая комнату в золотисто-охристые тона. Шаг, который он сделал вперёд, сократил дистанцию не только физическую, но и церемонную. Его вопрос, тихий и доверительный, завис в воздухе.

Янлин вздохнула, сбрасывая маску официальной учтивости. В его присутствии она почему-то не чувствовала того раздражения, что вызывала у неё обычно гиперопека со стороны семьи. Здесь была не семья. Здесь была работа и угроза ее работе.

– Знаю, генерал. Хотя признаюсь, я ожидала кого-то… другого, менее важного, но, вероятно, дело действительно очень серьезное, раз вы тут, – её голос был ровным, но в нём слышалось напряжение прошедшего дня. – Пропал один документ, свиток в бамбуковой тубе, печать под грифом вечности. Описывает один из старых, не предназначенных для широкого оглашения обрядов. Господин министр в ужасе, потому как Император может запросить его в любой момент.

Она кратко, но точно описала момент обнаружения пропажи, свою полудневную ревизию, тщательно опуская лишь одну деталь – найденную нить. Сначала – факты.

– Ларец не взломан, печати на нём целы. Значит, его открыли ключом или мастерски вскрыли, не оставив следов. В архивах, куда я имею доступ, пропажа не обнаружилась. Других пропаж нет.

Она помедлила, оценивая его реакцию. Его лицо было невозмутимым, но глаза, цвета тёмного янтаря, внимательно изучали её, словно он читал не только её слова, но и скрытые за ними мысли.

– Я также обратила внимание, – продолжила Янлин, понизив голос, – что в одном из дальних архивов, где хранятся черновики, был нарушен порядок укладки свитков. Незначительно, но для этого места – необычно. Там редко бывают.

Она сделала паузу, достала из рукава маленький свёрток из рисовой бумаги, развернула его на ладони. На белом фоне лежала та самая шелковая нить цвета увядшего гибискуса.

– И я нашла это, зацепилась на дереве полки в том же месте. Шёлк высокого качества, окрашен дорогим, стойким пигментом. Такой оттенок… он не типичен для мужской или служебной одежды в Министерстве. Кто-то в богатой, возможно, в женской одежде, побывал там не так давно. И, судя по небрежности с документами, делал это впопыхах или при плохом освещении.

Она протянула свёрток ему, давая возможность рассмотреть находку.

– Это всё, что у меня есть, генерал. Я могу провести вас туда, показать место. Или… – она посмотрела на него прямо, и в её глазах, обычно сдерживающих внутренний огонь, вспыхнула решимость. – Или вы скажете, что мне делать дальше. Господин министр велел оказывать вам полное содействие. Я готова.

В её последних словах прозвучало не только следование приказу, но и вызов. Вызов её собственный, обращенный к самой себе и к этому невозмутимому генералу: я не какая-то там слабая барышня, я могу быть полезной, я ведь даже уже нашла зацепку.

Слава была не столько в феноменальной памяти древнего существа, сколько его хтонической природе. Быть хтоником — значит пользоваться благами коллективного сознания симбионтов, а информация о замужестве Эстерхази не являлась тайной за семью печатями.

Инфирмукс чувствовал её напряжение: по взгляду и мимике, контролируемой дрожи в руках, выверенным паузам. Сейчас, уместив подбородок на сцепленных пальцах, она напоминала осторожного северного хищника, который только примерялся к будущей охоте.

— Я давно у власти, леди Эстерхази, и хорошо понимаю о чём идёт речь, но вы абсолютно правы в том, что мы по разные стороны баррикад. Реалии Климбаха никогда не щадили женщин. Патриархальный уклад Альдариона сложно переломить, система правления там складывалась веками. И не только Эстерхази следует старому укладу — наш мир в целом живёт под эгидой силы. И чистой агрессии.

Инфирмукс понял, к чему она клонит. Его тоже не устраивало положение женщин во многих кланах, где более слабого приравнивали пусть не к скоту, но к этакой живой собственности.

— Вы очень вероломны, — выслушав её историю, произнёс хтоник, очертив абрис бокала кончиками пальцев, — это вас и спасло. Хорошее качество для того, кому на протяжении многих лет вырывали когти. Значит, вы потеряли первенца. — Взгляд хтоника задержался на её губах. — Это многое объясняет.

Он мог бы принести соболезнования, но в имеющемся контексте они стали бы скорее насмешкой; уж что-что, а смеяться над этой сильной женщиной никто не имел морального права. Их взгляды столкнулись, когда ответ на главный вопрос прозвучал в полумраке кабинета. Она. Желает. Править. Инфирмукс глубоко втянул в лёгкие воздух, словно пытаясь ощутить чужое желание.

— Преданность... — он тихо усмехнулся, — бесценна для меня, потому-то каждый считает своим долгом её мне предложить. Вы заходите с козырей. Прекрасно. Не люблю долгие прелюдии к политическим заговорам.

Она хорошо подготовилась. Сложно переоценить толковых интриганок, которые не только жертвуют частью себя, но и делают это красиво.

— Лаурентэ, мы обязательно перейдём к сути, но я задам вопрос, который задаю всем, кто когда-либо искал моей поддержки в переворотах. Вас воспитывали в традиционном альдарионском укладе, это оставляет на характер определённый отпечаток. Вы пожертвовали не только своим первенцем, но и здоровьем, а для женщины вашего... положения потерять способность к продолжению рода — наказание, хуже смерти. Зачем вам это? Вы так желаете власти или свободы? Или хотите перевернуть Альдарион, установив там новые порядки и сделав жизнь своих сестёр лучше?

Примитивная борьба за власть с кем-то вроде Данмара угрожает переломать вам хребет. Жажда свободы утоляется куда проще переворота. Вы и сами прекрасно понимаете: недостаточно убить вашего отца, придётся зачистить верхушки правящих Домов, потому что по крайней мере десяток из них никогда не подчинятся женщине. Они скорее объявят войну, чем примут вас в качестве архонта. Но если за вашим стремлением стоит что-то большее, чем просто амбиции, это станет куда лучшей гарантией, — между строк прозвучало больше, чем стоило говорить при первой встрече, но Инфирмукс привык отвечать откровенностью на откровенность. Здесь был и более прозрачный намёк на утрату доверия Данмарисом, и ещё один — Владыка хотел услышать ответ на причины её решения, хотя и понимал, что вряд ли хоть кто-то в подобной ситуации скажет: «дело только в амбициях». Инфирмукс являлся сильным ментальным магом, а потому хотел услышать и ответ, и невербальную реакцию.

— Вернёмся к вашим притязаниям. Трон Альдариона в ваших руках меня бы устроил, но мне необходимы гарантии вашей... верности. Со временем всё может измениться, но сейчас я хочу быть уверен, что имею дело не с психопатичным безумием, не с ошибкой выжившего и не с новой Батори*. Вы готовы добровольно впустить меня в свой разум и не останавливать, как бы глубоко я ни зашёл?

Очень тонкий момент. В культуре некоторых доменов, таких как Альдарион, ментальная проверка считалась для женщины порой более позорной, чем бесчестье до свадьбы. Подвергать ей деву из благородного клана без веских причин (например, подозрений в убийстве) — немыслимо. Но ведь больше она не дочь клана Эстерхази. Теперь она та, кто метит в архонты и планирует убить собственного Отца. Значит, давно свыклась с мыслью, что спрашивать с неё будут даже больше, чем с родных братьев.