Асаф, беря на себя ответственность за ребенка, конечно, знал, что дети часто плачут: у него было четыре младших сестры, и он помнил, как ведут себя дошкольники. Но из воспоминаний почему-то совсем стерлось, почему они могут плакать. Хотя, может, дело не в том, что он что-то забыл, а в том, что в его время и в его стране детям, вышедшим из младенческого возраста, не позволяли устраивать такие театральные представления?
Мэдди подросла. Перестала будить его по ночам, начала ходить в горшок и говорить. Казалось бы, жизнь отца-одиночки должна стать чуточку легче, но где-то, видимо, Асаф просчитался, и легче не стало ничуть. Если раньше дочь плакала из-за голода, колик или просто так, то теперь - находила просто самые нелепые причины устроить истерику.
Асаф даже завел себе блокнот, чтобы записывать, по каким поводам она плачет. Изначально он заводил его для педиатра, но когда Мэдди подросла, он уже потерял свою актуальность. Асаф решил, что когда дочь вырастет, он как-нибудь подарит ей этот блокнот, чтобы прежде, чем заводить своего ребенка, она была готова регулировать конфликты подобного масштаба.
А конфликты случались регулярно.
Утро началось с того, что банан в кожуре не вкусный - она хотела сладкий и мягкий, а он горький и твердый! А когда Асаф начал его чистить, Мэдди заплакала, потому что хотела целый банан, а не почищенный! Затем Асаф добил ситуацию тем, что намазал арахисовую пасту не на ту сторону печенья (они были одинаковые).
Собираясь в садик, она плакала потому, что хотела пойти в купальнике, шарфике и резиновых сапогах на голую ногу, а отец же настаивал на теплом комбинезоне. В конце концов после почти получаса уговоров Асаф вздохнул и позволил ей дойти в ее модном луке до двери подъезда, послушав совета воспитательницы о том, что ребенок должен на своем опыте учиться на ошибках. На какое-то мгновение это, казалось, даже сработало: порыв холодного воздуха заставил Мэдди на секунду задуматься, а затем быстро побежать обратно к лифту. Правда, прозрение было не долгим - она зашла в лифт, вышла обратно, и снова попыталась открыть дверь. Не увидев за дверью ничего нового и вновь встретившись с порывом холодного воздуха, Мэдди заплакала - потому, что не могла открыть дверь в лето. В садик они опоздали.
Асаф не был педагогом, и не знал толком ничего о воспитании детей. Лишь интуитивно догадывался, что спорить с двухлеткой - дело гиблое, ругать ее - тем более. Оставалось только договариваться, пытаться ее на что-то отвлечь и ждать, когда же наконец-таки она перестанет добиваться седины в его волосах.
Вернувшись из садика, Мэдди твердо заявила - она уже взрослая и хочет открыть дверь сама! Правда, дотянуться до замка она не могла. И не разрешила себя подсадить. Им пришлось возвращаться на парковку к машине за раскладным стулом - слава Аллаху, он в машине был, а то пришлось бы стучаться по соседям. Забравшись на стульчик, Мэдди еще минут двадцать ковырялась с ключами, пытаясь вставить их в замочную скважину и сделать нужное число оборотов. Асаф терпеливо сидел на полу подъезда, уткнувшись лицом в колени, и ждал, когда же это наконец-то закончится.
Когда они смогли попасть в квартиру, Асаф был готов звонить няне и просить у нее пощады приехать в этот предпраздничный день по двойной оплате, потому что чувствовал, что если день будет заканчиваться в том же духе, в котором он начинался, нервы уже сдадут.
Переодев и накормив ребенка (даже без единой ее слезинки!), Саф сходил в душ с желанием если не утопиться, то хотя бы немного прийти в себя. Холодная вода и вправду немного освежила.
А затем Мэдди увидела в мультике, как сова готовит оладьи, и тоже захотела оладьи. Только вот не есть, а, как сова - приготовить. Шайтан побрал бы эти мультики...
Когда Саф достал молоко, муку и яйца, Мэдди строго отодвинула отца от стола. Поставила себе стульчик, и следующие пятнадцать минут Асафу оставалось только терпеливо наблюдать, как двухлетка то заливает кухню молоком, потому что бутылка оказалось слишком тяжелой для детский ручек, то рассыпает муку по всему столу, то роняет яйца. Но она делала это так сосредоточенно и спокойно, что вмешиваться он не смел. В конце концов, никакие продукты не стоят сегодня тишины и спокойствия.
Что-то из ингридиентов все-таки оказалось в миске и осталось только объяснить Мэдди, как замешать это подобие теста. Но вдруг в дверь постучали...
- Добрый вечер, - лицо гостя оказалось смутно знакомым. Кажется, это был сосед - Асаф видел его мельком пару раз.
- Добрый вечер, - ответил Саф с той вежливой натяжкой, которая возникает у человека, у которого на кухне прямо сейчас пытаются слепить оладьи из сырого хаоса, а на предрождественский клининг у него бюджет не заложен. Он стоял в домашней одежде, розовом фартуке с Братц (Мэдди выбирала!), босиком, с закатанными рукавами и весь в муке и яичном белке.
- Прошу прощения, если шум вам помешал, - быстро протараторил он.
Внутри квартиры что-то звякнуло - вероятно, миска скатилась с края стола. Асаф сохранил лицо невозмутимым и по возможности приветливым.
Сосед что-то сказал про пирог. Асаф моргнул.
– О. Благодарю, Сэм, – сказал он, и уголки его рта дрогнули - то ли в благодарности, то ли в истерике. – Асаф Назир Аль-Мавали, приятно познакомиться. Заходите… если не боитесь стать свидетелем кулинарной бойни.
Не дожидаясь, пока гость разуется, Саф уже тянулся к тумбе у входа: вытащил оттуда почти новые домашние тапочки (бабушка прислала - "а вдруг гость") и молча поставил рядом с мужчиной, забрав у него из рук пирог с тем выражением лица, которое могло означать как "спасибо большое", так и "я держусь из последних сил".
Асаф кивнул, развернулся и быстрым шагом ушел вглубь квартиры - нужно было срочно проверить, что именно Мэдди уронила со стола и справится ли с масштабом бедствия обычная швабра.