Голос Влада, тяжелый, точь-в-точь как у его отца, никак не утихал – эхо их громкой ссоры было все еще звонким. Повздорили они – ничего, казалось бы, необычного, ведь без брани с Ольгимским Мария будто бы и вовсе общаться не умела. Но в этот раз что-то было иначе. Он ее не боялся. Он был ею разочарован. Пытался сказать, что играть с человеческими жизнями забавы ради, нашептывая Александру на ухо имена тех, кто сойдет за добровольцев, – даже для нее слишком; особенно в их незавидном положении: на пороге полного карантина, без необходимых средств для борьбы с заразой. Но Мария этого слышать не хотела, а когда поняла, что, возможно, ошибается, что, возможно, и вправду заигралась, – растерялась. Подумала сначала, мол, «не Ева ли заразила» ее переживаниями пустыми? Но потом поняла.
 
Не страхом и не волнением она была ведома – интересом, что зудел в груди, что назойливым писком звенел в ушах, складываясь в звуки имени столичного доктора. Данковский для нее – хитрая головоломка, запертая на ключ шкатулка, которая манит и притягивает взгляд: что скрыто за этой резной крышкой? Какие мысли бродят в его непокорной голове? Что прячет он за желваками, гуляющими по скулам, когда кто-то вздумает ему перечить? Как он размышляет, как двигается и, самое важное для Каины, как собирается противостоять тому, чему даже Симон, вероятно, не смог?
 
Она ведь не только свою жизнь готова была Данковскому вверить, но и жизни других, столь ценных для нее людей.
 
С хитрым прищуром, но молча, внимала Мария каждому слову. Упрямство его – почти восхитительное, если бы не было таким раздражающим. Он сидел на кушетке, пытаясь сохранить остатки достоинства, граничащего со спесью (в этом они с Марией были особенно схожи), – но дрожь в руках и бледность лица, были куда красноречивее любых его слов. Сейчас уверения Данковского в том, что он не собирается умирать, звучали не больше, чем пустые обещания.
 
— Ты так и не ответил на мой вопрос, – неужто он действительно думал, что витиеватыми умозаключениями сможет запутать ее, усыпить бдительность и скрыть главное? И зачем? Не вездесущ взор Марии, но он простирается далеко за пределы Города, дальше сознания – что Данковского, что ее собственного. — Винишь Сабурова в том, что он полномочиями ради личного пренебрегает, а сам-то? — ее голос был холоден, а взгляд – насмешлив и жесток; за мгновение изменилась Мария в лице. — Я не просила тебя рисковать, – продолжала она, не давая ни слова ему вставить. — Я просила тебя сберечь. Скажи, как ты думаешь сдержать данное мне слово, если сам на ногах еле держишься? Какой толк от этих отчетов, если в них некому будет разбираться? – Мария не одергивает руку из его, но сжимает так сильно, что почти делает больно самой себе, и от этого только злее становится. Она позабыть успела, что способна чувствовать так много и так ярко.
 
Как он смеет ослушаться ее указа? Недооценивает, может, не воспринимает всерьез?
 
Раздумывала Мария недолго – тут же склонилась к нему ближе, так что между ними осталось лишь несколько сантиметров. Ее глаза впились в его взгляд, словно пытаясь пробраться через зрачок в самую душу. — Неразумно? — рассмеялась она Данковскому прямо в лицо. Протянула руку, костяшками пальцев коснулась его щеки и провела по ней вниз, словно жар его кожи собирая в свою ладонь. — Что может быть более неразумным, чем борьба с неизбежным? — сразу и не поймешь, что она имела в виду. Потеряла надежду так рано? Хотела задеть за живое, напомнить, что он только и делает, что бросает вызовы, противостоять которым твердо не может? Намерения Марии - туманны и беспорядочны; она, возможно, и сама не до конца понимает, что вытворяет. Не умеет она линии читать – только спутывать, в хаос порядок превращать.
 
Ее пальцы скользнули ниже, коснулись подбородка Даниила и слегка приподняли его лицо. Мгновение тишины – и она резко склоняется еще ближе, накрывает его губы своими в нахальном поцелуе, не оставляя возможности воспротивиться.
 
