-... и обязательно напомните Дориану, чтобы он притащил свою тощую задницу в понедельник, иначе я заблокирую ему все поставки, и уж поверьте, мне хватит сил, чтобы напомнить ему о том, что обязательства нужно исполнять вовремя! - Аурелион рявкал в трубку так громко и так надсадно, что, казалось, несчастный пластик вот-вот лопнет в пудовых руках мэра.

Было всё просто - Дориан Грегори, поставщик материалов для ремонта больницы, снова проебался по срокам доставки, заставляя Аурелиона скрежетать зубами от злости и сдерживать себя от попыток наслать на нерадивого работника стройпрома трехдневный понос. Да, он знал, что так делать нельзя. Да, он прекрасно понимал, что насылать такие порчи - себе во вред. Да, он знал, что род не одобрит такого пустого применения его немалых сил.

Но как же хотелось иногда послать всё к чертям и просто насладиться маленькой местью!

- Надеюсь, вы меня услышали, я не буду повторять дважды, - теперь голос Аурелиона звучал куда спокойнее, хотя злость так никуда и не делась. Он обязательно выплеснет её попозже, этим вечером, когда сядет за руль авто и помчится по дорогам ночного города, чтобы снова и снова испытать те ощущения, тот кайф, то жгучее удовольствие, что разливается по венам едким, но таким приятным ядом.

Смерти он не боялся - он, в конце концов, могущественный колдун, и зачаровал свою гоночную мазду, чтобы её не заносило слишком сильно, чтобы руль был послушнее, и много чего ещё. Прокачал так хорошо, как бы не смогла ни одна автомастерская - просто потому, что такие услуги ни один сервис бы не смог предложить.

Бросив трубку на рычажки, Аурелион откинулся на кресло, потирая пальцами нос. Голова начала побаливать из-за усталости, а глаза ныли из-за постоянного просматривания дурацких счетов и смет, которые ему переслала секретарша, сидящая через дверь в приёмной. Несколько часов просмотров в экран не пойдут на пользу никому, тем более колдуну, чей возраст перевалил за несколько веков. Может быть, стоило всё отдать заместителю? Пусть он бы и прыгал вокруг этого поставщика, пока Аурелион не сорвался, и не наслал на него...

- Хватит, - он отодвинулся в сторону от стола на кресле, чьи колесики зашуршали по паркету, чей красивый узор украшал его кабинет. Не то, чтобы Гот старался бросаться своими изысками вкуса, но факт оставался фактом - кожаный диван у левой стены оттенял акцентную стену, прямо напротив - два шкафа девятнадцатого века, резьба на которых не оставляла и шанса спутать их с той самой дешманской мебелью из долбаной Икеи, названия которых явно брались из генератора случайных названий.

У него еще оставалось одно незаконченное дело - через неделю должен был состояться городской праздник, а на празднике этом должен был быть символ - два старых мельничных колеса. Для обычных людей это была очередная ярмарка - такие проводятся по всей Америке едва ли не ежедневно. Но Аурелион прекрасно знал - это не просто старинная утварь, это два ритуальных артефакта. Наличие их на празднике - залог процветания Саммамиша. Сам праздник - ритуал, в котором люди просто делали то, что умели - ели, пили, тратили деньги. Это и был ритуал - мэру оставалось только прочитать торжественную речь, в котором было спрятано заклинание на продление благосостояния.

Всё просто.

Было, пока не померла Пруденс Толстопятко. Старая ведьма держала артефакты у себя, так как именно от неё Гот узнал и про сам ритуал, и про то, как именно использовать артефакты, которые изначально хранились в хранилище, собственно, Готов. Аурелион передал их на хранение старухе, и та активно помогала в ритуале. Но десятилетие прошло, а Пруденс сыграла в ящик. А всё её семейство, с которым мэр имел дело, было, мягко говоря...

Короче, он связался с Далланом. Потомок Пруденс точно должен был знать, куда подевались артефакты, и должен был ответить Аурелиону, что с ними сталось, потому что думать о том, что будет с ритуалом без нужных вещей, не хотелось.

- Кристал, сообщи мне, когда придет мистер Толстопятко, - брякнул он по внутренней связи, и тут же встал с места. Задница уже болела от сидения на одном месте, потому Аурелион решил размяться. Спустя полчаса отжиманий, Гот выдохнул и потянулся. Тело требовало движения, требовало активности и чем старше он становился, тем сильнее становилось это странное, почти иррациональное желание.

Пиджак покоился на спинке кресла, пока колдун пытался сделать очередную растяжку, но дурацкий костюм явно не был предназначен для такого времяпрепровождения. От желания скинуть с себя всё сразу его спас тонкий голосок Кристал, которая сообщила, что к мэру пришёл мистер Толстопятко. Выдохнув, он отрапортовал женщине, что пусть пригласит его к нему гостя, а сам, быстро накинув на плечи пиджак, плюхнулся в свое место.

- Здравствуй, Даллан, - он не стал играть в "мэра-гостя", а перешёл сразу к делу. Ему уже конкретно так хотелось свалить с рабочего места, потому экстренное решение хуй покласть на приличия взлетело до небес.

- Ты знаешь, зачем я тебя сюда позвал. Говори, где артефакты, которые хранила твоя бабка, мир её праху?