Незримая тонкая нить, протянувшаяся между ними с самой первой встречи, с самого первого дня, связала этим поцелуем их сознания воедино – пусть всего на несколько мгновений, но и этого было достаточно. Неудержимым потоком, жаром и вспышками огня, звоном бьющегося стекла и кипящей кровью, выплеснулось на Данковского то, что во снах Мария в ночь его прибытия видела. Ни одного четкого образа, но даже этого было достаточно.
 
Достаточно для того, чтобы Мария отпрянула резко, словно обжегшись. Она распахнула глаза и с ужасом поймала во взгляде Даниила промелькнувшие отголоски ее видений. Она не должна была позволить этому случиться.
 
Она ведь этого действительно не желала. Будет ли достаточно одного нежелания, чтобы поцелуй ее не стал проклятьем смертельным для Данковского?

Несмотря на распространённый стереотип о том, что подростковые группировки состоят преимущественно из мальчишек, девочек в таких формированиях тоже хватает. Мир одинаково жесток к детям обоих полов — и те, и другие, частенько оказываются на улице по самым разным причинам, и порой, встретившись с беспризорником на этих глухих к чужим бедам улицах, сложно угадать с первой попытки, кто скрывается под грязной мешковатой одеждой. Несмотря на то, что мать учила всегда защищать девочек и брать на себя ответственность за их безопасность, Леви успел повидать немало девчонок, которые научились драться раньше, чем говорить. Физически они действительно уступали мальчишкам, однако их хитрость, коварство и изобретательность сполна это компенсировали. Изабель — первая и пока единственная подруга Аккермана — совершенно на бойца не походила. Маленькая, щупленькая, с широкой улыбкой от уха до уха и наивным блеском в глазах… ей бы дома рассаживать кукол и плюшевых зверей за игрушечный чайный столик, а не воровать с прилавков яблоки и апельсины, но в этом и заключалась её сила. Посторонний никогда бы не заподозрил, что разгон от маленького безобидного котёнка до разъярённой пумы происходит за доли секунд, и вот уже твоя кожа чувствует холод лезвия, профессионально приставленного к горлу. Изабель никогда не смогла бы одолеть Льюиса в схватке один на один без подручных средств, но стоило дать ей в руки пару случайных предметов — и расклад на поле боя существенно менялся. Леви не знал, на что в действительности способна девочка, вступившаяся за него. Оценивать её, исходя исключительно из физических показателей, было бы ошибкой, ведь подобный подход и в его собственном случае не работал, однако времени для более глубокого анализа ни у кого из них не было. Отступить — единственное верное решение в условиях, когда ты совершенно не понимаешь, кто стоит подле тебя. У героев дешёвых телевизионных сериалов никогда бы не возникло таких проблем, они обычно быстро достигают синергии и бьются как единое целое, но реальные сражения не имеют с этим ничего общего. Леви знал — если он хоть немного ошибётся со своей оценкой, или такую ошибку допустит девочка, они точно пострадают. Рассчитывать на адекватность Льюиса не приходилось, а принципиальная гордость переоценена.

Молча кивнув своей внезапной напарнице, которую дружки Льюиса вроде бы назвали Хисторией, Леви полез за ней следом, однако был пойман за ногу кем-то из противников. Это было ожидаемо, Аккерман и сам поступил бы точно так же. Застать врасплох не вышло, стащить с лестницы тоже. Леви держится крепко, стянуть себя вниз не позволяет, но лишний раз не дёргается — опасно. Одно неосторожное движение — и хватка ослабнет, допустить этого нельзя. Старая проржавевшая лестница мерзко скрипит и слегка раскачивается — болты, что крепят опоры к стене, давно и небрежно изгрызла коррозия. Может сломаться. Сильный и грубый рывок, несмотря на все усилия, почти приводит к падению. Перила холодные и скользкие, держаться за них тяжело, и, бросив на Винсента тяжёлый взгляд, полный разочарования, Леви резко дёргает ногой, прижимая её к тетиве лестницы так, чтобы тот уж точно ушиб свои пальцы. Пользуясь секундным замешательством противника, он повторяет движение ещё раз, и слышит как с глухим звоном костяшки бьются о мерзкую грязную сталь. Легко сдаваться он не собирался, даже если противником был Винсент, с которым до развала группировки отношения у Аккермана были тёплые, почти переросшие в крепкую дружбу. Винсент не был плохим человеком, его губили его же привязанности, и Льюис его верности, по мнению отколовшейся части группировки, совсем не заслуживал.