[indent=2,1]  [indent=2,1]  осенний ветер гнал по пустынной дороге сухие листья, и они кружились в призрачном свете одиноких фонарей, как души тех, кто когда-то здесь заблудился и так и не нашел дороги домой. роуэн вела старый отцовский пикап — рычащий, прожорливый зверь с облупившейся краской на боках и кузовом, в котором когда-то возили доски, а позже — её детские велосипеды и мешки с картошкой с дачи. машина пахла бензином, его руками и бесконечными вечерами, проведенными в гараже, где она подавала ему ключи, а он учил ее слушать мотор сердцем, а не ушами. пикап урчал низко, басовито, будто большой ленивый пёс, который знает только одного хозяина, но позволяет себя гладить и дочери.

[indent=2,1]  [indent=2,1] на ней была та самая толстовка, которую отец когда-то купил на распродаже — огромная, серая, с капюшоном, в котором можно было спрятаться целиком, как черепаха в панцире. толстовка пахла домом, стиральным порошком и им, потому что он иногда надевал ее, когда выходил во двор перекурить, а потом забывал повесить обратно. джинсы, уже вытертые на коленях, и старые кеды, которые помнили тысячу километров, пройденных рядом с ним. она любила эту одежду за то, что в ней можно было быть невидимой, можно было раствориться в темноте, можно было просто быть собой — девчонкой, которая чинит машины и боится признаться себе, что иногда ей тоже хочется быть слабой.

[indent=2,1]  [indent=2,1] до дома оставалось минут двадцать, может, чуть больше, если светофоры будут милостивы. дорога тянулась вдоль промзоны, где днем копошились люди, а по ночам затихало всё, кроме ветра и редких машин, проносящихся мимо с таким равнодушием, будто пассажиры внутри них уже давно разучились замечать что-то кроме собственных мыслей.

[indent=2,1]  [indent=2,1] роуэн возвращалась от сары. сара — это отдельная вселенная, сотканная из громкого смеха, разбросанных по комнате фломастеров и способности влюбляться в новых мальчиков каждую неделю с такой искренностью, будто каждый раз — впервые. сегодня они корпели над проклятым проектом по химии, и сара ныла, закатывала глаза и жаловалась, что «эта формула выглядит как современное искусство, роуэн, я не понимаю, почему мы не можем просто нарисовать плакат про любовь?». роуэн только качала головой, пряча улыбку в уголках губ, и терпеливо объясняла про валентности и связи, хотя внутри уже копилась та самая усталость, которая приходит после долгого дня, когда хочется только одного — зарыться лицом в подушку и провалиться в сон.

[indent=2,1]  [indent=2,1] сара, как всегда, проводила ее до двери, обняла напоследок своими тонкими, цепкими руками и прокричала вслед: «напиши, как доедешь! я буду волноваться!». роуэн махнула рукой, мол, всё будет хорошо, и нырнула в темноту, в холод, в шум мотора, который на первой минуте показался ей родным и успокаивающим.

[indent=2,1]  [indent=2,1] а теперь, спустя полчаса, этот же мотор начал издавать звуки, от которых у любого механика свело бы скулы. роуэн почувствовала это раньше, чем услышала — каждой клеточкой тела, каждой порой, въевшейся в память запахом отцовского гаража. что-то было не так. что-то дрожало, надрывалось, хрипело, будто пикап простудился на этом осеннем ветру и теперь кашлял, пытаясь выплюнуть застрявшую в горле кость.

[indent=2,1] — ну давай, старичок, — шепнула она, поглаживая руль, как гладят испуганное животное. — потерпи немного, осталось совсем чуть-чуть. дома согреемся, я тебе масла налью, обещаю.

[indent=2,1]  [indent=2,1] но пикап не слушался. дернулся раз, другой, третий — и затих. прямо посреди пустынной дороги, в окружении темных силуэтов заброшенных складов и фонарей, которые горели через один, будто кто-то специально выключил свет там, где он нужнее всего.

[indent=2,1]  [indent=2,1] роуэн выдохнула. медленно, глубоко, как учил отец: «когда паникуешь, дочь, ты уже проиграла. сначала подыши, потом думай». она подышала. посчитала до десяти. вылезла из кабины в холод, который сразу же вцепился в кожу тысячами ледяных иголок. ветер тут же забрался под толстовку, затанцевал на спине ледяными пальцами, и она поежилась, плотнее запахивая капюшон.

[indent=2,1]  [indent=2,1] достала из кузова подвесную лампу — ту самую, которую отец когда-то приладил специально для нее, чтобы могла смотреть, как он колдует над мотором, и не сидеть в темноте. лампа зажглась тусклым, теплым светом, выхватив из ночи кусок железного нутра, заляпанного маслом и временем.

[indent=2,1]  [indent=2,1] роуэн склонилась над мотором, и свет лампы упал на ее лицо, высветив сосредоточенные глаза и губы, шевелящиеся в беззвучном монологе. капюшон съехал на затылок, открыв ветру доступ к шее, но она не замечала холода — она была в своей стихии, в железных внутренностях, где каждый проводок и каждая гайка говорили с ней на понятном только им языке.

[indent=2,1] — так, дружок, что у нас тут? — прошептала она, вглядываясь в переплетения проводов и шлангов. — аккумулятор вроде жив, искра есть... бензин? бензин должен быть, я же заливала на заправке у смита, а он никогда не обманывает...
она потрогала провода, идущие к катушке зажигания, и один из них качнулся в руке с подозрительной легкостью.

[indent=2,1] — ах ты ж... — выдохнула она, поняв проблему. клемма окислилась, контакт пропал, и мотор просто не получал команду «заводись». ерунда, в общем-то. для нее — ерунда. для кого-то другого — конец света. для роуэн — пять минут работы, если бы под рукой была наждачка или хотя бы пилочка для ногтей, чтобы зачистить контакт.

[indent=2,1] — ну и где я тебе сейчас найду... — бормотала она, роясь в карманах в поисках хоть чего-то острого, металлического. — папа бы сказал: «мелочь, ты же оборотень, когти выпусти и зачисти». смешно, пап. очень смешно.

[indent=2,1]  [indent=2,1] она улыбнулась своим мыслям, представив его лицо, и тепло разлилось в груди, на секунду перебив холод, въедающийся в пальцы. но улыбка погасла так же быстро, как и появилась, потому что в тишине ночи послышалось то, от чего внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

[indent=2,1]  [indent=2,1] шаги. несколько пар шагов. тяжелые, вразвалочку, с хрустом гравия под подошвами. и голоса — низкие, ленивые, с той особенной интонацией, которая бывает у тех, кто чувствует себя хозяином положения и знает, что на безлюдной дороге в час ночи им никто не помешает.

[indent=2,1]  [indent=2,1] роуэн подняла голову и увидела их — трое, вынырнувших из темноты между складами, будто сама ночь выплюнула их из своей черной утробы. высокий, с бритой головой, блестящей в свете фонаря, как начищенный ботинок. второй — пониже, в спортивных штанах и куртке нараспашку, хотя холодно было так, что зубы стучали. третий — в капюшоне, надвинутом глубоко на лицо, так что видны только челюсть, двигающаяся, будто он жует жвачку, и глаза — пустые, как у рыбы на прилавке.

[indent=2,1]  [indent=2,1] сердце пропустило удар. потом еще один. потом забилось где-то в горле, часто-часто, как птица, попавшая в силок.

[indent=2,1] — о-па, — протянул лысый, и голос его прокатился по пустой дороге, как камень по жестяной крыше. — смотрите, ребята, у нас тут ночная фея сломалась. чинит свою карету, чтобы успеть до полуночи. только карета у неё что-то старая, дырявая.

[indent=2,1]  [indent=2,1] второй хмыкнул и сплюнул на асфальт. темный плевок расплылся на сером бетоне, как грязное пятно.

[indent=2,1] — фея, говоришь? что-то феи нынче не модные пошли. в толстовках, без косметики. может, она вообще Золушка? Золушка, ты туфельку не теряла?

[indent=2,1]  [indent=2,1] роуэн выпрямилась. лампа в руке чуть дрогнула, и свет качнулся, вычерчивая на асфальте причудливые тени. она сжала металлическую ручку крепче — так, что побелели костяшки. внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью, но она заставила себя дышать ровно, как учил отец.

[indent=2,1] — помочь хотите? — спросила она, и голос прозвучал на удивление спокойно, хотя в горле стоял ком размером с кулак. — если нет — проходите мимо. я справлюсь сама.

[indent=2,1]  [indent=2,1] лысый шагнул ближе. ухмыльнулся, обнажив ряд не самых чистых зубов, желтоватых в свете фонаря.

[indent=2,1] — справится она... слышали? самостоятельная какая. а мы помочь хотим. правда, пацаны? проводить девушку, чтобы не страшно было. тут место глухое, мало ли кто нападет.

[indent=2,1] — я сказала — не надо, — роуэн сделала шаг назад, упершись спиной в борт пикапа. холодный металл холодил даже сквозь толстовку, и этот холод отрезвлял, не давал провалиться в панику. — отойдите.

[indent=2,1] — не надо так не надо, — лысый развел руками, изображая доброжелательность, но глаза его оставались пустыми и холодными, как зимнее небо. — мы просто постоим, посмотрим. интересно же, как феи машины чинят.

[indent=2,1]  [indent=2,1] второй шагнул ближе, обошел пикап сбоку, отрезая путь к водительской двери. третий остался стоять сзади, перекрывая дорогу в темноту. клещи. они смыкались вокруг нее медленно, но неумолимо, и роуэн чувствовала это каждой клеткой.

[indent=2,1] — слушай, красавица, — лысый сделал еще шаг. теперь между ними было меньше метра. она видела щетину на его щеках, мелкие шрамы на бровях, капли пота на лбу, хотя было холодно. — а чего ты такая дерганая? мы же по-хорошему. познакомиться хотим. поговорить. ты как девчонка ничего, симпатичная. в этой дурацкой толстовке даже сексуально смотришься.

[indent=2,1]  [indent=2,1] он протянул руку и дернул за край капюшона, стягивая его с головы. ветер сразу же вцепился в волосы, растрепал их, бросил в лицо холодные пряди. роуэн мотнула головой, откидывая волосы назад, и в глазах ее мелькнуло что-то такое, от чего лысый на секунду замер.

[indent=2,1] — не трогай, — выдохнула она, и в голосе ее прорезалось что-то новое — низкое, вибрирующее, предупреждающее. но они не услышали. или не захотели слышать.

[indent=2,1] — о, зубки показала? — лысый обернулся к своим, ища поддержки. — смотрите, какая кусачая. я люблю кусачих. их интереснее приручать.

[indent=2,1]  [indent=2,1] второй, в спортивных штанах, подошел сбоку и вдруг резко дернул лампу из рук роуэн. она не ожидала, не успела среагировать — лампа выскользнула из пальцев, упала на асфальт и погасла, разбившись вдребезги. темнота навалилась мгновенно, густая, липкая, почти осязаемая. остался только тусклый свет далекого фонаря, до которого было метров двадцать, и он почти ничего не освещал.

[indent=2,1] — лампочку разбили, — сказал тот, что в капюшоне, впервые подав голос. хриплый, низкий, будто из бочки. — теперь ты наша, золушка. без света не убежишь.