Возня с Винсентом отвлекала от посторонних мыслей, но одно Леви не мог не отметить — ему никто не помогал, и самого Льюиса поблизости не было, иначе они бы давно спустили его на землю. Это значило лишь одно — он ищет ту лестницу, по которой они собирались спуститься. Нельзя было допустить, чтобы он оказался наверху раньше, это зажмёт их в ловушку, единственным выходом из которой будет прыжок вниз. Выругавшись себе под нос, Леви сделал сильный рывок и зацепился за следующую ступень. Ему любой ценой нужно попасть на крышу раньше оппонента…
«...отодвинься в сторону!»
Что?
Леви бросает на Хисторию короткий взгляд, и, не мешкая, выполняет её просьбу, плотнее прижимаясь к перилам. Небольшая часть корма всё-таки попадает ему на спину и в волосы, вызывая у парнишки привыкшего к абсолютной чистоте, искреннее раздражение. Теперь, чтобы избавиться от запаха рыбы, ему придётся не единожды перестирать и одежду, и самого себя, но этот гениальный, пусть и мерзкий ход, резко меняет ситуацию на поле боя. Отплёвываясь и вытирая одной рукой глаза, Винсент ослабляет хватку и Леви, резким движением освободившись и совершенно не стесняясь, наносит точный удар многострадальной ногой в его лицо, отталкивая от себя бывшего товарища и быстро поднимаясь вверх. Замечая в руках девушки туфли, Леви вновь прижимается к перилам, не мешая им лететь к своей цели. Знакомый почерк. Мальчишки куда более прямолинейны и куда менее изобретательны в драках, видимо умение превращать в оружие что угодно — это базовая настройка всех девчонок.

Забравшись, наконец, на крышу, Леви бросил на Хисторию краткий взгляд и произнёс тихое «спасибо». Сухо, холодно, недружелюбно, но иначе он пока не умел, даже с самыми близкими оставаясь скупым на любые эмоции. Из всех навыков, которые родители пытались ему привить, именно навык межличностного общения был самым сложным для того, кто не привык к компании сверстников. Впрочем, Леви было чем его в сложившейся ситуации компенсировать. Льюис зашёл слишком далеко в своих угрозах ни в чём неповинному человеку, и пусть Аккерман выглядел равнодушным к чужим проблемам, он признавал протянутое чужими руками добро и умел быть за него благодарным. С силой ударив ногой у правого крепления последней ступени, Леви с громким хрустом отломал проржавевший металл от лестницы и, оторвав кусок своей футболки, перемотал тканью один из его концов. Улицы быстро научили его главной науке — грязный и ржавый металл опасен, даже небольшую нанесённую им рану нельзя воспринимать беспечно. Наспех созданная рукоять защитит его собственную ладонь от порезов, а судьба Льюиса была в этом контексте совершенно неинтересна. Леви не был благородным рыцарем на белом коне, готовым проявить снисхождение и понимание даже к злейшему врагу. Это были их разборки, и, вмешивая в это Хисторию исключительно для того, чтобы потешить своё эго и доказать всем свою силу, он опускался так низко, что ни одной протянутой руке его уже не достичь. Не нужно много смелости или силы, чтобы бороться с безоружным и не готовым к битве человеком, нужна лишь подлость и эгоизм. И потому, когда Льюис возникает на крыше соседнего здания вместе с оставшимися мальчишками, Леви смотрит не на него, а на его свиту, неловко переминающуюся с ноги на ногу за его спиной. Каково это было? Падать в бездну вслед за своим выжившим из ума «братом» и бороться за его ценности, а не за собственные?