[indent=2,1]  [indent=2,1] роуэн почувствовала, как руки лысого ложатся ей на плечи. грубо, уверенно, сжимая пальцы так, что хрустнула ткань толстовки. она дернулась, попыталась вырваться, но он держал крепко, а второй уже подходил с другой стороны, скалясь в темноте белыми зубами.

[indent=2,1] — не дергайся, маленькая. мы не обидим, если будешь умницей. просто постоим, поговорим...

[indent=2,1]  [indent=2,1] его рука скользнула ниже, по спине, и это прикосновение обожгло роуэн хуже пощечины. внутри нее что-то оборвалось. страх, который сковывал тело ледяными оковами, вдруг трансформировался, переплавился в нечто другое. горячее. обжигающее. текущее по венам вместо крови.

[indent=2,1]  [indent=2,1] она почувствовала это каждой клеткой — как кровь закипает, как зубы начинают ныть где-то глубоко в деснах, как мир вокруг становится чётче, резче, прозрачнее. запахи ударили в нос с такой силой, что закружилась голова: пот этих парней, дешёвый табак, въевшийся в их куртки, и что-то ещё — страх. их собственный страх, которого они ещё не осознали, но который уже пробивался сквозь их бычий гонор тонким, кисловатым запахом.

[indent=2,1]  [indent=2,1] внутри неё зарычало. буквально. низко, глубоко, откуда-то из самой середины существа, где кончается человеческое и начинается что-то древнее, дикое, не знающее ни жалости, ни сомнений.

[indent=2,1] — руку убери, — сказала она, и голос её изменился. стал ниже, глубже, в нём появилась вибрация, от которой у собак поджимаются хвосты, а у людей холодеет внутри. — пока я считаю до трёх. раз.

[indent=2,1]  [indent=2,1] лысый замер. рука его застыла на её спине, не убираясь, но и не двигаясь дальше. в глазах мелькнуло недоумение, смешанное с внезапной, острой тревогой.

[indent=2,1] — ты чё... — начал он. — два.

[indent=2,1]  [indent=2,1] второй, что стоял сбоку, попятился. сам не понимая почему. просто ноги понесли его назад, подальше от этого голоса, от этих глаз, которые вдруг перестали быть человеческими.

[indent=2,1] — слушай, детка, может, мы... — ТРИ.

[indent=2,1]  [indent=2,1] и в этот момент, когда зверь внутри роуэн уже расправил плечи, готовясь выпрыгнуть наружу, когда воздух вокруг зазвенел от напряжения, когда лысый наконец отдёрнул руку, будто обжёгшись, — в этот момент из темноты донеслось то, что заставило всех замереть.

[indent=2,1]  [indent=2,1] шаги.

[indent=2,1]  [indent=2,1] тяжёлые, уверенные, быстрые. не те шаги, которыми ходят жертвы. шаги хищника. шаги того, кто знает, куда идёт и зачем. они приближались со стороны складов, и в них чувствовалась такая сила, такая неумолимость, что даже ветер, казалось, стих, прислушиваясь.

[indent=2,1]  [indent=2,1] лысый обернулся на звук. второй замер, разинув рот. третий, в капюшоне, сделал шаг назад, в темноту, готовясь раствориться в ней при первой необходимости.

[indent=2,1]  [indent=2,1] а роуэн стояла, прижавшись спиной к борту пикапа, и сердце её колотилось где-то в горле, и кровь всё ещё кипела, и зверь внутри рычал, требуя выхода, но что-то в этих шагах

заставило даже его

замереть в ожидании.

[indent=2,1]  [indent=2,1]  осенний ветер гнал по пустынной дороге сухие листья, и они кружились в призрачном свете одиноких фонарей, как души тех, кто когда-то здесь заблудился и так и не нашел дороги домой. роуэн вела старый отцовский пикап — рычащий, прожорливый зверь с облупившейся краской на боках и кузовом, в котором когда-то возили доски, а позже — её детские велосипеды и мешки с картошкой с дачи. машина пахла бензином, его руками и бесконечными вечерами, проведенными в гараже, где она подавала ему ключи, а он учил ее слушать мотор сердцем, а не ушами. пикап урчал низко, басовито, будто большой ленивый пёс, который знает только одного хозяина, но позволяет себя гладить и дочери.

[indent=2,1]  [indent=2,1] на ней была та самая толстовка, которую отец когда-то купил на распродаже — огромная, серая, с капюшоном, в котором можно было спрятаться целиком, как черепаха в панцире. толстовка пахла домом, стиральным порошком и им, потому что он иногда надевал ее, когда выходил во двор перекурить, а потом забывал повесить обратно. джинсы, уже вытертые на коленях, и старые кеды, которые помнили тысячу километров, пройденных рядом с ним. она любила эту одежду за то, что в ней можно было быть невидимой, можно было раствориться в темноте, можно было просто быть собой — девчонкой, которая чинит машины и боится признаться себе, что иногда ей тоже хочется быть слабой.

[indent=2,1]  [indent=2,1] до дома оставалось минут двадцать, может, чуть больше, если светофоры будут милостивы. дорога тянулась вдоль промзоны, где днем копошились люди, а по ночам затихало всё, кроме ветра и редких машин, проносящихся мимо с таким равнодушием, будто пассажиры внутри них уже давно разучились замечать что-то кроме собственных мыслей.

[indent=2,1]  [indent=2,1] роуэн возвращалась от сары. сара — это отдельная вселенная, сотканная из громкого смеха, разбросанных по комнате фломастеров и способности влюбляться в новых мальчиков каждую неделю с такой искренностью, будто каждый раз — впервые. сегодня они корпели над проклятым проектом по химии, и сара ныла, закатывала глаза и жаловалась, что «эта формула выглядит как современное искусство, роуэн, я не понимаю, почему мы не можем просто нарисовать плакат про любовь?». роуэн только качала головой, пряча улыбку в уголках губ, и терпеливо объясняла про валентности и связи, хотя внутри уже копилась та самая усталость, которая приходит после долгого дня, когда хочется только одного — зарыться лицом в подушку и провалиться в сон.

[indent=2,1]  [indent=2,1] сара, как всегда, проводила ее до двери, обняла напоследок своими тонкими, цепкими руками и прокричала вслед: «напиши, как доедешь! я буду волноваться!». роуэн махнула рукой, мол, всё будет хорошо, и нырнула в темноту, в холод, в шум мотора, который на первой минуте показался ей родным и успокаивающим.

[indent=2,1]  [indent=2,1] а теперь, спустя полчаса, этот же мотор начал издавать звуки, от которых у любого механика свело бы скулы. роуэн почувствовала это раньше, чем услышала — каждой клеточкой тела, каждой порой, въевшейся в память запахом отцовского гаража. что-то было не так. что-то дрожало, надрывалось, хрипело, будто пикап простудился на этом осеннем ветру и теперь кашлял, пытаясь выплюнуть застрявшую в горле кость.

[indent=2,1] — ну давай, старичок, — шепнула она, поглаживая руль, как гладят испуганное животное. — потерпи немного, осталось совсем чуть-чуть. дома согреемся, я тебе масла налью, обещаю.

[indent=2,1]  [indent=2,1] но пикап не слушался. дернулся раз, другой, третий — и затих. прямо посреди пустынной дороги, в окружении темных силуэтов заброшенных складов и фонарей, которые горели через один, будто кто-то специально выключил свет там, где он нужнее всего.

[indent=2,1]  [indent=2,1] роуэн выдохнула. медленно, глубоко, как учил отец: «когда паникуешь, дочь, ты уже проиграла. сначала подыши, потом думай». она подышала. посчитала до десяти. вылезла из кабины в холод, который сразу же вцепился в кожу тысячами ледяных иголок. ветер тут же забрался под толстовку, затанцевал на спине ледяными пальцами, и она поежилась, плотнее запахивая капюшон.

[indent=2,1]  [indent=2,1] достала из кузова подвесную лампу — ту самую, которую отец когда-то приладил специально для нее, чтобы могла смотреть, как он колдует над мотором, и не сидеть в темноте. лампа зажглась тусклым, теплым светом, выхватив из ночи кусок железного нутра, заляпанного маслом и временем.

[indent=2,1]  [indent=2,1] роуэн склонилась над мотором, и свет лампы упал на ее лицо, высветив сосредоточенные глаза и губы, шевелящиеся в беззвучном монологе. капюшон съехал на затылок, открыв ветру доступ к шее, но она не замечала холода — она была в своей стихии, в железных внутренностях, где каждый проводок и каждая гайка говорили с ней на понятном только им языке.

[indent=2,1] — так, дружок, что у нас тут? — прошептала она, вглядываясь в переплетения проводов и шлангов. — аккумулятор вроде жив, искра есть... бензин? бензин должен быть, я же заливала на заправке у смита, а он никогда не обманывает...
она потрогала провода, идущие к катушке зажигания, и один из них качнулся в руке с подозрительной легкостью.

[indent=2,1] — ах ты ж... — выдохнула она, поняв проблему. клемма окислилась, контакт пропал, и мотор просто не получал команду «заводись». ерунда, в общем-то. для нее — ерунда. для кого-то другого — конец света. для роуэн — пять минут работы, если бы под рукой была наждачка или хотя бы пилочка для ногтей, чтобы зачистить контакт.

[indent=2,1] — ну и где я тебе сейчас найду... — бормотала она, роясь в карманах в поисках хоть чего-то острого, металлического. — папа бы сказал: «мелочь, ты же оборотень, когти выпусти и зачисти». смешно, пап. очень смешно.

[indent=2,1]  [indent=2,1] она улыбнулась своим мыслям, представив его лицо, и тепло разлилось в груди, на секунду перебив холод, въедающийся в пальцы. но улыбка погасла так же быстро, как и появилась, потому что в тишине ночи послышалось то, от чего внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

[indent=2,1]  [indent=2,1] шаги. несколько пар шагов. тяжелые, вразвалочку, с хрустом гравия под подошвами. и голоса — низкие, ленивые, с той особенной интонацией, которая бывает у тех, кто чувствует себя хозяином положения и знает, что на безлюдной дороге в час ночи им никто не помешает.

[indent=2,1]  [indent=2,1] роуэн подняла голову и увидела их — трое, вынырнувших из темноты между складами, будто сама ночь выплюнула их из своей черной утробы. высокий, с бритой головой, блестящей в свете фонаря, как начищенный ботинок. второй — пониже, в спортивных штанах и куртке нараспашку, хотя холодно было так, что зубы стучали. третий — в капюшоне, надвинутом глубоко на лицо, так что видны только челюсть, двигающаяся, будто он жует жвачку, и глаза — пустые, как у рыбы на прилавке.

[indent=2,1]  [indent=2,1] сердце пропустило удар. потом еще один. потом забилось где-то в горле, часто-часто, как птица, попавшая в силок.

[indent=2,1] — о-па, — протянул лысый, и голос его прокатился по пустой дороге, как камень по жестяной крыше. — смотрите, ребята, у нас тут ночная фея сломалась. чинит свою карету, чтобы успеть до полуночи. только карета у неё что-то старая, дырявая.

[indent=2,1]  [indent=2,1] второй хмыкнул и сплюнул на асфальт. темный плевок расплылся на сером бетоне, как грязное пятно.