— Ну вот и всё, бежать вам больше некуда, — спрыгивая с соседней, слегка возвышающейся крыши, насмешливо и угрожающе произносит Льюис, — а знаешь… здесь даже лучше! Никто ведь не будет искать виновных, если парочка детей, заигравшись, упадёт с крыши…
Леви никак не реагирует на провокацию, он и так прекрасно всё понимает. Падение отсюда, скорее всего, не смертельно, ведь это не очень высокое здание, однако грамотно нанесённые побои можно будет легко списать на естественную травму. Мальчишки позади Льюиса переглянулись. Происходящее им всё меньше и меньше нравилось. В отличие от их лидера они ещё помнили, что такое совесть, и помнили, как совсем недавно делили с Леви еду за одним столом. Человеческие взаимоотношения одновременно и очень хрупкие, и очень крепкие. Испортить их можно одной лишь фразой, но стереть яркие воспоминания не способно даже время.
— Выходит, у тебя наконец-то появился шанс… — равнодушно бросает Леви, хорошо понимая, что наступает на больное, подчёркивая тем самым, что без серьёзного преимущества тот бы никогда не победил. В глазах Льюиса считывается вспышка раздражения и злобы. Он старше, но эмоциональность и язык без костей делают его предсказуемым, вывести его из состояния равновесия можно одним лишь взглядом. С таким лидером у группировки не было шансов на выживание в преступном мире, где твои слабости всегда используют против тебя. Нельзя демонстрировать их, нельзя обнажать, но Льюис ничего с собой поделать не может, потому что ничего, кроме дешёвой гордости, у него нет.

Смотря на Леви с хорошо считываемой ненавистью, Льюис бросается в его сторону, пытаясь схватить за руку — в этом и заключается его ответ. В несдержанности ущемлённого человека, который борется не за благополучие и восстановление семьи, а за благополучие и восстановление собственного величия хотя бы в своих же глазах. Не может он простить окружающим то, что они пошли за каким-то мелким приблудным щенком, и себе этого простить тоже не может. Быть может, и стоило пожалеть этого утопающего, протянуть ему руку, но Леви лишь крепче перехватывает в руках обломок стали. Льюису уже протягивали руку помощи те, кто пришёл с ним сегодня на эти улицы, и он безжалостно тянул своих спасателей вслед за собой. Теперь они медлят, не знают, что делать. Помочь лидеру нельзя, ведь тогда это будет означать, что Леви прав и в одиночку Льюис не способен одолеть двух детей, давших ему преимущество в виде крыши. Помощь со стороны ущемит лидера ещё сильнее, заденет его и без того задетое самолюбие, а потому они пока лишь смотрят, тихо переговариваясь о чём-то, пока главарь безуспешно пытается схватить Леви. Аккерман прыткий и быстрый, путается под ногами и остаётся неуловимым как мелкая мышь. Моргнёшь — и он уже за спиной. Биться с этим куском железа неудобно, для того чтобы держать его крепко и ровно нужно две руки, а двуручным оружием они пользовались редко. Нож не сковывает движений, он легче и привычнее, но Леви всё равно удаётся нанести косой удар по правому бедру противника. Небольшой порез, неглубокий, но последствия от него могут быть страшными. Льюис, хорошо понимая это, ещё сильнее злится. У него нет права на поражение, иначе он потеряет последних людей, что ещё верят в его силу и признают его лидерство. Хватая Аккермана за рваный край его футболки, он резко дёргает его в сторону, пытаясь оттащить к краю крыши, но Леви не мешкает и небрежно взмахивает куском ступени, вынуждая Льюиса отпустить его и резко отойти в сторону. Он даже не замечает, что сражается один, одолеть наглеца — дело принципа. Знает, что бьется не просто с мальчишкой, который расколол их группировку, но с новым лидером. И пока старшие выясняют, кто будет новым хозяином этих улиц, Хисторию неожиданно и робко дёргают за край одежды. Это Винсент, поднявшийся по пожарной лестнице, смотрит на неё виновато и слегка затравленно.
— Уходи отсюда, я помогу тебе спуститься. Пожалуйста.
Он знал, что если Леви проиграет, Льюис их обоих с крыши сбросит, потому что жажда доказать своё право на авторитет была сильнее здравого смысла.