[indent=2,1] — фея, говоришь? что-то феи нынче не модные пошли. в толстовках, без косметики. может, она вообще Золушка? Золушка, ты туфельку не теряла?

[indent=2,1]  [indent=2,1] роуэн выпрямилась. лампа в руке чуть дрогнула, и свет качнулся, вычерчивая на асфальте причудливые тени. она сжала металлическую ручку крепче — так, что побелели костяшки. внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью, но она заставила себя дышать ровно, как учил отец.

[indent=2,1] — помочь хотите? — спросила она, и голос прозвучал на удивление спокойно, хотя в горле стоял ком размером с кулак. — если нет — проходите мимо. я справлюсь сама.

[indent=2,1]  [indent=2,1] лысый шагнул ближе. ухмыльнулся, обнажив ряд не самых чистых зубов, желтоватых в свете фонаря.

[indent=2,1] — справится она... слышали? самостоятельная какая. а мы помочь хотим. правда, пацаны? проводить девушку, чтобы не страшно было. тут место глухое, мало ли кто нападет.

[indent=2,1] — я сказала — не надо, — роуэн сделала шаг назад, упершись спиной в борт пикапа. холодный металл холодил даже сквозь толстовку, и этот холод отрезвлял, не давал провалиться в панику. — отойдите.

[indent=2,1] — не надо так не надо, — лысый развел руками, изображая доброжелательность, но глаза его оставались пустыми и холодными, как зимнее небо. — мы просто постоим, посмотрим. интересно же, как феи машины чинят.

[indent=2,1]  [indent=2,1] второй шагнул ближе, обошел пикап сбоку, отрезая путь к водительской двери. третий остался стоять сзади, перекрывая дорогу в темноту. клещи. они смыкались вокруг нее медленно, но неумолимо, и роуэн чувствовала это каждой клеткой.

[indent=2,1] — слушай, красавица, — лысый сделал еще шаг. теперь между ними было меньше метра. она видела щетину на его щеках, мелкие шрамы на бровях, капли пота на лбу, хотя было холодно. — а чего ты такая дерганая? мы же по-хорошему. познакомиться хотим. поговорить. ты как девчонка ничего, симпатичная. в этой дурацкой толстовке даже сексуально смотришься.

[indent=2,1]  [indent=2,1] он протянул руку и дернул за край капюшона, стягивая его с головы. ветер сразу же вцепился в волосы, растрепал их, бросил в лицо холодные пряди. роуэн мотнула головой, откидывая волосы назад, и в глазах ее мелькнуло что-то такое, от чего лысый на секунду замер.

[indent=2,1] — не трогай, — выдохнула она, и в голосе ее прорезалось что-то новое — низкое, вибрирующее, предупреждающее. но они не услышали. или не захотели слышать.

[indent=2,1] — о, зубки показала? — лысый обернулся к своим, ища поддержки. — смотрите, какая кусачая. я люблю кусачих. их интереснее приручать.

[indent=2,1]  [indent=2,1] второй, в спортивных штанах, подошел сбоку и вдруг резко дернул лампу из рук роуэн. она не ожидала, не успела среагировать — лампа выскользнула из пальцев, упала на асфальт и погасла, разбившись вдребезги. темнота навалилась мгновенно, густая, липкая, почти осязаемая. остался только тусклый свет далекого фонаря, до которого было метров двадцать, и он почти ничего не освещал.

[indent=2,1] — лампочку разбили, — сказал тот, что в капюшоне, впервые подав голос. хриплый, низкий, будто из бочки. — теперь ты наша, золушка. без света не убежишь.

[indent=2,1]  [indent=2,1] роуэн почувствовала, как руки лысого ложатся ей на плечи. грубо, уверенно, сжимая пальцы так, что хрустнула ткань толстовки. она дернулась, попыталась вырваться, но он держал крепко, а второй уже подходил с другой стороны, скалясь в темноте белыми зубами.

[indent=2,1] — не дергайся, маленькая. мы не обидим, если будешь умницей. просто постоим, поговорим...

[indent=2,1]  [indent=2,1] его рука скользнула ниже, по спине, и это прикосновение обожгло роуэн хуже пощечины. внутри нее что-то оборвалось. страх, который сковывал тело ледяными оковами, вдруг трансформировался, переплавился в нечто другое. горячее. обжигающее. текущее по венам вместо крови.

[indent=2,1]  [indent=2,1] она почувствовала это каждой клеткой — как кровь закипает, как зубы начинают ныть где-то глубоко в деснах, как мир вокруг становится чётче, резче, прозрачнее. запахи ударили в нос с такой силой, что закружилась голова: пот этих парней, дешёвый табак, въевшийся в их куртки, и что-то ещё — страх. их собственный страх, которого они ещё не осознали, но который уже пробивался сквозь их бычий гонор тонким, кисловатым запахом.

[indent=2,1]  [indent=2,1] внутри неё зарычало. буквально. низко, глубоко, откуда-то из самой середины существа, где кончается человеческое и начинается что-то древнее, дикое, не знающее ни жалости, ни сомнений.

[indent=2,1] — руку убери, — сказала она, и голос её изменился. стал ниже, глубже, в нём появилась вибрация, от которой у собак поджимаются хвосты, а у людей холодеет внутри. — пока я считаю до трёх. раз.

[indent=2,1]  [indent=2,1] лысый замер. рука его застыла на её спине, не убираясь, но и не двигаясь дальше. в глазах мелькнуло недоумение, смешанное с внезапной, острой тревогой.

[indent=2,1] — ты чё... — начал он. — два.

[indent=2,1]  [indent=2,1] второй, что стоял сбоку, попятился. сам не понимая почему. просто ноги понесли его назад, подальше от этого голоса, от этих глаз, которые вдруг перестали быть человеческими.

[indent=2,1] — слушай, детка, может, мы... — ТРИ.

[indent=2,1]  [indent=2,1] и в этот момент, когда зверь внутри роуэн уже расправил плечи, готовясь выпрыгнуть наружу, когда воздух вокруг зазвенел от напряжения, когда лысый наконец отдёрнул руку, будто обжёгшись, — в этот момент из темноты донеслось то, что заставило всех замереть.

[indent=2,1]  [indent=2,1] шаги.

[indent=2,1]  [indent=2,1] тяжёлые, уверенные, быстрые. не те шаги, которыми ходят жертвы. шаги хищника. шаги того, кто знает, куда идёт и зачем. они приближались со стороны складов, и в них чувствовалась такая сила, такая неумолимость, что даже ветер, казалось, стих, прислушиваясь.

[indent=2,1]  [indent=2,1] лысый обернулся на звук. второй замер, разинув рот. третий, в капюшоне, сделал шаг назад, в темноту, готовясь раствориться в ней при первой необходимости.

[indent=2,1]  [indent=2,1] а роуэн стояла, прижавшись спиной к борту пикапа, и сердце её колотилось где-то в горле, и кровь всё ещё кипела, и зверь внутри рычал, требуя выхода, но что-то в этих шагах

заставило даже его

замереть в ожидании.

сам морфей не является воином. учёный до мозга костей, за скелетом которого прячется противоречивый, сбивчивый дух. за внешней организованностью, за педантично выстроенной структурой покоя мечется страсть к постоянным переменам и к тому, чтобы рваться к новым вершинам, спотыкаясь лишь о самонадеянность и о гордыню. неугомонное желание переступить нормы и устои, расширить границы своего сознания, найти свободу от оков разума — всё скрыто за пониманием того безумия, которое его ждёт после лишнего шага.

берлин стал колыбелью, что утоляет болезненную тягу. пока вокруг бушует война, морфей воздвигает жёсткую, ограниченную стену между собой и накалом, пропитывающим город. для него происходящее здесь — исследование мифа, что извращённая человеческая природа изрыгает из себя в попытке объяснить мир собственным возвышением над себе же подобными. пока вокруг шумела война, он работал так, будто и его время на исходе. бог снов забывал о сне неделями, но глаза его горели не сумасшествием, а той чистотой фокуса, с которой смотрят на мир те, кто узрел нечто, недоступное остальным. его одержимость этим периодом и этим явлением, этими людьми и тем, как глубоко они могут зайти в своей слепоте, являлась не грубой, а отточенной — как алмаз, который режет стекло, не замечая, что ранит себя. в этом стремлении к абсолютному знанию было что-то от древних мистерий, где посвящение требовало жертвы. и жертва приносилась — не на алтарь науки, но во имя той самой чистоты, которую учёные пытались постичь, не замечая, как у самих сгнивают мысли. морфей слушал рассуждения о нордической душе и солярных символах, о великих целях о переоткрытых тайнах древнего, и ему казалось, что он слышит

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤсон
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤцелого
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤнарода.

сон, который пытается стать явью. красивый. но жестокий. был ли этот сон настоящим? за ним — квартиры, где люди говорят шёпотом, где у радио выкручивают громкость, чтобы заглушить собственные мысли, где на улицах перестают играть в войну, когда понимают, что она уже здесь, за порогом. солдатам снится, что они дома, перед мгновением, когда проснутся в казарме, зная, что в следующий раз уснут на земле. женщинам снится голос, которого больше не услышат. детям снится, что всё кончилось, и можно выйти на улицу без страха. люди, которым снится, что они на другой стороне — с теми же лицами, теми же именами, той же тоской.

морфей не делит сны на «свои» и «чужие». находясь физически на территории одной из сторон, вкладываясь в науку, поддерживающую безжалостное самоистребление, каждое мгновение он слышит отзвук чужого страха в собственном сознании. и исход этих лет ему понятен с самого начала. всё рано или поздно придёт к завершению. от того он и не меняет своё ремесло: каждый сон принадлежит только тому, кто его видит, оставаясь вне идеологий.

природа морфея — тьма. если свет и появляется, то привносит в эту тьму сумерки с оттенками серости: серой морали, серых зон ответственности. в момент он видит столько сознаний, что не придумали такого наименования для числа. пожалуй, лишь число грэма сравнится. каждое из них — уникально. но большинство из них — мимолётно. он отстранён от них настолько, насколько позволяет сама его природа, сотканная из человеческих эмоций. свет аполлона же озаряет каждого, кто попадает под его лучи. мог ли он испепелять? чаще, чем казалось. но отнимать заслугу, когда дело касатся искусства? настолько живой, настолько полный, что это передаётся другим, аполлон зажигает не только солнце, но и тех, кто рядом с ним. часто для морфея, который часто чувствует себя пустым, который складывает себя из чужих снов и ожиданий, это кажется почти невозможным. не то, чтобы он хотел таким быть — но и он не мог бы не уважать этот дар. свет не может не гореть, даже когда его пытаются погасить.

наверное, у них, имеющих общую страсть к познанию, могло бы быть больше общего, если бы он сам был другим. если бы и умел гореть, а не только тлеть. если бы мог позволить себе быть ярким, не теряя себя.

эти мысли проходят быстро. он научился не желать того, что не дано, когда раз за разом бился о стены киммерийской пещеры в попытках себя обрести.

сейчас же он и вовсе думает не столько об аполлоне, сколько об афине. она — опора. даже когда мир трещит по швам, даже когда её собственная стратегия имеет изъяны, она остаётся прямой, держит равновесие там, где другие давно бы упали. морфей состоит из отражений, умея быть кем угодно и никем одновременно; сейчас он смотрит на неё, и будто бы сам становится спокойнее, прямее, сила наполняет и его движения. но в её снах он видел то, что она прячет за броней: усталость от вечной ответственности, страх не успеть, не додать, не защитить. за победным лавровым облачением он видит и нежность, которую она бережёт для немногих. для него афина — не просто богиня войны в том смысле, какой вкладывают в это слово люди. он видит в ней архитектора битв: того, кто строит не стены, а пространство, в котором можно победить, не разрушая себя. та мудрость, которую она воплощает, ему не доступна.

упоминание икелоса вызывает на губах морфея дрогнувшую улыбку. он коротко усмехается, облокачиваясь на подлокотник, вновь подкручивает бокал в руках. где брат сейчас? их связь доносит лишь отголосок бунта, но всё ещё жива, и морфею этого достаточно, пока он занят здесь своими делами. афина наверняка видит того чаще... даже учитывая то, что фобетор всегда к той относился уважительно, усмиряя свою пылкую натуру. морфей уверен: его визиты к войне оставляют лишь тень от хулиганства, а не разбережённое сознание и разбитую душу. от того-то афина будет рада им вдвойне: способные подарить хоть немного покоя, они оба её берегут. пускай и покой от икелоса приходит после того, как он сам пропадает из виду.

афина продолжает говорить, а морфей цепляет взглядом опустевший бокал — из почтительности выдерживает паузу, прежде чем плавно подняться и под тихий, спокойный смех вновь тот наполнить. джин плещется под шампанским, смешивая аромат и вкус; шампанское обещает праздник. джин напоминает, что за каждым праздником следует утро. вместе держат равновесие: слишком много игр — и ты утонешь в сладости, слишком много можжевеловой горечи — и забудешь, зачем вообще поднял бокал. пропорции, выдержанные морфеем, добавляют в лёгкость горечи — как правда, которую примешивают к сладкому сну, но волей своей снотворческой руки он оставляет голову ясной.

он слышит заверение о сторонах, и бросает быстрый взгляд — в том и интерес, и задумчивое удивление. не от того, какая позиция принята, а от того, что и правда на долю мгновения представляет афину, ряженую в одежду советов. картинка кажется такой нелепой — могла бы она, ведущая за собой богов, опуститься до той войны, которая идёт на земле сейчас? вне зависимости от сторон. во всем своём ужасе, во всем своем страхе, на вкус морфея, эта война вовсе не для богов. кровавая людская песочница. то, что в неё затесался арес, он понять может. но она?

морфей ставит бокал перед афиной.

— для меня эта война — не предмет моральной оценки, — он отступает, вновь опускаясь в кресло и протягивая руку уже к своему french 75. — она — источник уникальных, невоспроизводимых данных. таких, которые нельзя получить в лаборатории в обычных для человечества условиях, и которые недоступны богам в силу того, как мы видим мир, —морфей переводит взгляд к окну. пластинка затихает, но на сей раз он не стремится вставать, голос звучит в тишине. — в мирное время сны людей… пластичны. они отражают бытовые страхи, мелкие желания, то, что можно унять парой разговоров, парой сеансов или бутылкой вина. война снимает эти слои, оголяя то, что лежит под социальными масками — ту самую природу, которую и философы, и учёные пытаются описать тысячелетиями, и которую, наверное, никогда не смогут до конца понять.

он возвращает взгляд к войне, и теперь в его взгляде нет тепла — только холодное, почти хирургическое любопытство.

— цели, расы, безумие законов... я слышу здесь каждый день, как люди об этом говорят, я вижу, как они об этом думают. меня интересует, как эти идеи прорастают в сны. как они меняют структуру страха, как создают новые архетипы, мифы и концепции. для меня германия сейчас — это эксперимент. самый масштабный из тех, что я наблюдал. и я не могу позволить себе отворачиваться только потому, что мне, может быть, не нравится гипотеза, — он делает глоток, ставит бокал на стол, следит за тем, как капли стекают по стеклу.

кажется, в его голосе нет никакого признания в том, что на самом деле гипотеза не по душе. но в дальнейших словах нет и капли лукавства.

— учёный не выбирает объект исследования по принципу симпатии. он изучает то, что есть. здесь — уникальный случай: государство, которое сознательно конструирует миф, внедряет его в сознание, делает его основой существования. я наблюдаю за его работой изнутри и наблюдаю, как он меняет людей. как он делает из них то, что они потом не смогут простить себе без громадной порции самообмана. ты говоришь о бессмысленности, но для меня нет бессмысленных данных. есть только те, которые я ещё не успел обработать. когда эта война кончится — а она кончится скоро, мы оба это знаем, — останутся не только руины и сожжённые книги. останется знание о том, как работает человеческое сознание на пределе. как оно принимает абсурд за истину. как оно ломается. как оно выживает. возможно, когда-то это знание о выживании понадобится и очеловеченным богам. сколько из нас помнят, какая была жизнь века назад, когда люди не знали технологического прогресса? впрочем, — он коротко усмехается. — вряд ли я смогу стать великим просветителем. наверное, это цинично, но я получаю удовольствие лишь от того, что могу быть частью текущего этапа истории.

он вновь тянется к бокалу.

— ты спросила, что я думаю об этой войне. я думаю, что это самый богатый материал за последние сто лет, и что я не имею права его упустить. но как ты определила бы ту грань, где исследование перестаёт быть оправданием, а становится соучастием?